Часть 28 Эпилог. Последняя нота

Созидание и Разрушение стояли на краю высокой скалы, далеко вдающейся в океан. Ветер трепал их длинные одежды и волосы, осыпая лица мелкими солёными брызгами. Но океан внизу был мёртв. Вода не шумела, не билась о камни — она лежала тяжёлой, маслянистой пеленой, словно жидкость застыла, позабыв о движении. Кроме этого вязкого шелеста до их слуха не долетал ни единый звук. Тишина здесь не была отсутствием шумов живой природы — она была итогом, и началом работы Хакаи. Здесь не пели птицы, не стрекотали насекомые, не шумели деревья. Мир выцветал на глазах: зелень листьев сменилась болезненным серым оттенком, небо натянулось свинцовой плёнкой, сквозь которую не могло пробиться солнце. Созо смотрел вниз бесконечно долго. Его зелёные глаза, обычно сияющие жизнью, сейчас были тусклыми, как угасающие звёзды. Он знал каждую форму жизни, каждый путь эволюции, каждый шанс, что он дал этому миру. Он помнил первое движение бактерии в первичном бульоне и первый крик ребёнка в родильном зале. Он понимал: здесь не было ошибки в выборе, здесь была ошибка в самом замысле вмешательства. Это было не его упущение, но от этого оно не было для него менее болезненным. Это был просчёт человека, заигравшегося в Бога. — Зачем ты пришёл, брат? — Хакаи говорил, продолжая смотреть невидящим взглядом в пространство. Его чёрные одежды сливались с тенью скалы, делая его частью самой смерти этого мира. — Ты никогда не интересовался моей работой. Ведь тебе не нравится видеть итог всего, наблюдать смерть того, что ты создал. Что изменилось? — Ты же знаешь моё отношение к Земле-0, — голос Созо звучал тихо, но каждое слово откликалось эхом в пустоте. — Я не мог не прийти. Это — колыбель всего. Это — начало и конец. Я пришёл, чтобы попрощаться… — Здесь не на что смотреть. — Хакаи наконец повернул голову. Его лицо было прекрасным и ужасающим одновременно, как лицо самой неизбежности. — Я впервые сталкиваюсь с подобным. Мне придётся стереть целую планету, чтобы не допустить повторения этого жуткого сценария. Даже Жнецы уже покинули это место, сделав свою работу. Мне осталось только щёлкнуть пальцами. Он медленно поднял правую руку. Воздух вокруг его пальцев начал истончаться, распадаясь на атомы. — Подожди. — Созо резко дёрнул его за рукав. — Давай поговорим. — О чём? — Хакаи опустил руку и поднял глаза к пустому серому небу, где не было ни облаков, ни птиц. — Для этого мира уже всё сказано. Правда, я думал, что он продержится ещё пару сотен лет, пока не захлебнётся в собственных отходах или не сгорит в ядерном апокалипсисе. Но люди превзошли сами себя… Они не устают меня поражать. Он невесело усмехнулся и тяжело вздохнул, пошевелив носком сапога подвернувшийся камешек. — Они открыли Ящик Пандоры, — голос его брата звучал надломлено. — Даже я не мог предусмотреть такое развитие событий. Мне очень больно… Всё произошло слишком быстро… — Конечно, — заметил Разрушение. — В то время мы были людьми и понятия не имели о своей сущности. Оригинальная смерть от кровотечения просто отовсюду… Не банально… Мы умирали каждый раз по-разному… У Судьбы богатое воображение! Только больно было каждый грёбанный раз! Но ты пёр вперед и не хотел просто поговорить со мной! Боялся, что я могу остановить тебя?! — Прости. — Созо вложил в одно слово все свои чувства к брату. Всю боль сотен жизней, всю вину за то, что втянул его в этот непрекращающийся круговорот. — Что?!