Часть 7

Дни стремительно текли мимо, подобно календарным листам, сорванным невидимой рукой в попытке ускорить течение времени. Они плыли, вторя груде тяжёлых туч на пепельном небе — солнце не спускалось с того самого злополучного вечера, когда их согнали на площадь, словно стаю цепных, бойцовых собак…  С того самого вечера, как тяжёлые транспортные вертолеты, принадлежащие Ковчегу, опустились на посадочную площадку. С того самого вечера, как прибыл Он. Чужой и нечеловеческий, погрузивший своим прибытием всю военную базу в состояние перманентной, лихорадочной готовности. Райна и представить себе не могла, что люди, столько времени работавшие из последних сил, могут работать ещё усерднее, ещё дольше, упрямее, выжигая вокруг завитки нового пути к победе над Колоссами… Как большая стая детей, пытающаяся заслужить покровительство перед единым холодным отцом, не снимавшим с лица печати отчуждения. И буря, охватившая базу, не сходила с того самого вечера, словно силилась что-то перечеркнуть, разделить на две половины, словно силилась засыпать их пороховым ощущением неминуемой опасности, и дни, подхватываемые неутихающим ветром, действительно слились в бесконечный, суматошный марафон. Райна не помнила, как проваливалась в сон, не помнила, что будило её по утрам — тело, тяжёлое и налитое усталостью от увеличившихся тренировок, стало совсем чужим. Она не могла вернуть контроль разума над ним, да и при желании вряд ли на это хватило бы сил — почти всё время она проводила либо на мокрых от пота матах спортивного зала, либо на жёстких стульях в кабинетах теоретических занятий.  Теоретические занятия… Одно только присутствие на них вызывало у неё неутолимый зубной скрежет, и действительно проще было стереть зубы друг о друга, нежели суметь высидеть на лекции, ни разу не возведя глаза к потолку. Душные, наглухо запертые аудитории подвального яруса напоминали больше один из кругов Преисподней, чем класс академических занятий — Райна ненавидела эти два часа настолько сильно, что в голову лезли наиболее мрачные сравнения. Тюремная камера, адская камера, просто камера. Маленькая комната, вдоль усеянная одиночными партами, шипящий проектор, привинченный к потолку, и в изголовье — огромный экран, откуда на них смотрел то герб Ковчега с одной из агитационных цитат их монолитного господина, либо штрихи его лика. Или лики предыдущих преемников, как любили пошутить курсанты.  Картинка, в целом, зависела от настроения присутствующего на занятии офицера-инструктора.  — Интересно, он снимает когда-нибудь маску? — заинтересованно прошептал ей Макс, когда их вновь согнали в замкнутое пространство крошечного кабинета. — Пережить столько Пришествий… Там небось уже дряхлый старик… — Не мели ерунды, — возразила вдруг Рита, не сводя изучающего взгляда с лица Канцлера. От интереса она даже склонила голову набок, словно это могло помочь проникнуть в суть портретной фотографии, изображенной на экране. — Выглядит он вполне… — она замялась, настороженно оглядевшись: не подслушивал ли притаившийся в тени инструктор?  — Молодо? — брякнул Макс. — Т-с, не перебивай!… — она покачала головой, отмахнув его предположение слабым движением кисти. — Бодро… Выглядит вполне бодро. — Ну, для старика, да? — опять не удержался он, попытавшись скрыть ухмылку, так и прорезавшуюся на лице. И на две холодные пары глаз, уставленных на него в ответ, возразил: — А что такого?! Неужели вы ни разу не задумывались, как он выглядит? В плане, по-настоящему…  — Макс! От кривой линии, просящейся наружу, зудели уголки рта — Райне так и хотелось изогнуть их в жалком подобии улыбки. Знали бы они… Нет, не так, посещали бы их те же таинственные сны, проливавшие свет на фигуру главы Ковчега, которые не выходили из её головы, а, наоборот, только полнились в ней, как вода в пробитой лодке… Она задумчиво посмотрела на лицо Канцлера, попытавшись сделать этого без примеси каких-либо эмоций, успокоить стук сердца в груди. Был ли он на самом деле им? Возлюбленным… Она вздрогнула, сбрасывая это слово с тела, словно оно ошпарило её или принесло невыносимую боль. И всё же, судя по реакции души и тела, которая, казалось, вселилась в неё, проникнув с самой прошлой жизни, она любила его…  Смогла бы она полюбить его в этой жизни? Или, возможно, уже любила? Просто боялась признаться… И смог бы… смог бы он её полюбить? От мыслей её отвлекло приветствие вошедшего в класс