Глава 3. Призраки и гвоздика

Последующие дни в пентхаусе напоминали жизнь внутри хрустального шара – прекрасного, хрупкого и абсолютно оторванного от прежней реальности Питера. Утро начиналось не с рёва будильника и не с тревожного сигнала сканера, а с тихого стука в дверь и детского шёпота: «Папа, ты уже проснулся?». Завтрак был не одинокой схваткой с подгоревшим тостом, а совместным ритуалом, где Мэй с важным видом размешивала сахар в своей каше, а Питер готовил что попросит его дочь. Фелиция украдкой наблюдала за ними, пытаясь скрыть дрожь в руках и затаённую надежду в глазах. Питер жил в состоянии перманентного внутреннего раздвоения. Одна часть его, «Человек-Паук», была напряжена как струна, прислушиваясь к каждому отдалённому звуку сирены, анализируя маршруты патрулирования, мысленно составляя список нерешённых дел. Другая часть, «Питер Паркер-отец», с изумлением открывал для себя простые радости: совместную сборку пазла на ковре в гостиной, горячие бои в настольной игре, чтение сказки на ночь, во время которой маленькая Мэй засыпала, доверчиво прижавшись к его плечу. Именно в это время Фелиция сделала свой следующий, решительный ход. Однажды утром, после завтрака, она заявила: — Мы едем в Квинс. За твоими вещами. Питер уставился на неё, не понимая. — Зачем? Там нечего брать. — Чтобы закрыть эту главу, Питер. Официально. — В её глазах горела решимость. — Ты не вернёшься в эту конуру. Ты живёшь здесь. С нами. А чтобы это стало по-настоящему, тебе нужны твои вещи. Твои чертежи, твои инструменты. Мы освободим комнату рядом с гостиной, и ты устроишь там свою мастерскую. Он хотел возражать, сказать, что ему не нужна жалость, что он справится сам, но посмотрел на Мэй и понял — это не жалость. Это часть того самого «правила третье» — это был его дом. И в доме у него должно быть своё место. Поездка в его старую студию была тяжёлой. Воздух в ней был спёртым и пыльным, пах одиночеством и поражением. Фелиция, не говоря ни слова, взяла дело в свои руки. Она привезла с собой картонные коробки и с безжалостной, почти хирургической эффективностью принялась разбирать его старую жизнь. Старые журналы, испорченные приборы, груды ненужного хлама — всё это без сожаления летело в чёрные мешки для мусора. — Фелиция, это мои вещи! — попытался он протестовать, когда она вытряхнула в мусор содержимое ящика с старыми, неудачными прототипами пауков-дронов. — Это не вещи, Питер, это хлам, — парировала она, не останавливаясь. — Ты тащишь за собой всё это, как улитка свой домик. Пора сбросить балласт. Он наблюдал, как она аккуратно, с неожиданным почтением, упаковывала его чертежи, лабораторные журналы, самые удачные образцы микрочипов и паутины. Она не просто выкидывала — она проводила инвентаризацию его прошлого, отделяя зёрна от плевел. Она нашла его диплом инженера, стыдливо запрятанный под грудой бумаг, и положила его в отдельную папку. — Ты гениальный инженер, Питер, — сказала она твёрдо. — А не неудавшийся репортёр. Пора этим зарабатывать. Частные заказы, консультации. Ты сможешь. И ты будешь делать это из дома. Из нашего дома. Когда они вернулись в пентхаус с упакованными коробками, Фелиция настояла, чтобы он немедленно начал обустраивать мастерскую. Она и Мэй с энтузиазмом помогали ему расставлять столы, монтировать полки, разбирать инструменты. И в процессе этого совместного труда, этого строительства его нового пространства внутри её — нет, их — мира, что-то в Питере окончательно сломалось и встало на место. Он больше не был гостем. Он встраивался в структуру этого дома, как новый, несущий элемент. Именно во