— тот круто повернулся, удивлённо подняв тёмные брови. — Ты просишь у меня прощения? — Да. Я прошу у тебя прощения. Мне жаль, что ты оказался втянут во всё это. Это было наказание для меня. Только я должен был пережить все эти жизни и смерти. Я знал, на что иду. Прости. — Но ведь ты же знал тогда, что я последую за тобой, что у меня не будет выбора! — Знал. Прости, брат. Они смолкли, погружаясь в воспоминания их последней человеческой жизни. Ветер усилился, но они не чувствовали холода. Детство: они соседи, их родители дружат; совместные праздники, школа, институт, девушка со светлыми волосами и голубыми глазами… И… 2039 год. Учёные начинают активно исследовать созданные в лаборатории новые виды бактерий. И Земля умерла не от загрязнения, не от вторжения инопланетных врагов. Она умерла от того, что никто не мог предвидеть: от жизни, что стала зеркальной и от этого непобедимой. Левая перчатка не подходит на правую руку — это и есть хиральность. Левое и правое похожи, но никогда не совпадают. Вся земная биохимия была настроена на одну форму, на один поворот молекул, и всё: от травы до крови человека – существовало в этом единственном согласии. Зеркальные бактерии были иными; они не были ядом и не несли злого умысла – они были просто отражением, которое ни к чему не подходит. В природе таких бактерий не существовало. Военные медики в погоне за совершенным биологическим оружием открыли ящик Пандоры и не смогли его закрыть. Эти микроскопические твари были нечувствительны к любой иммунной защите, антибиотикам, реагентам. Они были несовместимы со всей земной биохимией, а значит, враждебны ей. Иммунные системы не узнавали их, ферменты не могли с ними взаимодействовать, природа не имела против них ни защиты, ни возможности когда-либо её выработать. Экосистемы рушились быстро и без внешнего насилия: микроорганизмы, живущие в почве, гибли первыми, за ними — растения, потом животные, потом человек. Цепи, на которых держался мир, просто рассыпались, потому что зеркальная жизнь не вписывалась ни в одну из них. Жизнь столкнулась с собственным отражением и не смогла к нему прикоснуться. Хакаи смотрит вверх, на свинцовые тучи, из которых начинает моросить дождь. Капли падали медленно, словно нехотя, и исчезали, касаясь земли, не оставляя даже мокрого следа. — Последняя жизнь была не такой уж плохой, — он говорит, тщательно подбирая слова, словно пытаясь задавить эмоции, что силятся прорваться наружу. — Только смерть, как всегда, пришла слишком рано. — Для тебя же это всё тоже не пустой звук, — его брат впервые за весь разговор посмотрел в его сторону с надеждой, вдруг вспыхнувшей во взгляде. — Для тебя же тоже многое изменилось. — С чего ты взял? — Разрушение медленно повернул голову, и в чёрных глазах заплясали алые искры. — Ничего нового. — Я чувствую, что в тебе что-то изменилось. Твой извечный холод исчез. Хакаи хмыкнул и отвёл взгляд от горящих ярким огнём зелёных глаз брата. — На меня произвела сильное впечатление наша последняя смерть, которая случилась именно здесь, на Земле-0. — У нас их были сотни, — мотнул головой Созо. — Мне кажется, тебя поразила наша последняя жизнь. Хакаи глянул на него исподлобья. — Это было занимательно. — Это был единственный случай, когда мы не были врагами. — Да, — согласился Хакаи, отвернувшись. — Мы были лучшими друзьями. — Мы любили одну девушку, — добавил Созо. В его голосе прозвучала бесконечная нежность. — И она выбрала тебя… — Никто в этом не виноват. После долгого, почти осязаемого молчания Разрушение произнёс, словно с усилием, переступив через себя: — Ты знал? Тогда? — Это трудно было не заметить, — он улыбнулся, глядя, как смутился Хакаи, справедливо полагая, что видит на его лице подобную эмоцию в первый и, должно быть, в последний раз. — Если ты пришёл поговорить со мной, значит, череда воплощений прервана? Мы не подохнем в очередной раз в шкурах смертных? Ты нашёл её и всё исправил? Мы свободны? Созо кивнул и мечтательно улыбнулся. В его улыбке было столько света, что казалось, будто серое небо вокруг чуть посветлело. — Мать сказала, что ваш сын покинул