инструктора, которое знаменовало, что лекция, наконец, началась, и остаточные размышления растворились в гуле проектора. Рейн устремила взгляд на экран, выдохнув с облегчением — слайд сменился, и теперь им демонстрировали статистику предыдущего Пришествия. Райна удержалась, чтобы не закатить глаза — всё следовало по единому пути, каждое божье лекционное занятие. Сначала им показывали статистические данные, затем схемы тактических манёвров, и совокупность этих данных подавалась как какая-то непреложная истина, как единственный верный маршрут, словно всё вокруг кричало на них багряными от крови предыдущих поколений буквами: «ДЕЛАЙ ТАК — И ПОБЕДИШЬ!». Затем шёл повтор уже изученных методов борьбы с Колоссами, их уязвимые зоны, словно они не упражнялись в этом ежедневно под строгим надзором Куоритча.  Но самым раздражающим было не это. С бесконечным повтором одной и той же информации, пожалуй, можно было смириться, можно было думать о ней, как о полезной вещи, даже необходимой — ведь постоянные повторения статистических данных и тактических учений однажды принесут плоды, когда они вспомнят о них посреди сражений и правильно применят на практике… Тогда наступит момент гордости у офицеров и, возможно, даже Куоритч обронит что-то ласково-ругательное в своей излюбленной манере, если, разумеется, им удастся остаться в живых, но до тех пор этот непрекращающийся повтор насквозь пропитывала назойливая, удушливая пропаганда.  Каждая спасённая жизнь в хрониках былых сражений, каждый успешный контрудар преподносились инструкторами не как чудо или доблесть солдат, а как следствие непогрешимой воли высшего руководства Ковчега. И в эту минуту Райне особенно сильно хотелось подняться с места и выложить всё, что ей было известно о Канцлере как на духу: и о том, что это он выпустил чудовищ наружу, и о том, что для настоящей, окончательной победы им необходимо было уничтожить истинное зло. Но затем она пресекала собственное раздражение: кто бы мог ей поверить?  Один голос против всего Государства… Да и был ли её голос достаточно твёрдым, ведь она сама уже плохо понимала, где начиналось добро, а где зло?… Мир давно окрашивался в серый.  А потому пропаганда, сквозившая в лекциях, оставалась неизменной: победа над Колоссами могла быть только коллективной, безликой и, разумеется, слепо подчиняющейся единому центру, имевшему вполне конкретное воплощение. Везде — на огромных демонстрационных панелях аудиторий, на плакатах, заменявших окна — неизменно мелькала маска Канцлера. Холодная, высеченная из белого то ли мрамора, то ли металла, она смотрела на Райну с каждого угла, преследуя её, куда бы она ни бросила взгляд. Все мучительные два часа. И каждый раз, когда этот металлический лик загорался на очередном слайде, Райне становилось физически больно. Потому что как бы она ни хотела, как бы ни старалась возненавидеть государство и человека, управляющего им, недосягаемого, недоступного в той ледяной дистанции, которую он возводил между собой и гражданами Ковчега, она не могла предать часть собственной души, которая таилась в нём. Не могла предать кровь от своей крови… Это бы означало пойти против самой себе, а такого преступления Райна допустить не могла. Ведь её тянуло к нему. Тянет — прямо сейчас, сквозь бетон, уставные запреты службы безопасности и плотный ряд охраны, сопровождавшей, по словам очевидцев, Канцлера по базе. С такой дикой, первобытной силой, что сопротивляться этому день ото дня становилось всё сложнее и невозможнее. Рассудок твердил об опасности — или она сама пыталась перехитрить его?… — кричал о предательстве и том сне, пробудившем их связь, с которого всё началось, когда он… когда он призвал Колосса! Но собственная душа, израненная, расколотая надвое, натрое, на бесчисленное количество кусков, как разбитое зеркало, тянуло её к иной стороне. Она до кровавых слёз требовала этой целостности, умоляла обрести её рядом с ним, потому что знала, знала и чувствовала, что один не способен жить без другого.  