Глава 2. Хрупкие мосты

Питер простоял на балконе, кажется, целую вечность. Время потеряло свою привычную упругость, растянулось и замедлилось, как тягучий мёд. Он не чувствовал ледяного ветра, который рвал его волосы и заставлял тонкую ткань худи прилипать к телу. Он не чувствовал ничего, кроме оглушительного гула в собственной голове, где сталкивались и взаимно уничтожались целые миры. Шесть лет. Дочь. Мэй. Имена и цифры кружились в нем бешеным вихрем. Он пытался пристроить их к своей жизни, к тому, что он знал о себе, и ничего не получалось. Это была чужая, не его биография. Он мысленно пролистывал последние шесть лет, пытаясь найти зазор, куда можно было бы втиснуть этот чудовищный факт. Битва с Кингпином. История с Демонами. Смерть тёти Мэй. Падение Отто. Воссоединение с Мэри Джейн. Война с Гарри. Кома и скорая смерть Гарри. Майлз. Кома Майлза. Измена Мэри Джейн. Всё это время, пока его жизнь превращалась в кромешный ад, где-то здесь, в этом тёплом, уютном гнезде, подрастала его дочь. И он ничего не знал. Гнев был первой и самой естественной реакцией. Гнев на Фелицию, такую всепоглощающий, что ему хотелось разнести всю эту хрупкую, прекрасную квартиру вдребезги. Он представлял, как его кулак пробивает стекло панорамного окна, как он крушит эту идеальную картинку семейного счастья, которое она построила на фундаменте его неведения. Он снова и снова переживал их последнюю встречу, тот разговор на мосту, где она солгала ему о «сыне». Как он тогда рылся в её деле, пытаясь найти следы несуществующего мальчика, чувствуя себя одновременно и предателем, и дураком. И всё это время настоящая тайна, его дочь, была так близко. Но под этим гневом, как холодное, твёрдое дно под бушующими волнами, лежало что-то иное. Чудовищное, невыносимое осознание. Он был отцом. Всё, что он когда-либо делал, все его поступки, вся его боль — всё это теперь имело другой, новый, невероятный вес. Он был не просто Питером Паркером, неудачником и носителем проклятия. Он был отцом маленькой девочки по имени Мэй. Это осознание не отменяло боли, не стирало гнев. Оно приходило поверх них, как новый, незнакомый геологический слой, ложащийся на старые породы. Он сжал перила так, что металл под его пальцами застонал. Перед его глазами встал образ Майлза, лежащего в больнице. Он подвёл его. Он не смог защитить своего ученика. А теперь… теперь у него была дочь. Сможет ли он защитить её? Или его проклятие коснётся и её? Страх, холодный и липкий, пополз по его спине. Может, Фелиция была права? Может, она, в своём уродливом, эгоистичном решении, действительно пыталась оградить ребёнка от него? От его мира, полного боли и потерь? Он услышал тихий скрип двери. Он не обернулся, но всем существом почувствовал её присутствие. Фелиция вышла на балкон и остановилась в паре шагов от него, не решаясь приблизиться. Молчание между ними было густым и тяжёлым, его можно было резать ножом. — Я… я принесла тебе это, — её голос прозвучал тихо и неуверенно. Он обернулся. В её руках была чашка дымящегося какао. — Тебе должно быть холодно. Он молча взял чашку, ощущая её тепло через керамику. Его взгляд упал на её руки. Ни колец, ни следов от них. Только тонкие, почти невидимые шрамы — наследие её прошлой жизни. — Зачем? — наконец произнёс он, и его голос прозвучал хрипло и устало. Он смотрел не на неё, а на город. — Зачем ты привела меня сюда сейчас? Почему не три года назад? Не шесть? Он услышал, как она перевела дух. — Потому что я была трусихой, Питер. Потому что я думала, что смогу сделать это одна. Что я должна сделать это одна. Я построила эти стены, создала эту иллюзию нормальной жизни… и я думала, что этого достаточно. — Она сделала паузу, и он почувствовал, как её слова повисают в холодном воздухе. — Но это не так. Она… она начинает задавать вопросы. Сложные. «Почему у других детей есть папы, а у меня нет?», «Почему мой папа не живёт с нами?». И у меня не было хороших ответов, Питер. Только ложь. А я не хочу лгать ей. Я устала от лжи. — А мне ты лгала с лёгкостью, — отрезал он, и гнев