Кукла рестовратора

Мастерская Феликса всегда пахла одинаково: канифолью, терпким лаком, холодной глиной и чем-то неуловимо стерильным, как в операционной. Кристина любила этот запах, потому что он означал, что Феликс дома. Она любила его длинные, вечно испачканные в гипсе пальцы и то, как он прикусывал язык, когда работал над очередным заказом. Но была одна вещь, которую она ненавидела. Его взгляд. Это не был взгляд мужчины, который любуется женщиной. Это был взгляд оценщика, замеряющего погрешность в чертеже. Когда они ужинали, Кристина чувствовала, как его глаза медленно скользят по её плечу, задерживаясь на чуть неровной линии ключицы. Когда они целовались, он мог внезапно отстраниться, чтобы убрать прядь её волос, — но делал это так, словно исправлял композиционную ошибку. — Что-то не так? — спрашивала она, замирая. — Всё чудесно, Крис, — отвечал он своим мягким, бархатным голосом. — Просто свет сегодня падает неудачно. Но она знала, дело было не в свете. Дело было в ней. Она была не идеальна. В тот четверг Феликс уехал за новой партией литьевого пластика. Кристина решила сделать сюрприз: прибраться в мастерской, где вечно царил творческий хаос. Она расставляла стеки по ранжиру, вытирала пыль с полок, пока её рука не наткнулась на потайную дверцу в глубине высокого шкафа. За дверцей стоял высокий стеклянный футляр, накрытый бархатной тканью. Кристина потянула за край. Внутри была она. Точнее, то, чем она должна была быть в представлении Феликса. Кукла была выполнена в масштабе один к одному. Фарфоровая кожа сияла молочной белизной, на ней не было ни родинок, ни пор, ни крошечных шрамов от детских падений. Талия куклы была настолько узкой, что Кристина невольно обхватила свои бока — её пальцы не сошлись, а у куклы оставался ещё запас пространства. Шарниры в локтях и коленях были выполнены с ювелирным изяществом. Но страшнее всего было лицо. Это было её лицо, но избавленное от жизни. Губы — идеальны. Глаза — глубокие, стеклянные сферы, в которых не было ни усталости, ни страха. В голове Кристины что-то оглушительно хрустнуло. Как будто одна из её собственных костей сломалась под тяжестью этого совершенства. Когда Феликс вернулся, он не заметил перемен сразу. Кристина стала тише. Она начала носить закрытые платья, которые скрывали её неправильное тело, и купила свой первый корсет. Через неделю корсет затянулся на лишние три сантиметра. Через месяц — на семь. — Ты похудела, — заметил Феликс, и в его голосе впервые проскользнула нотка искреннего интереса. Он подошел к ней и провел пальцем по её скуле. — Линии стали... чище. Эти слова стали для неё топливом. Она перестала завтракать. Она часами стояла перед зеркалом, тренируясь не моргать и двигаться плавно, сегментированно, как будто её конечности держались на шарнирах, а не на живых связках. Она купила одежду в кукольном стиле: рюши, жесткие воротнички, гольфы. Она белила кожу пудрой, пока та не становилась похожей на гипс. Она становилась той куклой из шкафа. Она видела, как в глазах Феликса загорается огонь — тот самый, которым он смотрел на свои шедевры. Он начал рисовать её. Он больше не отворачивался. Но однажды вечером, когда они сидели в гостиной, Кристина потянулась за книгой. Корсет сдавил ребра так, что в глазах потемнело. Она невольно вскрикнула и согнулась, хватая ртом воздух. Феликс посмотрел на неё. В его взгляде не было сочувствия. Там было разочарование. Тот самый взгляд, которым он смотрел на треснувшую форму для отливки. — Живое мясо всегда подводит, — тихо произнес он, почти не обращаясь к ней, и вернулся к своему блокноту. Безумие пришло мгновенно, как вспышка магния. Когда Феликс уснул, Кристина пробралась в мастерскую. Она не зажигала свет — ей хватало лунного сияния, падающего через панорамное окно. Она открыла шкаф и вытащила стеклянный футляр. Кукла смотрела на неё своим идеальным взглядом. Кристина схватила тяжелый металлический молоток для колки камня. Первый удар пришелся по лицу. Фарфор разлетелся со звонким, почти музыкальным стоном. Второй — по торсу. Третий — по тонким, изящным шарнирам. Кристина била куклу до тех пор, пока от идеальной Кристины не осталась кучка острого мусора. — Теперь я, — прошептала она. — Теперь я буду единственной. Она не просто хотела уничтожить соперницу. Она хотела забрать её суть. Кристина взяла один из уцелевших шарниров — гладкий, идеально круглый шар с пазом. Она посмотрела на свое колено. Кожа казалась ей лишней, мешающей, грязной оберткой. Она взяла скальпель. Боль была острой, но она ощущалась как освобождение. Она должна была заменить свои несовершенные суставы на эти вечные детали. Она сделала первый надрез, чувствуя, как теплая кровь бежит по голени, пачкая белоснежные кружевные чулки. Она пыталась вставить холодный пластик в рану, искренне веря, что если она починит себя, Феликс никогда больше не отведет глаз. Феликс проснулся от странного звука — ритмичного стука металла о кафель. Он вбежал в мастерскую и застыл. Картина была ужасающей. Посреди комнаты, в луже крови и фарфоровых осколков, сидела Кристина. Её лицо было бледным, как у призрака, а в руках она сжимала окровавленный инструмент, пытаясь вмонтировать шарнир в собственное тело. — Смотри, Феликс... — прохрипела она, улыбаясь разбитыми губами. — Теперь я... правильная. Я не сломаюсь. Ужас, настоящий, человеческий ужас, наконец-то вытеснил из Феликса перфекциониста. Он бросился к ней, срывая с себя ночную футболку, чтобы перетянуть рану. — Кристина! Боже, что ты наделала... Он был а шоковом состоянии, прижимая её к себе, пачкаясь в крови, которую так боялся увидеть на своих чистых работах. В этот момент его мастерская перестала быть храмом искусства и стала комнатой боли. Он понял, что его взгляд — тот самый, холодный и оценивающий — был ядом, который медленно убивал человека, ставшего для него дороже любого фарфора. Процесс восстановления занял месяцы. Шрамы на колене остались — некрасивые, багровые, рваные. Кристина больше не носила корсеты. Она снова ела по утрам, и её щеки приобрели здоровый румянец, который невозможно имитировать румянами. Феликс изменился еще сильнее. Он больше не делал кукол. Теперь он работал с деревом и камнем, оставляя на материале следы резца, подчеркивая естественные трещины и неровности. Он учился видеть красоту в том, что жизнь оставляет на нас свои отпечатки. Иногда, когда они сидели на веранде, Кристина ловила на себе его взгляд. Она вздрагивала по привычке, ожидая увидеть в его глазах штангенциркуль. Но Феликс просто улыбался, протягивал руку и нежно касался её волос. — Ты сегодня такая... настоящая, — шептал он. И в этом слове было гораздо больше любви, чем в любом «идеально».