время одного из таких вечеров, когда Мэй уже уплыла в страну снов, а они с Фелицией сидели в гостиной при приглушённом свете лампы, наступил момент для нового тяжёлого разговора. Не о прошлом – о настоящем. — Сканер, — тихо произнесла Фелиция, глядя на его руку, непроизвольно потянувшуюся к молчащему уже несколько дней устройству, лежавшему на журнальном столике. — Ты не пользовался им с тех пор, как… появился здесь. Питер отвёл руку, словно его поймали на краже. — Город, кажется, справляется и без меня, — пробормотал он, отводя взгляд в сторону тёмного окна. — Не ври, — её голос был мягким, но твёрдым. — Я же просила честности. Я вижу, как ты напрягаешься, когда слышишь сирену вдали. Это часть тебя. Я не прошу тебя от этого отказаться. Он повернулся к ней, его лицо было усталым. — А что, если в следующий раз я не вернусь? — спросил он прямо, без обиняков. — Что, если это будет не просто ограбление, а что-то большее? Что я скажу ей тогда? «Извини, солнышко, папа пошёл бить плохих парней и не смог победить»? — Ты всегда возвращался, — парировала Фелиция. — Майлз не вернулся! — его голос сорвался, и он тут же пожалел о своей вспышке, увидев, как она вздрогнула. Он провёл рукой по лицу. — Извини. Просто… я не могу рисковать. Теперь не могу. Не после всего. Фелиция поднялась с кресла, подошла к нему и опустилась на ковёр рядом с его креслом, обхватив колени. — Риск был всегда, Питер. И для меня, и для неё. Даже когда тебя не было. Я каждую ночь боялась, что дверь выбьют, что кто-то придёт за мной по старым долгам. Страх никуда не делся. Он просто… изменил форму. — Она посмотрела на него, и в её синих глазах плескалась знакомая ему боль, боль человека, который слишком многое потерял. — Но мы не можем запираться в этой башне, как в сказке. Мы должны жить. А жить – значит принимать решения и нести за них ответственность. Твоё решение – быть Человеком-Пауком. Моё решение… — она сделала паузу, — …быть здесь. С тобой. И для неё. Её слова висели в воздухе, густые и значимые. Она не говорила о любви. Она говорила о выборе. О решении. И в этом было что-то гораздо более прочное и весомое, чем любая страсть их юности. — Я боюсь, — признался он, и в этом признании не было слабости, лишь усталая, горькая правда. — Я боюсь, что моё проклятие коснётся её. Что однажды кто-то узнает. Кингпин… Осьминог… кто угодно. Они всегда находили слабые места. — Тогда мы будем защищать её вместе, — твёрдо сказала Фелиция. Её рука легла на его, лежащую на подлокотнике. Прикосновение было тёплым и уверенным. — Я не та беспомощная девушка, которой была раньше. И ты… ты не один. Мы команда. Он посмотрел на её руку, затем поднял взгляд на её лицо. Он видел не искушение, не авантюру, а предложение партнёрства. Союза. И впервые за долгое время идея не быть одному показалась ему не пугающей, а… спасительной. В ту ночь он снова не смог уснуть. Он вышел на балкон, но на этот раз не для того, чтобы бежать. Он смотрел на город и думал. Думал о тёте Мэй, о её вере в него. Думал о дяде Бене. Думал о Майлзе. И думал о маленькой Мэй, спящей в своей комнате. Цепь ответственности, которую он считал своим проклятием, вдруг обрела новый, прочный элемент. Он был не последним звеном, обречённым нести весь груз в одиночку. Он был частью чего-то большего. Частью семьи. Решение пришло само собой, тихое и спокойное. На следующий день, после завтрака, он подошёл к своему сканеру. Он не включил его. Он просто взял его в руки, ощущая привычный вес. — Сегодня, — сказал он, обращаясь к Фелиции, которая мыла посуду, — я пойду проведаю кое-кого. Один. Она обернулась, вытирая