Всегда

Гермиона появляется из ниоткуда на краю поляны. Для неё прошло шесть лет. Для мира — несколько секунд. Она стоит вся в слезах. Волосы растрёпаны, одежда изношена, но глаза горят. Она прожила целую жизнь там. Вырастила мальчика. Любила. Потеряла. Из темноты выходит ОН. Волан-де-Морт. Он смотрит на неё — и мир останавливается. Волан-де-Морт произносит шёпотом, срывающимся голосом: -Ты... ты вернулась. -Я обещала. Он делает шаг. Один. Второй. Третий. Останавливается в метре, не решаясь коснуться. -Для тебя прошла минута… для меня... для меня прошла вечность. -Томми... Волан-де-Морт вздрагивает. Никто не называл его так семьдесят лет. Только она. Всегда только она. Он протягивает руку. Она берёт её. -Я создал крестражи не ради власти. Не ради бессмертия. Я создал их, потому что боялся умереть до твоего возвращения. Потому что обещал себе дождаться. -Я знаю. - Я убивал. Я мучил. Я терял себя. Но в самой глубокой тьме, в самом последнем осколке души — там была только ты. Из-за деревьев выбегают Гарри и Рон с палочками наготове. -ГЕРМИОНА! ОТОЙДИ ОТ НЕГО! ЭТО ТЁМНЫЙ ЛОРД! -Мы спасём тебя! Она под Империусом! Гермиона медленно поворачивается. В её глазах — лёд. Холоднее, чем у любого дементора. -Вы? Спасёте меня? -Гермиона, опомнись! Это же... Гермиона перебивает его, даже не дослушав: -Это человек, который ждал меня семьдесят лет. А вы — те, кто предал меня за одну минуту. Вы посмотрели чужие воспоминания, ничего не поняли и вышвырнули меня, как сломанную вещь. - Мы думали, ты опасна... Том Реддл звал тебя... -Он звал меня потому что любил. А вы... вы даже не попытались понять. После всего, что мы прошли вместе. После всех битв. После всего, что я для вас сделала. Том сжимает её руку. Смотрит на Гарри и Рона с ледяным презрением. - Это они? Те, кто посмел причинить тебе боль? -Они. -Я убью их. -Нет. Они не стоят твоей магии. Они не стоят даже твоего взгляда. Пусть живут с тем, что сделали. Это худшее наказание. Гарри и Рон стоят, потрясённые. Она говорит о них с таким равнодушием, будто они — пустое место. -Гермиона... прости... мы не знали... -Уходите. И не смейте приближаться ко мне. Никогда. Гарри и Рон, опустив головы, исчезают в темноте.

***

Из леса выходит Драко Малфой. Он смотрит на Гермиону с болью. -Я слышал всё. Я знаю, что ты чувствуешь к нему. Я... я просто хочу сказать... я любил тебя все эти годы. В Хогвартсе. После. Всегда. -Драко... - Я знаю, что не нужен тебе. Я знаю, что между вами то, чего я никогда не пойму. Я просто хотел, чтобы ты знала — кто-то здесь, в этом времени, тоже любил тебя. По-своему. -Ты заслуживаешь счастья, Драко. Настоящего. Не со мной. Драко криво улыбается. Его глаза полны боли. Но он понял, что ему никогда не сравнится с Томом. Все эти года, он любил её своей любовью. Оскорблял её, потому что не мог признаться и боялся своего отца. А когда вернулся тёмный лорд, он похоронил в себе эти чувства, чтобы спрятать свою слабость. Теперь, введи их вместе, он вполне мог понять, что тёмный лорд нашел в ней. Он не знал их истории. Но он видел, как они смотрят друг на друга. - Может быть. Но спасибо, что была. Драко уходит. Том смотрит ему вслед. -Он благороднее, чем я думал. -Он вырос.

