Не ненавидь море

Дорога казалась адом. Асфальт под колесами старого автомобиля шел трещинами, словно само пространство сопротивлялось этой поездке. Феликс судорожно сжимал руль автомобиля, стараясь не наезжать лишний раз на кочки. Каждый удар подвески отдавался в его собственном теле глухой болью, потому что он знал: для человека на пассажирском сиденье этот удар умножается в десятки раз. Рядом сидела Кристина, на каждой тряске она старалась не вскрикивать, но получалось крайне плохо. Боль не скрыть. Она вцепилась тонкими, почти прозрачными пальцами в край сиденья, и ее костяшки побелели так сильно, что казались сделанными из мела. Она отчаянно не хотела показывать, как тело стягивали судороги, как от простого кашля по ощущениям разрывалась глотка и она кашляла кровью, как после каждого тормошения её тело покрыла волна электрических разрядов. Феликс видел это боковым зрением — видел, как вздрагивают ее плечи, как она прикусывает губу до белых пятен, как судорожно сглатывает. Феликса это безумно выводило. Это была не злость на нее, а та самая ядовитая беспомощность, которая разъедает душу изнутри. Он знал, что ей больно, он знал, что он не может помочь. Он чувствовал себя палачом, который везет ее по этим разбитым дорогам, хотя должен был быть спасителем. Кристина была больна. Утешительных прогнозов от врачей не было, даже наоборот, это были последние дни в её жизни. Медицина расписалась в собственном бессилии, оставив им лишь это — триста километров боли ради призрачной мечты. Она всегда, с самого детства мечтала побывать на море, и вот сейчас Феликс вёз её за 300км на отпуск на три дня, надеясь, что та его переживёт. Он смотрел в лобовое стекло, и дорога расплывалась перед ним. Глаза были красные, напухшие от бессонницы. В голове пульсировала только одна мысль: «Пожалуйста, только не сейчас. Только не в этой машине. Дотерпи до воды». Через внушительный промежуток времени они всё же оказались на месте. Воздух здесь был другим — тяжелым от соли и криков чаек. Это был хороший отель, окна которого выходили на побережье. Феликс не жалел денег; он выгреб всё, что у него было, лишь бы она в последний раз проснулась под шум прибоя, а не под писк мониторов в реанимации. Первый день проходил вполне нормально, они гуляли по берегу, а Кристина и вовсе наплевав на всё, прямо в одежде побежала в воду. Это было мгновение чистого, детского счастья, которое на секунду стерло с ее лица тень болезни. Она смеялась, и этот смех, хоть и прерывался хрипами, был самым прекрасным звуком, который Феликс слышал за последние месяцы. Ну а что терять? Вода тёплая, а одежду не жалко. Феликс пошёл за ней. Парень не имел права отказаться от её затеи, просто не имел права её ослушаться. Он зашел в воду прямо в кроссовках, подхватил ее на руки, и на мгновение им обоим показалось, что море способно исцелять. Что соль выест заразу из ее легких, а холодная глубина заберет боль себе. Но иллюзии рассыпались с первым утренним лучом. Второй день прошёл куда хуже. Усталость от дороги и резкая смена климата ударили по Кристине с новой силой. Она не могла встать с кровати, ее била дрожь, а лицо стало цвета мокрого песка. Феликс стоял над ней, дрожащими руками сжимая стакан воды и горсть таблеток. —Крис, ты таблетки выпила!? — голос его сорвался на хрип. — Они всё равно не помогают, Фель, — тихо сказала она, глядя на закатное солнце через окно, которое тонуло в воде. Голос её был едва слышным шелестом. — Они просто делают меня овощем. Я хочу чувствовать море, а не вату в голове. — Ты издеваешься? — Феликс швырнул стакан на стол так сильно, что вода выплеснулась на его ладонь. Осколки зазвенели, как погребальный колокол. — Я вез тебя сюда не для того, чтобы смотреть, как ты задыхаешься в судорогах! Я стараюсь, Крис! Я, черт возьми, из кожи вон лезу, чтобы эти три дня были идеальными! — Мне не нужно «идеально»! Мне нужно, чтобы ты был со мной, а не с моим графиком приёма лекарств! — она сорвалась на крик, который тут же перешел в раздирающий кашель. Кровь брызнула на белоснежную простынь отеля, как