руки, её взгляд был полон вопроса, но не упрёка. — Майлза? — тихо угадала она. Он кивнул. — И… могилу тёти Мэй. Я давно не был там. — Хочешь, я поеду с тобой? — предложила она, но он покачал головой. — Это… мне нужно сделать это самому. Она поняла. Она всегда понимала его лучше, чем кто-либо. Поездка на кладбище в Квинсе была молчаливой и тяжёлой. Он шёл по заснеженным дорожкам, и каждый шаг отдавался эхом в его груди. Вот он – памятник дяде Бену. «С великой силой приходит великая ответственность». Раньше эти слова жгли его, как клеймо. Сейчас он смотрел на них и думал о дочери. О своей силе. И о своей ответственности перед ней. Затем он подошёл к могиле тёти Мэй. Простой камень, её имя, даты. Он стоял перед ним, чувствуя, как комок подступает к горлу. Он ждал потока слёз, рыданий, упрёков самому себе. Но вместо этого пришло странное, тихое спокойствие. — Прости, что не приходил так долго, — прошептал он, кладя руку на холодный камень. — Всё было… сложно. — Он замолчал, подбирая слова. — Но сейчас… сейчас у меня всё хорошо. Лучше, чем было давно. У меня… — он сглотнул, — у меня есть семья, Мэй. Фелиция. И… и наша дочь. Её тоже зовут Мэй. Он рассказал ей всё. О своём одиночестве, о потере Майлза, о предательстве Мэри Джейн. И о том, как Фелиция вернулась и привела его к их дочери. Он говорил тихо, бессвязно, как будто исповедовался. — Я не знаю, что делать, — признался он в конце. — Я боюсь. Боюсь, что всё это снова рухнет. Но… я хочу попытаться. Для неё. Когда он замолчал, его взгляд упал на основание памятника. Там, у самой земли, под тонким слоем снега, он увидел то, от чего у него перехватило дыхание. Свежие цветы. Небольшой, скромный букетик алых гвоздик. Они не были увядшими, их положили совсем недавно. Сердце Питера заколотилось. Кто? Майлз был в коме. Мэри Джейн? Маловероятно. Он осторожно, почти благоговейно, протянул руку и поднял цветы. Под ними была маленькая, ламинированная карточка. На ней тем же изящным, каллиграфическим почерком, что и на рождественской открытке, было написано: «Она гордилась бы Тобой». Это была рука Фелиции. Он стоял как вкопанный, сжимая в руках цветы и карточку. Она была здесь. Она навещала тётю Мэй. Регулярно, судя по свежести цветов. И она оставила ему это послание. Не как вызов, не как часть игры. А как… как примирение. Как мост между его прошлым и их настоящим. Ветер подул сильнее, завывая в голых ветвях деревьев, но Питер больше не чувствовал холода. Внутри него что-то перевернулось, растаяло и встало на своё место. Он аккуратно положил цветы обратно, сунул карточку в карман и, в последний раз дотронувшись до камня, развернулся и пошёл прочь. Его шаги были твёрже, а плечи – прямее. Следующей остановкой была больница. Палата Майлза Моралеса. Воздух здесь был стерильным и безжизненным, пахло антисептиком и тихой безысходностью. Майлз лежал на кровати, обложенный проводами и трубками, его лицо было бледным и неподвижным. Рядом, в кресле, сидела его мать, Рио. Она выглядела постаревшей на двадцать лет, её некогда живые глаза были потухшими. Увидев Питера, она не удивилась, лишь кивнула ему в знак приветствия и жестом указала на стул рядом. — Питер. — её голос был безжизненным. — Миссис Моралес, — он сел, чувствуя, как знакомая вина снова сжимает его горло. — Как он? — Без изменений. Врачи… врачи говорят, что пора начинать думать о… — она не закончила, сжав руки в кулаки. Они сидели в тяжёлом молчании. Питер смотрел на Майлза, на своего друга, своего брата, и чувствовал себя абсолютно беспомощным. — Я… я встретил свою дочь, — вдруг сказал он, не в силах