***

- Я должен кое-что сделать. Ради нас. Он закрывает глаза. Крестражи появляются один за другим — дневник, кольцо, медальон, чаша, диадема, Нагайна, и последний — самый тёмный, который он прятал глубоко внутри. -Я создал их, чтобы дожить до этого момента. Чтобы встретить тебя. Теперь они не нужны. Семь кусков души поднимаются в воздух. Они светятся — сначала тёмным, потом всё более ярким светом. Предметы начинают сливаться в один ослепительный поток. -Я забираю свои души назад. Все до одной. Я отказываюсь от бессмертия. Я выбираю жизнь. С тобой. Свет взрывается, ослепляя всё вокруг. Когда он гаснет, на поляне стоит ОН. Семнадцатилетний Том Реддл. Чёрные волосы падают на лоб. Тёмные глаза сияют. Красивое, живое лицо. Никакого змеиного облика. Только мальчик, которого она вырастила. И мужчина, который её любит. Том шепотом произносит , трогая своё лицо: -Я... я снова я. Гермиона улыбается и говорит сквозь слёзы: -Том... Он бросается к ней. Обнимает так сильно, что, кажется, хочет слиться с ней в одно целое. Целует её лицо, лоб, глаза, губы. -Спасибо, что вернулась. Спасибо, что спасла меня. Спасибо, что любила чудовище достаточно, чтобы оно снова стало человеком.