Не сейчас, больше нет, когда их жизненные пути столкнулись вновь. И от бури, в которой сотрясались разум и тело, Райне хотелось сорваться с места, наплевать на последствия собственного неповиновения, ворваться в ту часть штаба, которая с приездом главы Ковчега оказалась закрытой для простых курсантов вроде неё, и просто найти его. Прикоснуться к нему, хотя бы к холодной поверхности маски, которую он носил, убедиться, что это всё правда, что она не сходит с ума. Успокоить этот непрекращающийся внутренний огонь. Знание того, что Октавиан, Канцлер — какое бы имя он ни носил, — Он находится здесь, на этой же самой базе, превращало её существование в изматывающую агонию. Ведь не нужно обладать физическим зрением, чтобы знать, где он находился. Его присутствие, казалось, въелось в кислород, как разлитая в воздухе отравляющая мазута, и она вдыхала его, позволяя оседать на коже невидимым электрическом зарядом. В те минуты, когда фотографии и плакаты прекращали маячить перед глазами во время занятий, Райна замирала даже посреди шумной столовой или в раздевалке — она чувствовала этот фантомный, но до дрожи реалистичный контакт. Словно Октавиан, господин Канцлер, стоял прямо у неё за спиной, на расстоянии такого жалкого, крошечного шага. Обернёшься — и сразу упадёшь в объятия. От подобных ощущений волосы на затылке вставали дыбом, она до сих пор не могла примириться с мыслью, что такая сумасшедшая, вязкая связь вообще могла когда-либо существовать между людьми. Однако кровь, упрямая, сгустившаяся и потемневшая от присутствия родственной души, зло выжигала ей вены.  Она требовала прекращения этой пытки. И всё же она не прекращалась. В иные дни, когда тело, едва распрямившись вдоль казённого матраса, не впадало в мгновенный сон, Райна зависала в туманном лимбе между явью и тяжёлой дремотой — сны продолжали приходить к ней. Теперь они не выдерживали конкретную линию сюжета, а ссыпались на неё кусками. Когда она пыталась соединить пазлы между собой, запутывалась сильнее, чем прежде. Хаотичные, яркие водовороты утягивали её глубже, к сердцевине всего, что их когда-то связывало с Канцлером, с Октавианом, с каждой его ипостасью. С каждой её испостасью, потому что во снах менялась и она. Райна пыталась зацепиться за ночные видения, чтобы понять себя больше — какие мысли двигали ею? какие чувства обуревали разум и сердце? какой вообще она была там, в тех разных жизнях или единой одной, вытянутой рядом с его линией?… Однако даже от самой несмелой попытки постичь эти загадки сны, ставшие к этому времени более суматошными и хаотичными, расходились кругами, не приводя к ответам, а только обнажая те слои памяти, к которым бы она никогда не хотела прикасаться. В этих видениях Октавиан представал перед ней не тираном, впустившим аппокалипсис на человеческие земли, не всемогущим диктатором Ковчега и не равным, следовавшем за ней второй тенью и облачённым в тогу, а… простым смертным? Видение ослепляло — столько света оно таило в себе! — и единственное, что запомнилось Райне было солнце. Широкий диск плескался у горизонта, его блики танцевали на лазурной воде, а вместе они рисовали образ мужчины. Высокого, широкоплечего, с обветренным до медного загара лицом, с растрепанными выгоревшими волосами. Райна наблюдала за ним с небольшой высоты, как если бы стояла на скалистом пригорке. Ветер слабо обдавал лёгкую одежду, накинутую специально для жарких дней, как сегодня. Она смотрела, как молодой мужчина с усилием тянул на себя тяжёлые, мокрые сети. Рыбак. Он был рыбаком. Октавиан — и всего лишь рыбак. Маленький человек, ещё не познавший понятия абсолютной власти над другими…  Они так и не заговорили друг с другом. Даже тогда, когда видение начало тускнеть и рассеиваться. Ей показалось, что они даже не были знакомы, хотя и встречались не раз. Словно позволяли друг другу делить тишину, а вместе с ней — красоту момента обычной, людской жизни, напоенной солнцем и морем… Изредка они обменивались взглядами, и обоих охватывало странное, непонятное чувство: кровь тихо гудела, как если бы умела петь…  И внутри Райны, той самой Райны, любовавшейся огрубевшими руками и спокойной улыбкой незнакомца, зарождалась щемящая тоска. Надежда на то, что этот момент не удастся потерять безвозвратно, что он не рассыпется, как другие… Райна вскочила, едва не ударившись головой о пружины второго яруса. По ночам воздух в казарме сухой, и она судорожно задышала, глотая его. Соль пристала к губам, но соль не от слёз, морская соль, но где бы ей взяться здесь?… В голове крутилось название государства. Древнего, напитанного силой, ещё не стёртого в книжную пыль мифов. Райна помассировала виски, попытавшись вспомнить, но название, крутящееся на языке, прикипевшее к черепной коробке, отзывающееся в душе, спряталось, укатившись глубже. Что-то на «А». Что-то на «А». Но что?

