Трудности

Это были подростки. 16 и 18 лет. Однако судьба зла, и по некоторым причинам они жили вместе. Дело в том, что Феликс жил в неблагополучной семье, из-за чего рано покинул родительский дом. Но с Кристиной дела обстояли более трагичнее, год назад её родители попали в автокатастрофу из которой уже не вышли. Поэтому их досуг выглядел весьма интересно, Крис ходила в школу, а после на подработку, а Феликс в университет, а после тоже на подроботку. Они уже год крутились с этом режиме. Конечно это жутко надоедало и хотелось нормальной жизни, а не вот этого всего. Кристине эта рутина уже доходила до тошноты, а ментальное состояние ухудшалось на глазах. Вечер опустился на город тяжёлым серым покрывалом. Кристина сидела на подоконнике их крошечной съёмной квартиры, обхватив колени руками. Взгляд её, когда-то ясный и детский, теперь стал колючим и холодным — взгляд маленькой волчицы, загнанной в угол обстоятельствами, которые ей были не по плечу. Феликс вошел в комнату, прихрамывая от усталости после смены. Он бросил ключи на тумбочку и замер, глядя на её тонкий силуэт в полумраке. Он видел, как она медленно разрушается, как гаснет в ней жизнь под гнётом учебников и бесконечных подносов в кафе. — Опять не спишь? — тихо спросил он, подходя ближе. Кристина не обернулась. Её голос прозвучал глухо. — Мне кажется, я зарастаю мхом, Фель. Как те плиты на кладбище, где лежат мама с папой. Я просто… больше не чувствую, что я живая. Феликс присел рядом на пол. Он знал это чувство слишком хорошо. В его памяти всё ещё всплывали картины из «прошлой жизни»: холодная вода в ванной, багровая пена и тошнотворный сладковатый дым, которым он пытался заглушить крик внутри себя. Он тоже был там, на самом краю. — Слушай меня, — он аккуратно взял её за руку. — Я тоже когда-то был самоубийцей. Я тоже лежал в той самой пустоте и не видел выхода. Но посмотри на нас. Мы всё ещё здесь. Он прикрыл глаза, и на мгновение реальность обшарпанной кухни растворилась. Ему захотелось подарить ей нечто большее, чем просто слова утешения. — Знаешь, — прошептал он, — однажды мы просто уедем. Мы вырвем эти чертовы столбы, которые держат нас в этой рутине, отменим все границы. Там, далеко, мир совсем другой. Там хрустальные горы, Крис, и тишина, от которой не хочется кричать. Кристина наконец повернула к нему голову. В её глазах, диких и настороженных, блеснула тень надежды, смешанная с невыносимой болью. — Спи, — Феликс мягко коснулся её плеча, увлекая прочь от окна. — Спи сладким сном и не помни о том, что было. Мы что-нибудь придумаем. Когда-то. Он уложил её, укрыв старым пледом, и ещё долго сидел рядом, охраняя её покой. Крис наконец-то закрыла глаза, засыпая под шепот о хрустальных горах, где нет ни подработок, ни боли, ни памяти о рухнувшем мире. Утро следующего дня не принесло облегчения — оно лишь высветило каждую трещину на потолке и каждую крупицу пыли в их беспросветном быту. Феликс ушел в университет пораньше, оставив на столе записку «Поешь, я купил йогурт». Он не заметил, как за его спиной Кристина провожала его взглядом, в котором уже не было ни страха, ни борьбы. Только ледяная решимость. Она нашла заначку в старой коробке из-под обуви. Феликс редко прибегал к этому лекарству с тех пор, как они стали жить вместе, стараясь быть для неё опорой, но старые привычки умирали тяжело. Кристина смотрела на сверток, и в её голове эхом отдавались слова вчерашнего вечера: «Я тоже лежал в окровавленной ванне...» Она не хотела быть сильной. Она хотела, чтобы хрустальные горы наступили прямо сейчас. Последний