***

Том и Гермиона сидят у камина. Она задремала, положив голову ему на колени. Он гладит её волосы, смотрит на огонь. В доме тихо, только потрескивают дрова. Его взгляд падает на её запястье. Там, чуть выше ладони, всё ещё виден бледный шрам — след от ритуала брака с Теодором. Узы потускнели после смерти Теодора, но не исчезли полностью. Том замирает. Его пальцы осторожно касаются шрама. Том шёпотом, сам себе: -Он прикасался к тебе. Он имел право называть тебя своей. Он... Его дыхание сбивается. Глаза темнеют. -Он спал с тобой? Он целовал тебя? Он... Гермиона просыпается от его голоса. Она видит его лицо — искажённое болью и ревностью. -Том? Что случилось? Том не может оторвать взгляд от шрама: - Этот шрам. Я ненавижу его. Я ненавижу, что он оставил на тебе след. Я ненавижу, что он был рядом с тобой, когда меня не было. Гермиона садится, берёт его лицо в ладони: -Том, посмотри на меня. Он смотрит. В его глазах — буря. -Я убил его. Я убил Теодора. Но его следы на тебе остались. Я чувствую их. Я чувствую его присутствие, как будто он всё ещё тянет к тебе свои грязные руки. -Том, успокойся. Я здесь. С тобой. Его нет. Том вскакивает, начинает ходить по комнате: -Я помню тот день. Когда я вошёл в дом и увидел тебя у окна. Ты была как статуя. Пустая. Мёртвая. А он сидел в кресле и смотрел на тебя, как на свою вещь. Его голос дрожит от ярости. -Я хотел убить его медленно. Заставить страдать так, как страдала ты. Но я не мог ждать. Я просто... я просто стёр его. Как пыль. Гермиона подходит, обнимает со спины: -Ты спас меня. Том выдыхает, прижимается к её рукам: -Этого мало. Я должен был быть там. Должен был защитить тебя. А я был в Хогвартсе, злился на весь мир, думал, что ты меня бросила. - Ты не знал. Том резко поворачивается: -Я ДОЛЖЕН БЫЛ ЗНАТЬ! Я чувствовал твою боль! Каждую ночь я просыпался и чувствовал, как ты страдаешь! Но я думал, это моё безумие. Думал, я схожу с ума от одиночества. А это была ТЫ. Ты звала меня, а я не понимал! Он бьёт кулаком по стене. Штукатурка трескается. Гермиона не двигается: -Том. Посмотри на меня. Он оборачивается. По его щекам текут слёзы. Тёмный Лорд плачет. - Я не могу простить себя. Я не могу забыть, что он делал с тобой. Каждую ночь я вижу это во сне. Его руки на тебе. Его губы. Его... Гермиона подходит вплотную: -Том. Он мёртв. Ты убил его. Ты освободил меня. А теперь послушай меня. Она берёт его руку и прикладывает к своей груди, туда, где бьётся сердце. - Чувствуешь? Это сердце бьётся для тебя. Только для тебя. Теодор никогда не касался моего сердца. Он трогал тело, но душа моя всегда была с тобой. Даже когда я не могла говорить, даже когда Империус управлял мной — внутри я звала тебя. Каждую минуту. Каждый день. -Правда? -Правда. Ты был моей единственной мыслью. Моей единственной надеждой. Я знала, что ты придёшь. Знала, что спасёшь меня. И ты пришёл. Том закрывает глаза. Прижимается лбом к её лбу. Он чувствует ее дыхание, его сердце сбивает свой ритм. Он рвано выдыхает и произносит в самые губы: -Я ненавижу его за то, что он сделал с тобой. Я ненавижу себя за то, что не был рядом. Я ненавижу весь мир, который позволил этому случиться. Она провела своим языком по его нижней губе. Она никогда не представляла, как это будет прекрасно – целовать его. Она всегда боролась с собой. Это было неправильно, но так сладко. Они через многое прошли – они это заслужили. Она чувствовала, как он рвано задышал. Его грудь ходила ходуном. Она не знала, был ли у него кто-нибудь за это время. Он поцеловал её в ответ — глубже, медленнее, одной рукой обнимая за талию, другой — скользя вдоль спины. Она дрожала под пальцами, но не отстранялась. Наоборот — придвинулась ближе, прижалась бедром, коснулась груди. Он уложил её на спину, аккуратно, будто боялся спугнуть прямо на пол. В этом не было резкости. Только мягкость. Только желание быть рядом настолько близко, насколько это возможно. Он провёл ладонью по её боку, и она приподняла руки — позволила снять с себя свитер. Тот соскользнул легко, почти бесшумно, как и всё, что происходило этой ночью. Под ней — гладкая, разгорячённая кожа, напрягшаяся от его прикосновений. Он наклонился, поцеловал ключицу, потом грудь. Один сосок — тёплый, чувствительный, откликнулся сразу. Она зажмурилась и выдохнула, затаив дыхание, когда его губы сомкнулись на ней. Он ласкал её долго — не потому что хотел тянуть, а потому что не мог насытиться. Она звучала в его ушах короткими, сдержанными стонами, она выгибалась, поднимая грудь навстречу его рту, она касалась его плеча, будто просила — не о пощаде, а о продолжении. Он опустился ниже. Целовал живот, бедро. Почти обнимал её ногами, чувствуя, как напряжение поднимается с каждой секундой. Он стянул с неё джинсы медленно, поглаживая внутреннюю сторону бедра. Ткань упала на пол, осталась забытой. Раздвинув её ноги, он лёг между ними, вдохнул. Её запах был свежим, влажным, чуть терпким — настоящий. Возбуждающий. Он коснулся языком — раз. Её тело вздрогнуло. Второй раз — уже увереннее. Обвёл складки, задержался на клиторе. Её дыхание участилось, ноги чуть разошлись шире. Он ласкал её, изучал, слушал