снова поднялся в нём. — Ты строила свою «нормальную жизнь» на лжи мне в лицо. Ты смотрела на меня, когда я был сломлен, когда я хоронил тётю Мэй, когда я пытался спасти этот проклятый город, и ты ничего не сказала. У тебя был шанс. Много шансов. — Я знаю! — в её голосе вновь прорвалась боль, и это заставило его на мгновение замолчать. — Я знаю, Питер! И я буду жить с этим до конца своих дней. Но тогда… тогда я видела, что с тобой происходит. Ты терял всё. Ты был на грани. И я… я боялась, что стану тем последним грузом, который тебя сломает. Я боялась, что наша дочь станет для тебя не радостью, а ещё одним ярмом на шее. Ещё одной причиной для чувства вины. — Она замолчала, и он услышал, как она сглотнула слёзы. — А ещё я боялась за неё. Мой мир… он не был безопасным. Твой мир — тем более. Каждый твой враг, каждый сумасшедший в маске… они могли прийти за ней. Я хотела оградить её от всего этого. Создать для неё то, чего у меня никогда не было. Тишину. Покой. Нормальность. — Скрывая её от собственного отца? — он наконец повернулся к ней, и его глаза, полные боли и гнева, встретились с её синими, залитыми слезами. — Разве это нормальность, Фелиция? Разве это не самое жестокое, что ты могла сделать? И ей, и мне? — Да! — выдохнула она, и слёзы, наконец, потекли по её щекам. Она не пыталась их смахнуть. — Да, это жестоко. И да, я была эгоистичной и трусливой. Я смотрю на тебя сейчас и понимаю, как ужасно была неправа. Но я не привела тебя сюда, чтобы оправдываться. Я привела тебя сюда, потому что… потому что я тоже устала. Я устала быть одной. Я устала просыпаться ночью от её криков и понимать, что некому помочь. Я устала от этого страха. И я смотрю на неё и вижу тебя. С каждым днём всё больше. И я понимаю, что краду у неё отца. Так же, как когда-то у меня украли моё детство. Я не хочу быть таким же человеком. Он молчал, глядя на неё. На эту новую Фелицию — уязвимую, раскаявшуюся, сломленную. Он видел искренность в её глазах. Видел ту самую боль одиночества, что знал слишком хорошо. Их молчаливый поединок длился ещё несколько минут, наполненных лишь звуками города и её прерывистым дыханием. — А ещё... — Фелиция будто хватала ртом воздух, боясь задохнуться — я устала бороться с правдой. Лгать не столько другим, но самой себе. Женщинам тяжело признавать такое... — она сдерживала слёзы из последних сил — но я скучала по тебе. Все эти годы я делала вид что ты всего лишь попутчик в моей жизни, что я независимая, гордая кошка. А на деле, я всего лишь слабая девочка, ждущая своего спасителя. С каждым годом я понимала что ты тот мужчина с которым я хочу быть. И что я зря отталкивала, избегала... и лгала тебе все эти годы. Это запоздалое признание в любви поразило Питера. Но не так сильно, как всё ещё держащий его мёртвой хваткой факт того, что она, Чёрная кошка, украла у него его дочь, а у девочки - отца. — Я не знаю, что я сейчас чувствую, — наконец сказал он, и его голос был тихим и усталым. — Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь это простить. — Я не прошу прощения, — прошептала она. — Я прошу шанса. Для неё. Он снова повернулся к городу. Свечение Нью-Йорка казалось ему сейчас не враждебным, а просто далёким. Как будто он смотрел на него из другого измерения. Из того, где у него была шестилетняя дочь. — Ладно, — тихо сказал он. Не «я остаюсь». Не «я прощаю». Просто — «ладно». Признание факта. Капитуляция перед новой, невероятной реальностью. Он почувствовал, как напряжение в её позе немного спало. — Ты… ты останешься? Хоть на ночь? В гостевой комнате. Он кивнул, всё ещё не глядя на нее. — Хорошо, — она сказала мягко. — Я… я пойду, приготовлю комнату. Она ушла, оставив его одного на балконе с его мыслями и с этим новым, огромным, пугающим миром. Гостевая комната была стерильно-чистой и безличной, но кровать была мягкой, а бельё пахло свежестью. Питер снял уличную одежду, впервые за долгое время чувствуя странную неловкость от того, что остаётся в чужом доме без своей «брони». Он принял душ, и горячая вода на какое-то время смыла