***

Куда сильнее физического истощения Райну пугало липкое, подступающее к горлу предчувствие новой бури, более страшной, более неотвратимой, более… зловещей. Ей отчаянно хотелось поделиться с кем-то своими сомнениями и подозрениями, хоть заводи дружбу с Ритой, с которой они, в целом, начали вполне сносно ладить, но времени ни на что не хватало. Даже к Марии она иногда заглядывала урывками и то по случаю необходимости… Всё остальное время она, освободившись после тренировок или лекций, наблюдала за тем, как за последнюю неделю на военной базе постепенно становилось теснее и теснее.  Прибывало больше людей — серые, перепуганные, измождённые лица новобранцев, согнанных, казалось, со всех ранее неизвестных ей секторов, то и дело мелькали в тех местах, где ранее было пусто. Они ещё не окрепли, их глаза не переливались золотым, а потому они угрюмо сбивались в небольшие группы, вздрагивая каждый раз, когда инструкторы прикрикивали на них в той самой отвратительно-вежливой манере, которой они когда-то приветствовали их. Огромные экраны, расположенные на главной площади, на стенах внутри здания, в столовой, прежде транслировавшие сухую тактическую информацию, теперь транслировали агитационные ролики, переливающиеся золотом в такт цвету «руна». Иногда в них мелькал и сам Канцлер с какой-нибудь особенно пламенной речью о том, что вакцинация необходима, ведь «золотое руно» — это «единственный щит и спасение угасающего человечества». Подобная фраза, настолько дешёвая и маркая, вызывало у Райны ничего, кроме гневного раздражения, но, судя по количеству прибывающих, находились и те, кто свято верил в способность сокрушить Колоссов раз и навсегда…  А затем Канцлер, так и не покинувший базу, с лёгкой руки подписал указ о процедуре обязательной вакцинации. Стоял вторник, с момента его прибытия прошло восемь дней. Лицо Райны сделалось серым от усталости и увеличившейся физической активности. — М-да, — протянул Ксандр, перекатывая во рту зубочистку. Они только закончили завтракать, до тренировки оставалось около сорока минут, и он безучастно листал новости, отображавшиеся на экране рабочего планшета, — не существовать демократии в нашей стране. — И причём здесь политика? Для меня вполне всё логично складывается: количеством их реально легче перебить. Вот как мы тогда… — от активной жестикуляции Макс едва не задел стоявшую рядом кружку. Ксандр скептически прищурился, отложив планшет в сторону, и его голос потерял прежнюю ленивую беспечность. — Не хочу тебя расстраивать, но логично только у тебя в голове, Макс, — опираясь на локти, он поддался вперёд, не сдержав хищной насмешки. Райна прижала ладонь к виску, спрятав закатившееся под веки глаза: куда же Ксандр и без демонстрации того, какой он пиздатый. — Сыворотка — это не витамины для здоровья, нам колют стабилизированную дрянь, и то через раз выворачивает. Не у каждого человека вообще возникает усваивание частиц «золотого руна», и что тогда? Организм начнёт отвергать препарат, и кровь просто свернётся в венах. Погибших на этом фоне может оказаться в разы больше, чем тех, у кого обнаружится стабильная совместимость. Макс поджал губы на несколько секунд: казалось, его нисколько не задела враждебная точка зрения со стороны. Вернее, он был абсолютно к ней равнодушен, и не менее эмоционально продолжил, заметив, как рот Ксандра приоткрылся с новой порцией пламенной речи, не хуже, чем у главы государства.  — Хуйня! — коротко подвёл черту он, и Райна, не удержавшись, прыснула, глядя на то, как густые брови ван Хейса начали медленно собираться у переносицы. — Хочешь совет? — не дождавшись ответа на озвученный вопрос, Макс проговорил очередную мудрость с приписанным мелким шрифтом знаком смертного приговора: — Ты хоронишь всех раньше времени! Слишком сгущаешь краски, хотя может вас этому учат, кто знает. Если что, я могу подкорректировать учебную программу, намекни кому-нибудь при случае, — Макс не удержался от подмигивания и продолжил тараторить: — Сила в количестве, я считаю. Даже наша последняя вылазка служит этому подтверждением. Мы одолели общим напором, а, значит, количеством! Нам нужен этот численный перевес. — Согласно твоим словам, мы и апокалипсис остановим, если один раз удачно выбрались? — Во-о-от, уже делаешь прогресс. Так держать, командир! Ножки железного стула с жутким скрипом проехались по полу — Ксандр поднялся, зажимая в руке планшет. Очевидно, он стремился скорее закончить этот разговор, не приносящий ему ничего, кроме медленно закипавшей в крови агрессии.  — Не всё вокруг измеряется одной удачной вылазкой, — хлёстко и сухо произнёс он, не сводя с медленно прекращающего улыбаться Макса тяжёлого взгляда. Райна знала этот взгляд, он редко сулил что-то хорошее и почти всегда — что-то плохое, даже ужасное. — Нам тогда просто повезло, и Колосс попался предсказуемый. Но ты не знаешь, какой попадётся тебе в следующий раз и попадётся ли вообще. Посмотрю на тебя, когда ты выйдешь против твари первого ранга с толпой необученных, полумёртвых от вакцины новобранцев. Покажется ли это тебе хуйней.  Он особенно жутко улыбнулся, акцентировав интонацией то слово, которое так некстати подобрал Макс и, развернувшись, быстрым шагом направился к выходу из столовой. Макс отпил из кружки, поморщившись то ли от остывшего кофе, бывшего здесь по своему обыкновению отвратительно горьким, то ли от пессимистичной тирады Ксандра. Райна поймала его взгляд, и он вяло ей улыбнулся. — И как его допустили в социум вообще? — он вздохнул, допивая остатки кофе.  Райна рассеяно хмыкнула, смотря на часы. И действительно, как?

***

Тьма, накрывшая веки, не приносила ни должного покоя, ни желанного умиротворения — она стекала вниз, по щекам, словно слёзы, и служила очередным холстом для нового, пугающе осязаемого кошмара. Райна не помнила, как уснула, не помнила даже, как добралась до кровати. В голове отложилось лишь то, что она хотела подремать, пока не подойдёт очередь в душ, но теперь и о душе можно было забыть, понадеявшись, что она умудрится проснуться раньше оповещающей сирены.  Ей снился сон. Он не был похож на предыдущие, но в нём опять рисовалось море, словно стихийная гладь океана и Октавиан были двумя неразделимыми вещами, словно он служил олицетворением солёной, неподвластной воды…  Райна стояла посреди роскошной, залитой полумраком от пасмурного неба каюты, больше напоминавшей не комнату отдыха, а красиво уставленный кабинет. Судно покачивалось на волнах, и влажные брызги то и дело распылялись в воздухе через небольшое, круглое окно. Она опустила глаза вниз, к собственным рукам, словно видела их впервые, словно наблюдала за собой со стороны, находясь внутри тела одновременно. Пальцы мелко дрожали, и только тогда она осознала, что не стояла, а лихорадочно, с тихим шорохом шарила по ящикам массивного стола в поисках оружия. Она не помнила, как пистолет, отобранный наверняка у неё, оказался там, но чёткая мысль навязчиво преследовала её, стуча в голове в такт бешено бьющемуся сердцу. Он точно был там.  — Да куда же… куда же ты подевался, — срывался горячечный шёпот. Райна скосила взгляд к электронному циферблату настольных часов и засуетилась быстрее. Прошло около пяти минут, а сколько ещё должно пройти, прежде чем он вернётся? Вряд ли что-то могло задержать его больше… Раздражённый рык, перешедший в хрип, вырвался наружу, и она почувствовала, как от страха перехватило дыхание. Что будет с ней, если он зайдет сейчас? Она ведь не сможет от него защититься… Не сможет ему отомстить, а ведь он должен, должен заплатить. Эта мысль единственная посреди объятого холодным паническим пламенем разума, и она стучалась о череп, подобная мотыльку, попавшему в ловушку. Он. Должен. Заплатить.  За то, что разрушил мир, за то, что именно он обезумел настолько, что выпустил Колоссов наружу и обрёк их всех на медленное, мучительное угасание. Райна тяжело выдохнула через рот, в глазах предательски закололо, и она зажмурилась: этого ещё не хватало… — Вот ты где! — восторженно прошептала Рейн, нащупав холодный металл рукояти. Казалось, пистолет сам скользнул в ладонь. Единственный оплот мнимого правосудия. Или же это был самосуд?