каждую её реакцию. А потом — ввёл один палец. Медленно, без нажима. Внутри — туго, горячо, как он и ожидал. Он двигался осторожно, языком продолжая обвивать её клитор. Она выгибалась, звуки стали отчётливее. — Том… — сорвалось у неё. Он усилил нажим. И через секунду почувствовал, как её тело напряглось, как волна удовольствия пронеслась от живота к горлу. Она кончила. Не истерично — глубоко, дрожащей, настоящей. Он поднялся. Сел на колени, взглянул на неё — растрёпанную, с горящими глазами. — Я хочу тебя, — сказал он. Гермиона кивнула. Он навис над ней, опираясь на предплечья, склонился, жадно заглядывая ей в глаза. Его дыхание сбилось, он выглядел как дикий зверь – голодный и жаждущий. Он зарычал и накинулся на её губы. Он целовал её с жаром, прикусывая каждую губу зубами и зализывая их. Он толкался в её бок своим членом и тёрся об неё. Он еле слышно стонал прямо ей в рот. Её кожа была тёплой, чуть влажной от дыхания. Его член был напряжён до предела, пульсирующий от одного только ощущения её бедра рядом. Он скользнул им вдоль её входа, собирая на себя жар и влажность, и едва прикоснулся к центру, как она вздрогнула. Её глаза были распахнуты, полны доверия и желания. Он уловил этот взгляд и, не отводя глаз, медленно вошёл. Сначала — только головкой. Узко, туго, плотно. Он замер, давая ей привыкнуть. Почувствовал, как её пальцы легли на его спину — не отталкивая, наоборот, будто притягивая ближе. — Всё хорошо? — прошептал он, почти не дыша. Она кивнула, и едва слышное «да» дрогнуло на её губах. Он продолжил, медленно, на миллиметр, потом ещё. Её внутренности принимали его не сразу — плотная, живая оболочка словно изучала его так же, как он её. Когда он оказался в ней полностью, до основания, они оба выдохнули одновременно, и он впервые понял, что значит быть внутри — не просто телом, а всем собой. Он не двигался сразу. Лежал над ней, впитывая её жар, слушая её дыхание, чувствуя, как её руки медленно скользят по его плечам, спине, словно проверяя: он здесь. Настоящий. Он начал двигаться — медленно, выверенно, почти с благоговением. Плавные толчки, размеренные и глубокие, и каждый сопровождался её тихим стоном, нарастающим, как отклик. Она подстраивалась, отвечала, приподнимала бёдра, будто сама искала ритм, в котором их тела могли слиться воедино. Он вглядывался в её лицо, в дрожащие ресницы, приоткрытые губы, алые щеки. Она была красива в этой уязвимости, в этом принятии, и это сводило его с ума. Её имя сорвалось с его губ в шепоте, затем снова, и ещё — как заклинание. Он наклонился, поцеловал угол её рта, потом шею, грудь, и с каждым новым движением чувствовал, как она всё больше раскрывается, принимает его глубже, свободнее, будто исчезают границы. Когда она застонала громче, тело её дернулось в лёгком конвульсивном движении, и мышцы внутри сжались — он понял, что она снова достигла вершины. Но не вскрикнула, не разорвалась — она растворилась в нём, тихо, мягко, полностью. И он не выдержал. Ритм сбился, толчки стали короче, быстрее, напряжённее. Он вдалбливали в неё свой член, доставая до самой матки. Он приподнял её колени и присел. Его толчки были жадными и быстрыми. Он так сильно сжимал её бёдра, что завтра на них останутся синяки. Он хотел пометить её. Хотел, чтобы на ней были его метки. Она была только его. Наконец-то. Он рвано дышал и стонал с каждым толчком. Он видел как ярко горели её глаза, как они закатывались. Он видел, как она наслаждается им. Теперь, когда он попробовал её, он понял, что это то, чего он хочет каждый день. Он вышел из неё с влажным звуком, быстро перевернул и поставил её на четвереньки . Подтянул к себе бёдра и резко вошёл в неё. Он трахал её безжалостно, дико, как зверь. Он стонал и рычал. Том просунул руку под грудь, а другой схватил её за волосы и подтянул её к себе. Провёл губами по её шее, прикусывает её. Он оставил на ней след своих зубов . Гермиона задышала часто и рвано. Она громко застонала и прижалась к нему спиной. Она двигалась в такт его движением. Повернула голову и захватила его губы в страстно и глубоком поцелуе. Она схватила его за волосы и сжала их. Том простонал. Он начал двигаться ещё быстрее и опустил руку на её клитор. Он доводил её до конца, почувствовал как она сжимает его. – Такая сладкая, такая моя, хорошая девочка. Так долго ждал тебя. -Том, пожалуйста… -Скажи, что ты моя. Я дам тебе то, что ты хочешь. Говори! – Твоя, твоя, твоя, только твоя… Он прижался к ней, застонал ей в губы, в плечо, куда попал, и, в последний толчок, почти зарычал — разрядка накрыла его резко, глубоко, полностью. Он оставался в ней, пока не стихло биение в висках, пока не растворилась волна, пока дыхание не стало снова его. Он не вышел. Остался внутри. Просто лег на бок, обняв её, прижимая к себе всей поверхностью тела. Не из желания удержать. Из желания быть. Она не сказала ни слова. Только прижалась ближе. Пальцами провела по его груди и замерла. Он коснулся губами её виска, вдохнул аромат её кожи — тот самый, где смешались всё: пот, тепло, волнение, она. И впервые за много лет в голове не осталось ни одной лишней мысли. Только ощущение: Вот так и должно быть.

