Молодость не всё простит.

Февраль в тот год выдался на редкость паршивым. Снег не ложился мягким одеялом, а впивался в лицо острыми ледяными иглами, когда Феликс шел по улице. Каждый шаг отдавался в его голове тяжелым молотом, а в кармане куртки лежал помятый чек из строительного магазина. Пеньковая веревка, семь метров. Он выбирал ее придирчиво, как выбирают галстук на свадьбу. Продавец еще улыбнулся тогда, мол, «для хозяйства или качели строите?». Феликс лишь кивнул. Да, для хозяйства. Для окончательного расчета с этой жизнью. Феликс всегда был человеком слова и привык закрывать счета. К середине февраля он закончил все дела: раздал долги до последней копейки, вернул соседу старую дрель, даже за квартиру заплатил на месяц вперед, чтобы хозяину было не так обидно выламывать дверь. Он не оставлял записок. Записки — это для тех, кто хочет, чтобы их жалели или оправдали. А Феликс просто устал. 14 февраля, в день, когда город задыхался в экстазе купленной романтики, он смотрел в окно на огни старого города. Там, где-то в уютном кафе, Кристина смеялась, глядя в глаза другому. Она была его лихорадкой, его беспамятством. Но в тот вечер он решил, что этот фундамент окончательно прогнил. Он не колебался. Встал на табурет, проверил узел и ушел — как скотина, без оглядок, без молитв, просто шагнув в пустоту. Но тишины не случилось. Феликс очнулся на той же улице у магазина, только снег больше не таял на его волосах, а фонари светили пронзительно-ярко, разрезая пространство насквозь. Он стал тенью среди живых. Прошел февраль — месяц его личной зимы. Феликс часто зависал у дома Кристины, наблюдая, как она медленно угасает. Тот «идеал», на которого она его променяла, оказался мелким тираном. Феликс видел их ссоры через стекло, видел, как парень хватал ее за руки, как кричал. Он пытался вмешаться, но его руки проходили сквозь плоть мучителя, как сквозь дым. Начало марта выдалось серым. В Кристине что-то окончательно надломилось. Любовь, азарт, желание бороться — всё исчезло. На вторую неделю марта она не выдержала. Очередная вспышка гнева её парня стала последней каплей. Кристина выбрала тот же путь. У неё не было пеньковой веревки, она использовала старый ремень. Феликс стоял в углу комнаты, кричал, умолял её остановиться, но она не слышала. Она шагнула с края, и в тот момент мир вокруг него вздрогнул. Они встретились на набережной. Лед на реке трескался, обнажая черную воду. Кристина стояла у парапета, такая же прозрачная, как и он. На её шее багровела тонкая полоса — клеймо её последнего решения. — Феликс? — её голос прозвучал надломленно, но ясно. — Кристина. Зачем? Ты же должна была жить. Он бросился к ней, желая прижать к себе, согреть, защитить от всего пережитого. Но когда его ладони оказались в миллиметре от её плеч, возникло странное сопротивление. Словно между ними выросла стена из абсолютно прозрачного, ледяного стекла. Феликс надавил сильнее, но его руки не проходили сквозь неё, как сквозь живых, а наталкивались на невидимый барьер. Они были как два одноименных полюса магнита — чем сильнее попытка сблизиться, тем мощнее сила отталкивания. — Мы не можем, — прошептала Кристина, протягивая руку к его лицу. Её пальцы замерли в миллиметре от его щеки. — Мы слышим друг друга, видим каждую деталь... но касаний больше нет. Это наша плата. — Плата за что? За то, что не смогли вытерпеть? — голос Феликса сорвался на крик. — За то, что оборвали нити сами. На земле говорят: «Нету жизни без любви и без азарта». Мы потеряли азарт бороться за жизнь, Феликс. И теперь любовь — это всё, что у нас осталось. Только слова. Они пошли по городу. Это было странное паломничество двух теней. Они бродили по местам, где когда-то были счастливы, мимо парков, где Феликс в прошлой жизни стеснялся взять её за руку. Теперь он отдал бы вечность за одну секунду тактильного контакта, за тепло её ладони. Но им была оставлена только речь. Они говорили днями, которые были крупицами посреди вечности. Феликс рассказал ей всё: как закрывал долги, как чувствовал себя последней сволочью, уходя из мира, где она еще дышала. Кристина рассказывала о своем страхе и о том, как свет в её окнах медленно тускнел из-за того, другого. Они узнали друг друга лучше за одну ночь в облике призраков, чем за все годы знакомства. — Знаешь, — сказал Феликс, когда небо над городом окрасилось в грязно-розовый рассвет, — это и есть ад. Видеть тебя, знать, что ты рядом, но никогда не иметь возможности даже вытереть слезу с твоего лица. Кристина посмотрела на него, и в её прозрачных глазах отразились первые лучи солнца. — А может, это наше чистилище? Мы ведь не одни. Мы есть друг у друга. Пусть только в словах. Люди проходили сквозь них, кутаясь в шарфы и спеша на работу. Машины обдавали их брызгами талого снега, не оставляя следов на одежде призраков. Они были заперты в этом городе, в этой вечной весне, которая никогда не принесет тепла. — Расскажи мне что-нибудь ещё, — попросила она, садясь на скамейку. Феликс сел рядом, соблюдая эту проклятую дистанцию в один сантиметр. — О чем? — О будущем, которого у нас нет. Расскажи, как бы мы жили, если бы я не была дурой, а ты не был бы так одинок. Они стали городскими легендами, которых никто не видит. Двое влюбленных, идущих плечом к плечу через десятилетия, вечно разговаривающих, вечно близких, но навсегда разделенных невидимой преградой. Жизнь на земле действительно невозможна без азарта. Но смерть без возможности коснуться любимого — это бесконечный марафон слов в тишине равнодушного города.