ритуал В ванной было холодно. Кристина включила воду, наблюдая, как пар медленно заполняет тесное пространство, съедая очертания стен. Она сделала первую затяжку. Дым был горьким, тяжелым, он заполнил легкие, принося с собой обманчивое чувство легкости. Мир вокруг поплыл. Ты видишь, как мирно пасутся коровы... Галлюцинации или просто плод измученного разума? Перед глазами поплыли зеленые луга, которых она не видела годами, и те самые горы, о которых шептал Феликс. Границы начали стираться. Боль от потери родителей, тошнота от вечного безденежья, страх перед будущим — всё это стало неважным. Она перешагнула край ванны. Вода была почти обжигающей, но она этого не чувствовала. В руке тускло блеснуло лезвие — единственное, что могло вырвать столбы её личной тюрьмы. Концовка 1. День. Дверь квартиры захлопнулась с глухим стуком. Феликс вернулся раньше — лекцию отменили, а на подработке сломался кофейный автомат, и всех отпустили по домам. В коридоре стояла странная, давящая тишина, пропитанная сладковатым, тяжелым запахом, который он узнал бы из тысячи. Его сердце пропустило удар. — Крис? — позвал он, но ответом был лишь мерный шум бегущей воды. Он рванул дверь ванной. Клубы пара вырвались в коридор, смешиваясь с дымом. Кристина сидела в воде, её голова бессильно откинулась на бортик, а в руке, занесенной над предплечьем, тускло блестело лезвие. Глаза её были полуприкрыты, затуманены наркотическим трансом и слезами. — Нет! — Феликс в один мах оказался рядом, выбивая сталь из её ослабевших пальцев. Лезвие с лязгом отлетело под раковину. Он выключил воду и, не заботясь о промокшей одежде, рывком вытянул её из ванной, прижимая к себе. Кристина была пугающе легкой и обмякшей. — Пусти… — прошептала она, пытаясь оттолкнуть его. — Я хочу к ним. Там горы… там коровы пасутся… Фель, там нет границ. — Границы здесь, Крис! И я не дам тебе их перейти! — его голос сорвался на крик, переходящий в хрип. — Ты слышишь меня? Я тоже там был! Я знаю этот запах, я знаю эту пустоту, но это ложь. Это чертова иллюзия! Он тряс её за плечи, пока её блуждающий, «волчий» взгляд не сфокусировался на его лице. В её глазах отразился его страх. Спустя час они сидели на полу в кухне, завернутые в одно большое одеяло. Феликс заварил крепкий чай, руки его всё еще мелко дрожали. Кристину знобило — действие травы проходило, оставляя после себя лишь серую, липкую депрессию. Она прижалась к его груди, впервые за долгое время по-настоящему разрыдавшись. Дикий волчий взгляд исчез, уступив место взгляду маленького, испуганного, но спасенного человека. Плиты-гробницы подождут. Сегодня они победили. Концовка 2. Ночь. Когда Феликс вернулся вечером, в квартире стояла оглушительная тишина. Не пахло едой, не горел свет. Только из-под двери ванной вытекала тонкая, остывшая струйка воды. Он рванул дверь на себя. Там, в розовой от крови воде, лежала его маленькая девочка со взглядом волчицы. Но теперь её взгляд был устремлен в потолок, и в нем больше не было дикости — только бесконечный, пустой покой. Запах марихуаны всё еще висел в воздухе, смешиваясь с запахом меди. — Блять... — сорвалось с его губ безумным шепотом. Он опустился на кафель, понимая, что теперь их общий дом действительно пуст и заброшен. Судьба не просто была зла — она завершила цикл, превратив его слова утешения в смертный приговор. Теперь плиты-гробницы действительно начнут зарастать мхом, и никто больше не придет сюда, чтобы вспомнить о двух подростках, которые так и не смогли отменить границы этого жестокого мира. Вскоре он отправился за ней.