сдержаться. Ему нужно было выговориться, поделиться этим новым, огромным чувством с кем-то, кто поймёт его боль. Рио, сколько он знал её, всегда была таким человеком. Сильной, крепкой и в то же время доброй женщиной. — Ей шесть лет. Я все эти годы не знал о ней. Рио медленно перевела на него взгляд. В её глазах что-то дрогнуло – не осуждение, а что-то похожее на понимание. — Поздравляю, — тихо сказала она. И после паузы добавила — жизнь продолжается, Питер. Даже когда кажется, что нет. — Я не хочу её бросать, — прошептал он. — Но я чувствую, что предаю его. — Ты никого не предаёшь, — её голос приобрёл твёрдость, отголосок той сильной женщины, которой она была. — Майлз… он бы первым сказал тебе, чтобы ты жил. Чтобы ты был счастлив. Он так восхищался тобой. Питер закрыл глаза, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы. Он плакал. Впервые за долгие месяцы он позволял себе плакать. Не от отчаяния, а от боли, от потери, от вины и от этой новой, хрупкой надежды. — Прости, — выдохнул он, обращаясь к спящему Майлзу. — Прости, что не уберёг тебя. Он просидел там ещё с полчаса, молча, просто находясь рядом. Почему-то он не хотел уходить, будто чувствуя долг перед Майлзом и его матерью, но осознание лицемерия от такой мысли медленно толкало его к тому чтобы подняться. И когда он наконец поднялся чтобы уйти, Рио посмотрела на него. — Приходи ещё, Питер. И… приводи свою девочку. Когда будешь готов. — На её лице была бледная, но искренняя, улыбка. — Ей, наверное, нужна бабушка. Чёрная бабушка, которая расскажет ей весёлых историй о былых деньках, когда всё было иначе. Это простое предложение, эта протянутая рука, сломала последнюю стену в его сердце. Рио Моралес, женщина которая имела полное право ненавидеть его, Человека-Паука, всё же видела в нём человека. Не чужого, а близкого человека. — Спасибо вам, миссис Моралес. И Вы, звоните если что-то будет нужно. Я постараюсь помочь, всем чем смогу. Рио кивнула. Питер же почувствовал как эта мрачная встреча вдруг стала теплее, и кивнув, вышел из палаты. Возвращался он домой – да, именно домой – в странном, спокойном и опустошённом состоянии. Он прошёл через ад воспоминаний и вышел с другой стороны, не сломленным, а… очищенным. Фелиция встретила его в прихожей. Она ничего не спрашивала, лишь внимательно посмотрела на его лицо, прочтя на нём всё, что ему пришлось пережить. — Всё в порядке? — тихо спросила она. Он посмотрел на неё, на эту женщину, которая когда-то была для него загадкой и болью, а сейчас стала якорем и надеждой. Он достал из кармана ламинированную карточку и протянул ей. — Спасибо, — сказал он. И в этом слове была целая вселенная. Она взяла карточку, и по её щеке вдруг скатилась слеза. Она всё поняла. — Она была удивительной женщиной, — прошептала Фелиция. — Она… она верила в нас. Даже в меня. Даже тогда, когда я сама в себя не верила. И в этот момент, стоя в прихожей их общего дома, Питер Паркер наконец-то позволил прошлому остаться в прошлом. Он сделал шаг вперёд, закрыв расстояние между ними, и притянул Фелицию к себе. Это был не страстный порыв, а медленное, уверенное движение. Он обнял её, чувствуя, как её тело сначала напряглось от неожиданности, а затем обмякло, полностью доверившись ему. Она обвила его шею руками, спрятав лицо у него на плече, и её плечи затряслись от беззвучных рыданий. Это были слёзы шести лет одиночества, страха, вины и, наконец, облегчения. Они не говорили о любви. Им не нужны были слова. Всё было сказано в этом молчаливом объятии, в этом прикосновении, в этом тихом причастии двух израненных душ, нашедших, против всех