Спор (18+, насилие)

Феликсу было восемнадцать. Он стоял у облупленной автобусной остановки и лениво щёлкал зажигалкой, будто проверяя, сколько раз она ещё сработает. Рядом курил Лёха— молчаливый, чуть сутулый, с привычкой слушать больше, чем говорить. Дым висел между ними плотным, тяжёлым облаком. Лёха вдруг замер. Его взгляд зацепился за девушку у края остановки — рюкзак, телефон, усталое лицо. Пятнадцать, может, чуть больше. Самая обычная. Губы Лёхи растянулись в кривой, неприятной усмешке. — Видишь? — кивнул он. — Кого? — Феликс мельком глянул и пожал плечами. — Спорим, ты за месяц сможешь её в себя влюбить? Феликс нахмурился. — Ты сейчас серьёзно? Что за бред? Ей от силы пятнадцать, да и к тому же, что за девичьи споры? — Не бред, — спокойно ответил Лёха. — Интерес. Проверка. Он сделал паузу и добавил уже тише: — С видео. Феликс напрягся. — И что мне за это будет? — Сто грамм, — ответил Лёха, не моргнув. — Чистого. — А если не выйдет? Лёха посмотрел на него пустым, холодным взглядом. — Тогда я найду, как ты расплатишься. Несколько секунд тишины. Потом Феликс выдохнул, будто сдаваясь. — Ладно. По рукам. Они пожали руки. Камера телефона зафиксировала спор — серое небо, кривая рамка, чужие голоса за кадром. Парень пошёл на остановку, подходя к девушке. Он на ходу зажевал жвачку, чтобы не пахло куревом, расправил плечи, надел нормальное лицо. — Привет. Девушка подняла глаза. — Пока нет, — сказал он мягко. — Но я бы хотел. Она скептически хмыкнула, но не отвернулась. Так всё и началось. Феликс был внимателен. Слишком. Он писал первым, встречал, слушал, запоминал мелочи. Кристина — так её звали — поначалу держала дистанцию, но он не давил. Делал вид, что ему важно её настроение, её слова, её доверие. Лёха иногда писал коротко: «Ну что?» Феликс отвечал так же: «Всё идёт.» И когда время начало поджимать, Феликс встретил Кристину вечером и сказал будто между делом: — Слушай, пойдём ко мне? Просто посидим. Магазин, чай, ничего такого. Она замялась. — Зачем? — Хочется тишины. Быть без улицы и людей. После короткой паузы она кивнула. — Ненадолго. Квартира была маленькой и холодной. Однушка в плохом районе — всё, что Феликс получил после детдома. Он включил чайник, говорил спокойно, привычно. Когда принёс чашки, Кристина не заметила ничего странного. Только вот на кухне лежала просроченная пластинка феназепама. Они разговаривали. Потом у неё начала кружиться голова. Мир вокруг Кристины начал рассыпаться вязкими, уродливыми пятнами. Звуки стали глухими, будто она оказалась под толщей ледяной воды. Единственное, что она чувствовала отчетливо — это пульсирующая вена на виске и тяжелый, чужой взгляд Феликса, который теперь казался ей бесконечной бездной. — Мне… как-то плохо, — прошептала она, и её собственный голос показался ей эхом из прошлой, нормальной жизни. Пальцы беспомощно скребли кожу на лбу, пытаясь выключить эту нарастающую тошноту. — Ты устала, — ответил он. Его голос не просто изменился. Он стал металлическим, мертвым, лишенным малейшего намека на ту человечность, которой она когда-то доверяла. — Сейчас пройдет. Слово ,,всё” брошенное им через минуту, прозвучало как лязг тюремного засова. Кристина попыталась дернуться, встать, закричать, но тело превратилось в чужую, неповоротливую массу. Внутри всё заледенело. «Это не он. Это не может быть Феликс», — билась в голове единственная мысль, пока страх, густой и липкий, как мазут, заливал её легкие. — Феликс, подожди… что ты делаешь? Его движения были точными и пугающе быстрыми. Он больше не был другом или даже знакомым — он был мудаком, который долго ждал своего часа. — Тише, — прошипел он, и этот шепот обжег ей ухо. — Так надо. — Феликс, не надо! — Вспышка паники была настолько сильной, что Кристина на секунду ослепла. Она чувствовала, как одежда под его руками превращается в ничто, как лоскуты ткани разлетаются по комнате, обнажая её беззащитность перед этим безумием. Она хотела сжаться в точку, исчезнуть, провалиться сквозь пол, лишь бы не чувствовать этих рук. — Фель, пожалуйста, я не хочу, не хочу, не хочу! — Она билась в его хватке, сбивая ногти в кровь о его запястья, пытаясь ударить, оттолкнуть, но всё было тщетно. Каждый её рывок только раззадоривал его холодную ярость. — Прекрати, умоляю! Я никому не скажу! Клянусь, Феликс, я исчезну, я забуду! Только отпусти! Я сделаю всё, что ты скажешь! — Её крик сорвался на хриплый, животный вой. Она готова была продать душу, лишь бы эта комната перестала быть её персональным адом. — А если я хочу записать видео, где ты стоишь раком и стонешь как шалава в порно? М? Этот вопрос выжег внутри неё остатки надежды. Кристина смотрела в его глаза и видела там только пустоту. Тело предательски затряслось, лишая её последних сил. — Прошу тебя… — шептала она, теряя связь с реальностью. — Я хочу к маме… пожалуйста, отпусти… к маме… Она орала до хрипоты, пока легкие не начало жечь огнем. Рваные крики ужаса бились о стены, но никто не приходил. Мир сузился до холодного лезвия ножа у горла. Сталь была ледяной, и это ощущение реальности было самым страшным — боль была настоящей, страх был настоящим, и человек, который это делал, тоже был настоящим. На четвертой минуте её голос надломно затих. Она перестала звать на помощь. Она поняла, что каждое слово, каждая мольба только увеличивают дозу боли, которую он ей причиняет. Она просто смотрела в одну точку на стене, пока её сознание пыталось отделиться от тела, чтобы не чувствовать того, что происходит. Когда всё закончилось, комната погрузилась в тяжелое, грязное молчание. Кристина сидела на полу, глядя на свои руки, которые казались ей чужими. Она не чувствовала ни холода, ни тепла, ни собственного веса. Только бесконечную, выедающую нутро пустоту. — Свободна, — бросил Феликс. Этот голос, всё такой же ровный и равнодушный, окончательно добил её. Она была не человеком. Она была материалом. Использованным и выброшенным. На следующий день Феликса нашли мёртвым. Передоз. Кто-то сказал: «сам виноват». Кто-то — «жаль». Кристине было всё равно. Один предложил. Другой сделал. А жить с этим осталась она.