Сад Нерождённых. Хакаи опустил голову, накинув чёрный капюшон, словно отгораживаясь от собеседника, от этого света, который обжигал его тёмную сущность. — Он теперь с нами – скоро родится, — Созо снова глянул на брата. — Я исправил ошибку Ключа и теперь ты никогда их не найдешь. — Я не буду искать, — он повернулся и глянул Созиданию в глаза. В этом взгляде не было злобы. Только усталость и принятие. — Почему? Ты не выполнишь свою работу? — Много чести гоняться за ними, как охотничий пёс. У меня и так полно дел. Две души погоды не сделают. Я просто вычеркну их из списков. — Ты изменился… Спасибо. — Нет. Но, благодаря твоему безрассудству, я прожил больше сотни жизней и умер столько же раз. Это кое-что да значит. — Это опыт. Он меняет человека. — Человека? Мы не люди, Созо, — он отрицательно махнул головой. — Если ты не заметил. — Мы ими были много раз, — задумчиво проговорил его брат. — И всё благодаря тебе! — не удержался младший, поднимая голову, словно призывая Небеса в свидетели. — Столько боли… Столько потерь… — Да, — тихо сказал Созо. — Но и столько любви. — Мне пора делать свою работу, — Хакаи глубоко вздохнул. Ветер подхватил его слова и унёс в мёртвый океан. — И мне вовсе не безразлично… Я не бесчувственный чурбан… — Я знаю. — Хорошо. — Дай мне два часа. — Зачем? Уже нельзя ничего изменить… — Сегодня вторник. Эмма придёт на встречу в Сеуле. Я хочу его кое с кем познакомить. — Очнись, Сеула нет! Ничего нет, — Хакаи обвёл рукой горизонт, где контуры городов уже начали расплываться, превращаясь в туман. — Тот Сеул, в котором дождь перестанет идти ровно в двенадцать дня, существует как пространственно-временная капсула и исчезнет, когда ты распылишь Землю на атомы. Сделай мне одолжение. Последнее. — Ты приведёшь её туда? — Ненадолго. Если ты позволишь. — Хорошо, — Разрушение кивнул сам себе. — Всё остаётся в силе. Я её не трону. Уговор есть уговор. — Спасибо, Хакаи. Созо повернулся, чтобы уйти, но почувствовал, что брат хочет ему что-то сказать. Он замер, вопросительно глядя на его склонённый профиль. — Можно, я приду? Эти слова дались Разрушению нелегко. Лишь через несколько секунд он осмелился взглянуть в зелёные глаза своего близнеца. В этом вопросе было столько одиночества, столько вековой усталости от роли палача, что у Созо сжалось сердце. — Конечно, — мягко ответил он. — Мы будем рады тебя видеть. Там самое вкусное в мире мороженое. Созо медленно опустил голову в знак согласия и тепло улыбнулся. В этой улыбке не было превосходства Творца. Только любовь брата к брату. — Я обязательно буду в двенадцать по Сеульскому времени. Созидание кивнул и исчез, растворившись в свете, который он сам же и излучал. А его брат ещё долго стоял на обрыве, глядя на мёртвый мир. Ветер трепал его чёрные одежды, но он не двигался. Он был последним свидетелем конца и ему некуда было торпиться, последней памятью о том, что здесь когда-то была жизнь. Так было всегда…. Осталась только тишина. И стихи, написанные на языке, который существовал до начала времён: Ты создал небо — я остался под ним, Чтобы принять его конец. Ты создал время, чтобы ждать — Я был рядом, когда оно стало старше нас обоих. Небо упало тебе в руки, А мне досталась лишь его тень – холодная и неотвратимая. Ты пытался удержать след на воде — Я же видел, как мгновение ушло, став тишиной Вечности. Ты не смирился с концом — ты создал Вселенную, Чтобы скрыть свою любовь от смерти, И я вынужден был последовать за тобой. Я прожил и прочувствовал всё то, что пережил ты, Ибо ты не оставил мне выбора. И пока сердце Мироздания бьётся в глубинах Космоса, Я иду за тобой, брат мой – Как конец следует за началом, Как тишина за последней нотой. Я- Хакаи. Разрушение.                                                        Конец.