обстоятельств, друг в друге пристанище. Когда они наконец разомкнули объятия, между ними повисло новое, трепетное напряжение. Воздух стал густым и сладким, как мёд. Фелиция посмотрела на него, и в её синих глазах, ещё влажных от слёз, плясали знакомые искорки — вызов, обещание и та самая, неуловимая магия, что всегда тянула его к ней, как мотылька на огонь. Но теперь в этом взгляде была не только страсть, но и безграничная нежность. — Питер… — её шёпот был едва слышен. Он не ответил. Вместо этого он наклонился и прижался губами к её влажной щеке, солёной от слёз. Затем его губы нашли её губы. Это был нежный, исследующий поцелуй, полный вопросов и обещаний. Он чувствовал, как она вздрагивает, а затем отвечает ему с такой же осторожной жаждой. Он приподнял её на руки, и она легко обвила его талию ногами, как делала это бесчисленное количество раз в их прошлой жизни, прыгая по крышам Нью-Йорка. Но сейчас они прыгали не в бездну, а в другое измерение — измерение доверия и исцеления. Он понёс её в свою — их — спальню, и дверь бесшумно закрылась за ними. В полумраке комнаты, освещённой лишь светом города, струящимся из окна, они раздевали друг друга медленно, почти ритуально. Каждое прикосновение было словно печать, скрепляющая их новый союз. Её пальцы скользнули по шрамам на его теле — летописи всех его битв. Его ладони обводили изгибы её талии, бёдер, с удивлением обнаруживая новые, незнакомые черты — следы материнства, которые она так тщательно скрывала все эти годы. Он покрывал её тело поцелуями, как будто заново открывая для себя каждую её частичку. Он целовал тонкие шрамы на её руках, следы от давно забытых схваток. Он целовал её живот, чувствуя, как её кожа покрывается мурашками, и понимая, что именно здесь когда-то росла их дочь. Он с вожделением ласкал её промежность, над которой была аккуратная, но густая интимная стрижка. Её тело было телом настоящей взрослой женщины, которой он вверял власть над собой. И над которой брал власть. Это было не просто совокупление; это было таинство. Погребение старых призраков и рождение чего-то нового. Фелиция отвечала ему с такой же самоотдачей. Её прикосновения были то нежными, то требовательными, словно она пыталась стереть всю боль последних лет, впитать его одиночество и наполнить его своим теплом. Она шептала его имя, и в её голосе не было прежней насмешки или игры — только хриплая, беззащитная искренность. Когда они наконец слились воедино, это было похоже на возвращение домой после долгого, изматывающего путешествия. Это было медленно, глубоко, невыносимо интенсивно. Питер смотрел в её глаза, широко раскрытые, полные слёз и чего-то такого, что он боялся назвать любовью, но что иначе назвать было нельзя. В этот миг не было ни Человека-Паука, ни Чёрной Кошки, ни боли прошлого, ни страха будущего. Были только они — Питер и Фелиция — две половинки, нашедшие друг друга в хаосе, и теперь пытавшиеся склеить свои осколки в одно целое. Позже, когда их дыхание выровнялось, и они лежали, сплетённые конечностями в прохладных простынях, Фелиция прижалась головой к его груди, слушая ровный стук его сердца. — Я не отпущу тебя обратно в ту комнату, Питер, — прошептала она. — Никогда. Ты понял? Это твой дом. Ты нужен здесь. Мне. Нужен ей. Он не ответил. Просто притянул её ближе, чувствуя, как её дыхание становится ровным и глубоким. Он лежал без сна, слушая, как бьются два сердца — её и его, — и понимал, что мосты в его прошлое сожжены. Оставался только один путь — вперёд. С ней. С их дочерью. И впервые за долгое время этот путь не пугал его. Он чувствовал себя готовым.