с него не только уличную грязь, но и часть напряжения. Но когда он лёг в кровать и выключил свет, мысли снова навалились на него. Он ворочался, прислушиваясь к звукам дома. Тихие шаги Фелиции. Скрип половиц. И главное — лёгкий, едва слышный шорох из комнаты напротив. Дыхание его дочери. Он не слышал его физически, но чувствовал на каком-то животном, паучьем уровне. Его разум, обычно занятый анализом угроз и планированием маршрутов патрулирования, теперь был полностью поглощён этим новым, невероятным фактом. Он думал о том, как будет выглядеть утро. Что он скажет ей? Как он будет себя вести? Он никогда не был отцом. Он едва справлялся с ролью наставника для Майлза, и то всё закончилось катастрофой. Страх снова сжал его горло. А если он не справится? А если его присутствие принесёт ей только боль? А если его враги… Он заставил себя остановиться. Одна ночь. Сегодня он просто должен пережить эту ночь. Сон пришёл к нему лишь под утро, и это был беспокойный, прерывистый сон, полный обрывков прошлого и смутных образов маленькой девочки с его глазами. Его разбудил луч зимнего солнца, пробивавшийся сквозь щели в шторах, и тихий, но настойчивый шёпот за дверью. — Мама, а он правда здесь? — Да, солнышко. Он в гостевой комнате. Ещё спит. — А он… он добрый? Питер замер, не двигаясь, затаив дыхание, стараясь не пропустить ни слова. — Очень добрый, — тихо ответил Фелиция. — И очень сильный. И он очень по тебе скучал. — А почему он тогда не приходил раньше? — Потому что… потому что у него была очень важная работа. Он помогал людям. Но теперь… теперь он здесь. Питер почувствовал, как по его щеке скатывается предательская слеза. Он быстро смахнул её и сделал вид, что только что проснулся, перевернувшись на кровать. Раздался тихий стук в дверь. — Входи, — сказал он, садясь. Дверь медленно приоткрылась, и в щель просунулась маленькая рука, а за ней — лицо с огромными карими глазами, так похожими на его собственные. Мэй. Она была одета в пижаму с маленькими динозавриками и сжимала в руках потрёпанного плюшевого паука. — Привет, — прошептала она. — Привет, — тихо ответил он, стараясь, чтобы его голос звучал мягко и не пугающе. — Ты… ты мой папа? — спросила она, её взгляд был полон детского, безжалостного любопытства. Сердце Питера сжалось. Он посмотрел на Фелицию, которая стояла за спиной дочери, её лицо было бледным от напряжения. Затем он снова посмотрел на Мэй. — Да, — сказал он, и это единственное слово стоило ему невероятных усилий. — Да, я твой папа. Она какое-то время изучала его, а затем сделала маленький шаг вперёд. — Мама говорила, что ты Человек-Паук. Это правда? Питера будто ударили по голове. Зачем она сказала об этом... ребёнку!? И всё же надо было сохранить спокойный вид. Девочка не виновата в том что узнала это. Его маленькая девочка ни в чём не виновата. — Правда. Её глаза расширились от изумления. — Вау! — она вошла в комнату уже увереннее. — А ты можешь пускать паутину? Прямо как в мультиках? — Могу, — он не смог сдержать лёгкую улыбку. — А ты можешь научить меня? Фелиция закашлялась, и Питер покачал головой. — Этому нельзя научиться, солнышко. Это… это как дар. Особенный. Мэй, казалось, обдумывала эту информацию, а затем подняла своего плюшевого паука. — Это Борис. Он тоже паук. Но он не умеет пускать паутину. Он умеет только храпеть. Питер рассмеялся. Настоящим, лёгким смехом, которого не было слышно в этой квартире, наверное, очень давно. Он увидел, как лицо Фелиции озарила улыбка, полная такого облегчения и надежды, что ему снова стало не по себе. — Очень приятно, Борис, — серьёзно сказал Питер, кивая игрушке. — Он говорит, что тоже рад тебя видеть, — так же серьёзно ответила Мэй. Завтрак прошёл в странной, натянутой, но уже не враждебной атмосфере. Фелиция, к очевидному восторгу Мэй, не готовила, предоставив это Питеру. Он стоял у плиты, жарил яичницу и бекон, и чувствовал на себе два пары глаз. Одни — полные детского обожания и любопытства. Другие — полные тревоги, надежды и чего-то ещё, чего он не мог определить. Мэй болтала