лепестки мака. Феликс смотрел на нее — бледную, исхудавшую, с лихорадочным блеском в глазах — и внутри него что-то лопнуло. Годы страха, бессонных ночей и бессилия выплеснулись наружу ядовитой желчью. Это был крик раненого зверя, который понимает, что капкан не разомкнуть. — Знаешь что? — прошипел он, хватая куртку. Его трясло от ярости на судьбу, которую он вымещал на ней. — Ты эгоистка. Ты просто решила красиво уйти, а мне с этим жить. Ты тащишь меня в этот ад, заставляешь смотреть на твою агонию... Да лучше бы я тебя не вез на это ебаное море! Лучше бы мы остались в той стерильной палате, где я мог хотя бы делать вид, что всё будет нормально! Он выскочил за дверь, хлопнув ею так, что задрожали стекла. Кристина осталась сидеть в тишине, слушая, как шум прибоя за окном становится всё громче и злее. Она закрыла глаза. Слёзы обжигали щеки. Она знала, что он не хотел этого говорить. Но она также знала, что это — правда. Но вскоре он вернулся обратно. Гнев испарился, оставив после себя выжженную пустыню стыда. Кристина сидела на крыльце, смотря в небо. Она казалась такой маленькой под огромным сводом загорающихся звезд. — Крис, прости, я не это имел в виду... — он подошел сзади, боясь дотронуться. — Нет, Фель, ты именно это и имел в виду. Спасибо тебе. Правда, большое спасибо. Эти слова были больнее пощёчины, которые дали со всей злостью и агрессией. В её голосе не было обиды — только бесконечное понимание и усталость. — Пошли прогуляемся? — она подняла глаза на парня, который возвышался над ней. В её взгляде была немая просьба: «Не трать наши последние часы на злость». — Пошли. И они направились. Шли медленно, Феликс почти нес её на себе. Вскоре пара нашла уютный уголок природы среди чистых пляжей. Зелёная трава, деревья. Здесь берег обрывался к воде мягким склоном. — Фель? — М? — Только пожалуйста, не ненавидь море. Оно не виновато, что я выбрала именно его. Он замер. Горло сдавило так, что стало трудно дышать. — Я не обещаю, но я постараюсь. — Обещай. — Ладно, хорошо, обещаю. — А давай костёр разведём? — вдруг спросила она, кутаясь в его куртку. — А давай. Феликс поднялся и начал собирать хворост, а через время во всю пылал огонь в костре. Рыжие языки пламени плясали в темноте, отражаясь в её зрачках. Это была последняя их беззаботная ночь, когда Кристина смогла расслабиться, они говорили, просто говорили ни о чём, ну или о том, как сильно друг друга любят. Мир сузился до размеров этого светящегося круга. Не было больниц, не было кашля, не было страха. Был только треск веток и шум волн. Но силы иссякали, Кристина лежала на коленях Феликса тяжело дыша и уже без сил на разговор. Она смотрела на угасающие искры. Костёр догорал, а солнце вставало над горизонтом. Небо начало светлеть, окрашиваясь в тревожный нежно-лиловый цвет. Это не было как в кино, она не лежала тихо, не говорила ему последнее «Я люблю тебя» перед самой смертью. Реальность была жестокой и грязной. Это было воистину страшно. Лёгкие залила вода, от чего та буквально захлёбывалась еле-еле дыша. Её тело выгнулось в последней попытке ухватить кислород. Парню было невыносимо это слушать, настолько это было ужасно. Он прижимал её к себе, шепча какие-то бессвязные слова, закрывая ей уши, чтобы она не слышала собственного хрипа. Внезапно она выдала резкий глубокий вдох, а затем выдохнула. И наступила тишина. Такая глубокая, что казалось, будто море замолчало вместе с ней. Феликс надеялся, что она сейчас вновь вдохнёт и всё станет нормально, и всё станет хорошо. Она выздоровеет, они поедут домой и проживут счастливую жизнь вместе. В любви. Он ждал секунду, пять, десять... Он умолял её легкие сработать еще хоть раз. Но костёр погас, а солнце поднялось. Тьма ушла, обнажив безжизненную бледность её лица. Море впереди заиграло золотыми бликами, равнодушное и вечное. Парень сидел на пляже, смотря куда-то вдаль поднимающегося горизонта и обнимал постепенно остывающее тело. Он выполнил обещание. Он привез её. Он показал ей море. Но цена, которую он заплатил за этот рассвет, была больше, чем он мог вынести.