***

Они лежат в постели. Том обнимает её со спины, прижимается всем телом. Его рука гладит её запястье — там, где шрам. -Он просыпался с тобой? Каждое утро видел твоё лицо? Гермиона вздыхает : - Том, не надо. -Я должен знать. Я семьдесят лет представлял, как ты живёшь своей жизнью. Как улыбаешься кому-то другому. Как любишь кого-то другого. Я сходил с ума от этих мыслей. А теперь я знаю, что это было на самом деле. Что ты страдала. Что он мучил тебя. Это... это хуже. Гермиона поворачивается к нему: -Он не получал от меня ничего. Империус управлял моим телом, но не душой. Моя душа всегда была с тобой. Каждую ночь я мысленно разговаривала с тобой. Рассказывала, как прошёл день. Просила прощения за то, что не могу ответить на письма. Говорила, что люблю. Том сжимает её: -Я чувствовал это. Иногда ночью мне становилось тепло, хотя в Хогвартсе всегда было холодно. Я думал, это память. А это была ты. - Это была я. Том целует её. Долго, отчаянно, со всей семидесятилетней тоской. -Я никогда не отпущу тебя. Никогда. Ты будешь только моей.

***

Гермиона готовит завтрак. Том сидит за столом и следит за каждым её движением. Вдруг он напрягается. -Он заставлял тебя готовить ему? -Том... - Отвечай. Гермиона вздыхает: - Да. Каждый день. Он любил, когда я накрывала на стол. Это тешило его самолюбие. Том сжимает край стола так, что дерево трещит. -Он ел то, что ты готовила? Сидел за этим столом и смотрел, как ты ему прислуживаешь? Гермиона подходит, садится рядом: -Том. Это в прошлом. Я готовила для него, потому что не могла сопротивляться. А теперь я готовлю для тебя. Потому что ХОЧУ. Потому что люблю. -Я знаю. Прости. Я не могу контролировать это. Каждая мелочь напоминает мне о нём. О том, что он отнял у нас пять лет. -Он не отнял. Он занял тело, но не душу. Душа ждала тебя. И дождалась. Том берёт её руку, целует шрам. -Я сделаю так, что этот шрам будет напоминать не о нём, а о том, как я тебя спас. Как я пришёл и забрал тебя. -Он уже напоминает. Каждый раз, глядя на него, я вспоминаю, как ты вошёл в ту дверь. Мокрый, злой, красивый. Как убил его одним взглядом. Как обнял меня и сказал, что всё будет хорошо. - Ты помнишь? - Я помню каждую секунду. Они целуются. Завтрак стынет, но им всё равно.

***

Том и Гермиона стоят на крыльце, обнявшись. Солнце встаёт над горами. Том смотрит на неё, и в его глазах — покой. - Теодор мёртв. Прошлое ушло. Есть только мы. -Только мы. Он целует её в лоб. - Я люблю тебя, Гермиона. - Я люблю тебя.