без умолку, рассказывая о своих игрушках, о книжке, которую они читают с мамой, о том, как они ходят в парк. Питер слушал, кивал и понимал, что проваливается в эту новую реальность всё глубже и глубже. Это было страшно. Но было и… правильно. Как будто какая-то часть его, долгое время находившаяся в спячке, наконец-то начала просыпаться. Вторая половина дня прошла в странной, натянутой, но уже не враждебной атмосфере. После завтрака, который Питер, к очевидному восторгу Мэй, приготовил сам, в квартире воцарилась тишина, наполненная невысказанными вопросами. Мэй, получив негласное разрешение матери, решила провести для отца экскурсию по своему королевству. Она с всё растущим энтузиазмом водила его за руку из комнаты в комнату, показывая каждую игрушку, каждый рисунок на стене. — А это мой динозавр Троодон И он самый умный динозавр. — серьёзно объясняла она, суя Питеру в руки потрёпанную пластиковую фигурку. — А это моя коллекция камней. Мы собираем их вместе с мамой в Централ Парке. Этот самый красивый, он как шоколадка с перламутром. - Мэй протянула отцу коричневый гладкий камень с вкраплениями крохотных белых пятен. Питер слушал, кивал и чувствовал, как проваливается в эту новую реальность всё глубже. Это было страшно. Но одновременно согревало, и ощущалось правильным и логичным. Он задавал вопросы, стараясь, чтобы голос звучал мягко: «А почему у этого мишки такое обвисшее ушко?», «А насколько крепок домик на этом рисунке?». Ответы Мэй были полны детской логики, которая заставляла его по-настоящему улыбаться. Фелиция неустанно наблюдала за ними из-за угла, притворяясь, что занята уборкой. Она видела, как напряжённые плечи Питера понемногу расслабляются, и как улыбка всё чаще и чаще появляется на его лице. И с каждым таким моментом камень на её душе становился чуть легче, и она сама обнаруживала себя улыбающейся. Вечером, после ужина, настало время для ещё одного испытания. Фелиция, обычно строго соблюдавшая ритуалы, на этот раз осторожно предложила: — Мэй, солнышко, пора готовиться ко сну. — Взгляд Мэй выдал её огорчение фактом наступающего времени сна. Фелиция заметила это, и предложила то, что сочла шансом для Мэй на счастливые проводы в царство Морфея, и шансом для Питера продлить приятное знакомство с дочерью. — Может, папа сегодня почитает тебе сказку? Питер почувствовал, как его бросило в жар. Он мысленно перебрал все эпические битвы и научные трактаты в своей голове, но не нашёл там ни одной сказки. Даже тех, которые в детстве читала ему тётя. Мэй посмотрела на него с лёгким сомнением. — А он знает хорошие сказки? — Я… я постараюсь, — сказал Питер, чувствуя себя более неуверенно, чем перед лицом Доктора Осьминога. Когда Мэй юркнула под одеяло своей кроватки, Питер уселся на краю с книжкой в руках. Это была история о Дюймовочке. Питер начал читать монотонно, как отчет о патрулировании, но затем он увидел, как Мэй смотрит на картинки с широко открытыми глазами, и что-то щёлкнуло. Он начал менять голоса для разных персонажей. С максимальной живостью подчёркивать каждую эмоцию, и нагнетать голосом напряжение в момент сюжетной кульминации. Фелиция, прислушиваясь к доносящимся из комнаты звукам, не могла сдержать улыбку. Она слышала, как Мэй хихикает над его неумелым, но искренним стараниём актёрского мастерства. Смех дочери, это был звук, которого в этом доме не было давно. Она не слышала смеха дочки уже почти полтора года. Когда история закончилась и Мэй, укутанная в одеяло, наконец была готова ко сну, Питер уже стоял в дверном проёме. — Ты останешься с нами? — сонно спросила она. Питер призадумался на несколько секунд. Единственное о чём он думал услышав этот вопрос была гордость перед той, кто привела его сюда, перед Фелицией. Но смотря на дочь, он готов был на многое чтобы ему дали остаться. — Останусь, — пообещал он. И на этот раз в его голосе не было неуверенности. Мэй улыбнулась, будто говоря взглядом, что верит ему и желает чтобы он не уходил. - Спокойной ночи. Он вышел и столкнулся взглядом с Фелицией. Она стояла в