Звери

Вечер пятницы, пара сидела коммунальной квартире и курила выпивая вино. Алкоголь понемногу затуманивал разум. —Сука, как же я тебя ненавижу —Чё сказал? Кристина не церемонилась и схватила пустую бутылку и врезала Феликсу. Стеклянное крошево брызнуло на старый линолеум, смешиваясь с остатками дешевого красного вина. Феликс медленно коснулся виска, по которому уже поползла густая, темная струйка. Он не вскрикнул. Напротив, его губы растянулись в какой-то пугающей, почти восторженной усмешке. В этой коммунальной конуре, пропахшей табачным дымом и застарелым отчаянием, насилие было их общим кислородом. — Иди в ванную, — хрипло бросила Кристина, отбрасывая горлышко бутылки в угол. Её руки дрожали, но не от страха, а от избытка адреналина, который жег вены. Они переместились в тесную ванную комнату, где тускло моргала лампочка. Феликс сел на край пожелтевшей чугунной чаши, запрокинув голову. Кристина смочила тряпку холодной водой и начала смывать кровь. Она действовала осторожно, почти нежно, будто обрабатывала рану раненому зверю, которого сама же и подстрелила. — Больно? — прошептала она, вглядываясь в его расширенные зрачки. — Ты знаешь, что нет, — выдохнул он, перехватывая её запястье. В следующую секунду нежность испарилась. Феликс резко дернул её на себя, и они оба повалились на холодный кафель. Его пальцы сомкнулись на её шее, не перекрывая воздух полностью, но давая почувствовать власть. Кристина в ответ вцепилась в его горло. Это был их танец — удушье как высшая форма признания. Они хрипели, глядя друг другу в глаза с такой яростной преданностью, от которой нормального человека вывернуло бы наизнанку. Мир сузился до этого кафельного пола и двух пар рук, пытающихся вытравить друг из друга жизнь, чтобы заполнить её чем-то общим. Ночью Кристине снилось море. Теплое, ласковое, пахнущее солью и свободой. Ей снилось, что Феликс обнимает её — не так, как обычно, ломая ребра, а мягко, защищая от всего мира. Во сне его кожа была гладкой, а дыхание — ровным. Она прижималась к нему, чувствуя абсолютный покой, какой бывает только в детстве. Реальность встретила её серым рассветом и ноющей болью. Когда она открыла глаза, Феликс уже ушел на кухню. Кристина подошла к зеркалу и отшатнулась. Её тело было картой их вчерашней «любви». Сине-черные пятна на шее, багровые разводы на плечах, желтеющие следы на ребрах. Гематомы цвели на её бледной коже, как диковинные, уродливые цветы. В груди пекло. Казалось, там застряли двенадцать пуль — по одной за каждый месяц этого безумного года. Каждое движение отзывалось тупой болью, но она привыкла. Эта боль была доказательством того, что она еще что-то чувствует. Днем Кристина начала собираться. Ей нужно было выйти. Хотелось просто посидеть с подругами в шумном баре, послушать их глупые разговоры о вещах и нормальных парнях, чтобы хоть на час притвориться, что она такая же, как они. Она уже натягивала свитер с высоким горлом, чтобы скрыть следы пальцев, когда в комнату вошел Феликс. Его взгляд мгновенно потяжелел. — Куда? — коротко бросил он. Он не стал спорить. Он просто сократил расстояние в два шага и, схватив её за плечи, впечатал в стену так, что из легких выбило воздух. Старая штукатурка посыпалась ей на волосы. — Ты никуда не пойдешь, — прорычал он прямо ей в губы. — Ты останешься здесь. Со мной. Будем смотреть фильм, как я и планировал. Страх ледяной иглой прошил позвоночник, но тут же смешался с привычным жаром. Он впился в её губы поцелуем, который больше походил на укус. Кристина зажмурилась. Боль, страх, его тяжелое тело, прижимающее её к стене... и те самые двенадцать пуль в груди, которые, казалось, начали детонировать. Она обмякла в его руках, признавая поражение. Опять. Зима в этом году была особенно лютой. За окном завывал ветер, швыряя пригоршни колючего снега в стекло. Пока Феликс спал после очередной вспышки ярости, Кристина вышла на балкон. Она вынесла старый кассетный магнитофон. На нем была запись — одна из многих. Она часто включала диктофон во время их скандалов. Зачем? Чтобы переслушивать в моменты тишины? Чтобы помнить, за что она его ненавидит? Или чтобы убедиться, что всё это по-настоящему? Из динамиков послышался её собственный крик, звон бьющейся посуды и глухие удары. Звуки насилия заполнили морозный воздух, смешиваясь с завыванием вьюги. Она стояла в одной сорочке, глядя на пустые улицы. Люди внизу думали, что это просто очередная неблагополучная квартира. А для неё это была симфония. Они ведь любят друг друга. Просто любовь у них такая — колючая, бьющая наотмашь, не оставляющая живого места. Холод пробрался под кожу, выстужая остатки тепла. Кристина посмотрела на открытую форточку, затем на бельевую веревку, туго натянутую под потолком балкона. Мысль пришла внезапно, кристально чистая и спокойная. Если пуль в груди действительно двенадцать, то тринадцатая должна стать последней. Она соорудила петлю. Пальцы онемели от мороза, но узел вышел крепким. Встав на табурет, она накинула веревку на шею. Шершавая поверхность обжигала кожу. Кристина закрыла глаза, представляя тот самый сон про море. — Ты что творишь, сука?! — голос Феликса сорвался на крик. Он дернул её вниз так сильно, что веревка едва не содрала кожу с горла. Табурет отлетел в сторону. Кристина упала на колени, хватая ртом ледяной воздух. Феликс не стал её жалеть. Он поднял её за волосы и начал бить по лицу — наотмашь, с какой-то отчаянной злобой. — Ты думала, я тебе позволю?! Ты думала, ты так просто уйдешь?! — кричал он, и в его голосе слышались слезы. Она отбивалась. Она впивалась ногтями в его щеки, пытаясь достать до глаз. Они катались по заснеженному полу балкона, два сцепившихся зверя, ненавидящих и обожающих друг друга одновременно. Кровь на снегу выглядела неестественно яркой, почти декоративной. Через час всё стихло. В комнате горел только ночник. Они лежали на кровати, не раздеваясь, прямо в мокрой от снега одежде. Кристина прижималась спиной к груди Феликса, а его рука, с разбитыми в кровь костяшками, лежала на её талии. Её лицо распухло, под глазом наливался новый синяк, а на шее горел след от веревки. Но пуль в груди больше не было. Наступила странная, пустая тишина. — Не смей больше, — прошептал он ей в затылок. — Слышишь? Никогда. — Слышу, — так же тихо ответила она. Они засыпали в объятиях, сплетясь конечностями так туго, что невозможно было понять, где заканчивается одно тело и начинается другое. В этой коммунальной квартире, среди осколков бутылок и эха записанных драк, они были абсолютно, чудовищно счастливы. Ведь они любили друг друга. Просто они умели выражать это только через удары.