Дурак

Кристина зашла домой. Входная дверь бесшумно клацнула за спиной, а в руках она несла обычные пакеты с продуктами. Привычный, тихий вечер после работы, но что-то было ядовито неправильно. Она бросила ключи на тумбочку, и этот знакомый, домашний звон моментально развеялся в воздухе, столкнувшись с невыносимой, звенящей тишиной в квартире. Она прошла на кухню. Сердце ёкнуло, а желудок сжался в холодный комок. Феликс сидел за столом, облокотившись на столешницу, сгорбленный, как будто держал на плечах невидимый, неподъёмный груз. Перед ним стоял стакан с водой, а его взгляд был пустым, пронзительным и абсолютно неподвижным. Он смотрел не на Кристину, а сквозь неё, в пустоту, где ещё недавно была их жизнь. — Привет, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал привычно, но чувствуя, как внутри всё сжимается и холодеет. — И тебе привет, — отозвался он. Голос Феликса был неестественно ровным и тихим, лишённым привычной теплоты. Это был голос человека, который уже пережил катастрофу. Он допил остаток воды одним резким, почти механическим глотком, и пустой стакан застыл в его руке, словно он забыл, что с ним делать. Потом медленно, очень медленно поставил его на стол. — Кристина. — М? — Она пыталась снять пальто, но руки предательски дрогнули, и она прижала их к бокам. — А кто такой Адам? — Он произнёс это имя негромко, но с такой тяжестью и горечью, что оно моментально заполнило весь воздух, став единственным, что имело значение. Это был приговор. Кристина заметно напряглась. Мышцы на её шее окаменели. — В смысле, не знаю. Кто-то из новых коллег? — Не ври мне хоть сейчас. — Феликс, наконец, поднял на неё глаза. В них не было гнева, только безмерная, ледяная, невыносимая боль, смешанная с горьким знанием. — Я могу рассчитывать на то, что ты сама всё скажешь? Я не хочу вытягивать это по слову. Кристина сделала шаг к нему. — О чём ты, Фель? — Она села рядом, положив руку на его плечо, пытаясь изобразить заботу. Он резко отстранился, дёрнулся всем телом, его кожа отшатнулась от её прикосновения, как от удара током, словно её тепло было смертельным ядом. — Я понял. Мне сегодня нужен был ноутбук, чтобы проверить кое-какие отчёты по “ночным”. Кто же знал, что тот Telegram привязан к твоему телефону, а ты забыла выйти из него на компьютере. Всё. Убежища больше не было. Маски слетели, роли окончены. Наступила леденящая, жестокая, очищающая ясность. — Вот как... — Кристина выпрямилась. Вся мягкость исчезла, уступив место холодной, расчётливой решимости. Она почувствовала внезапный, горький прилив свободы от этого невыносимого груза лжи. — Ты вроде правды хотел? Ну значит, теперь меня ничего не держит, слушай. Она посмотрела ему прямо в глаза, и слова вылетали, как осколки стекла, режущие воздух и его сердце, но ей самой было невероятно больно от этой правды. — Я тебя никогда не любила и не люблю. Я тебе врала, слышишь? Я тут только потому, что меня заставил дядя, для того чтобы разузнать информацию от тебя про цифровой цирк. Я ненавижу эти два года, которые жила с тобой. Я ненавижу эту квартиру. Я ненавижу тебя, Феликс. Она наклонилась ближе, чтобы убедиться, что каждое слово достигло цели. — Знаешь, я рада, что ты узнал, хотя бы есть причина свалить. Я страдала с тобой, я не хотела тебя, я не любила тебя. Если бы не чёртова связь с цирком, я бы и подавно здесь не была. И не считай меня сволочью, я здесь страдала два года, а ты быстро отойдёшь. Я ненавижу и презираю тебя, Феликс. Кристина встала. Она пошла в спальню, чтобы собрать вещи. Феликс не двинулся, он лишь слушал, как звуки её сборов рвут тишину и его внутренний мир. Через пятнадцать минут хлопнула входная дверь — резко, громко, окончательно. И тут Феликса накрыло. Эмоции полились наружу, как яростный поток. Это было не просто гнев, это было полное, тотальное разрушение его реальности. Он вскочил, его тело сотрясалось от беззвучного, дикого крика. Словно Дурак, он только сейчас понял, что все его чувства были использованы. Он схватил стакан и швырнул его в стену — стекло разлетелось на тысячи брызг, как его разбитая иллюзия. Он начал рвать их совместные фотографии, те, где он был счастлив и слеп. Рвал с ожесточением, пытаясь уничтожить каждое доказательство своей непростительной глупости. Затем он ломал всё, что попадалось под руку: книги, опрокинул стул, смахнул вазу. Каждая трещина в квартире была зеркалом трещины в его душе. Он не плакал, но его дыхание было тяжёлым, рваным, как будто ему пробили лёгкое. Он был сломан. На самом деле, он знал, он всегда знал, что она его не любит, и всегда это видел. Но каждый раз закрывал глаза и, взявшись за сердце, шёл с ней дальше, без желания верить. В той тьме, уже теперь чужой квартиры, всё пошло не так. Рухнуло всё, то, в что он не хотел верить, сбылось. Он менял правду на злую лесть, когда Кристина говорила, что любит. В мгновение ока даже небо потеряло честь там, где всё пошло не так. Он лёг спать в разорённой, растрёпанной квартире. Он спал, окружённый обломками своей любви. На утро, когда Феликс проснулся, мир казался серым, нереальным и абсолютно пустым. Первым его инстинктом была абсурдная, отчаянная попытка склеить разорванные фотографии. Он аккуратно складывал кусочки, пытаясь собрать её улыбку, но линии разрыва были слишком глубоки. На вечер же он снова их рвал. Иллюзия не могла жить. Он был в ловушке: днем — надежда, ночью — осознание лжи. Ночью, когда на город опустилась сильная, колючая метель, Феликс не мог больше оставаться в четырёх стенах. Ему нужен был холод, чтобы заморозить боль, которая никак не отпускала. Он шёл по пустынным, заснеженным улицам, идя навстречу тишине. Всего лишь обманутый дурак. — «Боже мой… Меня никто теперь даже и дома не ждёт, да и оказывается, не ждал... Сука, почему же она ударила сильней, чем я ожидал?» — Прошептал он в метель. Он так и не вернулся. Его нашли в подворотне на окраине города. Одинокий выстрел. Он опоздал её забыть. Любовь — злая штука.