коридоре. — Спасибо, — сказала она просто. — За что? — он пожал плечами. — За то, что был весь день с ней. И за то, что заставил её смеяться. Для меня это многое значит. — Фелиция заглянула Питеру за плечо. Туда, где была дверь в комнату Мэй. — И ещё больше значит для неё. — Этот смех будто вернул меня к жизни. — Взгляд Питера вдруг стал озадаченным. Фелиция улыбнулась. Они молча прошли в гостиную. Сидели на диване, каждый на своём конце, и пили чай. Молчание было некомфортным, но уже не враждебным. — Она… она очень на тебя похожа, — тихо начала Фелиция. — Упрямство. Любопытство. Когда она впервые увидела паука на балконе, она не закричала. Она села рядом и полчаса с ним разговаривала. Питер почувствовал, как у него сжалось горло. Это была первая крупица их общей истории, которой он был лишён. — А на кого она похожа в остальном? — На меня — своей решительностью. И своей… обидчивостью, — призналась Фелиция. — Если её что-то задевает, она не плачет. Она уходит в себя, как в крепость. Вывести её оттуда бывает сложно. Последнее такое уединение заняло у неё полтора года. До сегодняшнего дня... Питер посмотрел на Фелицию с сочувствием. Она же потупила свой взгляд. — Спасибо, что рассказала. Они допили чай в тишине, но на этот раз она была более спокойной. Когда Питер направился в гостевую комнату, Фелиция не удержалась и сказала ему вслед: — Питер… завтра утром, перед завтраком… у нас есть традиция. Мы смотрим мультики. Полчаса. Если хочешь… ты можешь присоединиться. Он обернулся и увидел в её глазах ту самую уязвимость, что была в ночь на балконе. — Хорошо, — согласился он. — Я приду. На следующее утро Питер проснулся от тихого шёпота за дверью. Медленно встав, он не издавая ни звука, на цыпочках, подошёл к двери. — Мама, а папа правда придёт смотреть с нами «Супер-Котов»? — Мы договорились. Давай приготовим ему место. Он улыбнулся, и набравшись смелости, вышел. В гостиной на диване уже было приготовлено «место» — подушка и маленькое одеялко. Мэй сидела, зарывшись в своё одеяло, и с нетерпением смотрела на экран. Фелиция жестом указала ему на свободное место. Он сел. Первые пять минут были неловкими. Питер сидел, скрестив руки, чувствуя себя чужим на этом празднике жизни. Но затем на экране началось нечто абсурдное — говорящий кот в костюме супергероя пытался украсть у другого кота гигантский клубок пряжи. Мэй захихикала. Питер не удержался и фыркнул. Фелиция посмотрела на него, и в её глазах вспыхнула искорка. — Что? Разве не смешно? — спросила Мэй. — Очень, — признал Питер. — У этого кота явно проблемы с приоритетами. Мэй не поняла шутки, но увидела, что он улыбается. Через ещё несколько минут она неловко перекатилась через подушку и устроилась между ним и Фелицией. Её маленькая спина упёрлась ему в бок. Это было простейшее прикосновение, но оно сработало на него, как удар тока. Он замер, боясь пошевелиться. Фелиция наблюдала за этим и понимала — что-то сдвинулось. После мультиков и завтрака Фелиция, видя, как Питер невольно посматривает на свой молчащий сканер, предложила: — Питер, у меня есть дело в центре. Нужно забрать кое-какие бумаги. Это займёт пару часов. — Она сделала паузу, глядя прямо на него. — Ты останешься с ней? Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это был тест. Она оставляла ему их дочь. Одна. — Да, — ответил он, не раздумывая. Фелиция кивнула, словно этого и ожидала. Она оделась, поцеловала Мэй и, уже стоя в дверях, бросила на него последний взгляд — не тревожный, а твёрдый. Он прочитал в нём: «Ты сказал, что останешься. Я тебе верю». Когда дверь закрылась, в квартире воцарилась тишина. Питер и Мэй остались одни. — А что мы будем делать? — Что ты обычно делаешь, когда мама уходит? — спросил он. Оказалось, обычно они играли в настольные игры. Мэй принесла коробку с «Дженгой». Игра была для Питера испытанием. Его рефлексы позволяли ему легко вытаскивать любой брусок, но он быстро понял, что дело не в этом. Дело было в том, чтобы сделать вид, что это сложно, чтобы башня в конце концов с грохотом рухнула, вызвав взрыв смеха. Потом они рисовали. Мэй рисовала дом, солнце и трёх человечков — большой, поменьше и маленький. Питер смотрел на этот рисунок, и что-то перевернулось у него внутри. Он взял свой карандаш и осторожно дорисовал на плече у большого человечка маленького паука. — Чтобы он нас защищал, — пояснил он. Она одобрительно кивнула. Когда вернулась Фелиция, она застала их за сбором пазла на ковре. Они сидели плечом к плечу. Он поднял на неё взгляд, и в его глазах не было уже ни паники, ни отстранённости. Была усталость, смешанная с глубоким, непривычным спокойствием. Вечером, укладывая Мэй спать, Питер, как и накануне, сидел на краю её кровати. На этот раз она не спрашивала, останется ли он. Она знала, что он не оставит её. Никогда. — Спокойной ночи, папа, — прошептала она. — И тебе. — Питер не сдержал улыбки. Он вышел и увидел, что Фелиция поставила на столик две чашки какао. — Как прошёл день? Питер принялся рассказывать. С таким же горящим взглядом, наперебой, как вчера Мэй рассказывала Питеру о доме и своей жизни. Он рассказывал об игре в «Дженгу». О рисунке. О пазле. Фелиция слушала, не перебивая. — Она просила рассказать, как я стал Человеком-Пауком, — вдруг признался Питер. — Я сказал, что это длинная история, и расскажу, когда она станет старше. Фелиция внимательно посмотрела на него. — А ты расскажешь? — Да, — твёрдо сказал он. — Когда-нибудь. Всю правду. Она имеет право знать. В этих словах был залог их будущего. Когда они разошлись по комнатам, Питер остановился в дверях. — Фелиция, — окликнул он её. Она обернулась. — Спасибо. За доверие. Она улыбнулась, и на этот раз улыбка дошла до её глаз. — Мы учимся, Питер. День за днём. Лежа в постели, Питер думал о двух прошедших днях. О детском смехе. О доверчивой спине дочери, прижатой к нему. О спокойном взгляде Фелиции. Холод внутри него ещё не растаял полностью, но он отступил, уступив место чему-то новому — хрупкому, но живому ростку надежды. Он понял, что хочет защищать это новое чувство. И эта мысль больше не пугала его, а давала силы. Первые шаги были сделаны. Теперь предстояло идти дальше. На следующий день, после мультфильмов, и после завтрака, Фелиция осторожно, как бы между прочим, вызвала Питера на разговор. Они немного отстранились от Мэй, которая увлечённо пыталась кормить своего плюшевого паука Бориса оладьями. — Питер, я хочу сказать спасибо тебе. За то что дал нам шанс, за то что остался. — Начала она полушёпотом. — Прости что говорю такое, особенно учитывая что именно я пришла к тебе, а не наоборот, но я должна сказать... — Фелиция будто набиралась смелости — в нашем доме есть правила. Три правила. Для нас с тобой, как для родителей. Он отложил чашку с кофе и внимательно посмотрел на неё. — Первое. Честность. Никаких секретов. Никакой лжи. Как минимум о нас и нашей... семье. Если тебе нужно уйти по… твоим делам, ты говоришь. Если есть какая-то опасность, даже потенциальная, ты предупреждаешь. Немедленно. Питер хотел возразить, что его жизнь не вписывается в расписание, но посмотрел на Мэй, увлечённую своим плюшевым пауком и кивнул. — Ты права. Я согласен. — Второе. Это её дом. Её безопасное место. Твоя… деятельность, твой костюм — всё это остаётся за пределами этих стен. Сюда не приходят твои враги, сюда не приходят твои работодатели. Это священная территория. — Понимаю. — И третье… — Фелиция сделала паузу, её взгляд смягчился. — Ты здесь не гость. Ты… её отец. А значит и такой же хозяин здесь, как и мы. А это значит, что у тебя здесь есть не только обязанности, но и права. — Она вынула из кармана связку ключей. — Это твой дом. Настолько, насколько ты захочешь. Она протянула ему ключи. Простые, из лёгкого металла. Но в тот момент они весили больше, чем все небоскрёбы Манхэттена, вместе взятые. Он медленно протянул руку и взял связку. Металл был холодным, но он чувствовал его тепло, исходящее от её руки. — Спасибо. — тихо сказал он. В его голосе не было радости. Не было прощения. Но было признание. Признание того, что мосты, даже самые хрупкие, начинают строиться.