… Стоило влажным пальцам сомкнуться на рукояти, как за спиной тихо, с едва слышным шипением разошлись створки дверей. Райна резко обернулась, бледная, как таинственный ангел смерти, не сдержав судорожного выдоха сквозь сомкнутые до скрежета зубы. Разумеется, это он. Это всегда был он… — Я… — она вскинула оружие, проигнорировав то, какой тяжёлой, неподъемной ношей оно оказалось. Дуло пистолета смотрело прямо в грудь вошедшего в каюту мистера Кейвара. Слова давались с огромным трудом, и усилием воли она заставила себя говорить: — Заставлю вас отступить, — она осеклась, а когда вновь раскрыла рот, осознала, как сильно дрожали губы: — Заставлю… заплатить. Даже… если для этого мне… придётся стрелять! Его высокая, статная фигура излучала ту же пугающую, абсолютную власть — Райне так и хотелось добавить «как и прежде», но она сглотнула их, испугавшись собственных мыслей, протолкнув вниз по гортани навязчивое ощущение, что ей знакома его сила. Знаком сам он… И не в качестве человека, положившего начало конца света. Райна прицелилась, но внутри неё дрожала каждая клетка тела, каждый нерв болезненно извивался, разгоняя кровь с немыслимой, непередаваемой силой. Разум метался в диком, неистовом сомнении.  Имела ли она право вершить закон над ним? Могла ли её рука, готовая окраситься красным багрянцем его крови, нести это правосудие? — Стрелять? — невозмутимо переспросил мистер Кейвар, словно не видел направленного на себя оружия, словно воздух между ними не сжался, заискрившись от напряжения. — Готовы пойти на убийство? Октавиан смотрел на неё так, будто она была единственной, кого он хотел запечатлеть в своей голове в минуты напряженного ожидания, как вершится его судьба. Под внешним, почти царственным спокойствием скрывался едва управляемый шторм, почти единый с тем, который бушевал за пределами каюты, словно они и впрямь были одним целым… В глубоких, тёмных глазах отражалась болезненная смесь чувств. Впервые он не был властен над собственной судьбой, но так оказывалось всегда, стоило ей появиться рядом, ведь только она, любимая женщина, единственная, ради которой он пронёс сквозь века груз бесчисленных жизней, оказывала на него это колдовское влияние.  Но сейчас она стояла перед ним, посреди этой каюты, ослеплённая ненавистью, не знающая и сотой доли той правды, толкнувшей его к началу пути, который он проложил, не желающая слушать — только убить, наказать, уничтожить.  Райну накрыла удушливая, экзистенциальная пустота, и она удержалась, чтобы не взвыть по-звериному от отчаяния, что раздирало грудную клетку. Она жаждала этой уродливой мести, жаждала всем сердцем, но стоило ей встретиться с ним взглядом — и пустота медленно смыкалась внутри неё. Потому что наперекор здравому смыслу, наперекор иссушающей ненависти и страху перед тем влиянием, какое он оказывал на неё своим присутствием, её тянуло к этому человеку. Дико. Непреодолимо тянуло.  Связь между ними — нерушимая, сокрушающая любые барьеры — вспыхнула в венах живым пламенем, и Райна остолбенела, окоченела, замерла, почувствовав жар собственной крови, почувствовав жар его крови.  Нет, она не могла нажать на курок. Убить его значило бы вырвать кусок собственного сердца. Значило бы выстрелить в себя… Райна не решалась ответить, и тяжёлая тишина, разрушаемая лишь заунывным плачем беснующегося моря, накрыла их, как цунами. От Октавиана, не сводящего с неё горящего, льдистого взгляда, не укрылось, как дрожало её тело, как металась её истерзанная душа, разрываемая между долгом (ведь она всегда была такой, его королева) и первобытной, магнетической тягой, которую она так тщетно пыталась в себе заглушить из-за отсутствия воспоминаний о них, об истории их любви, о доме… Он не попытался защититься, да и был ли в этом хоть какой-нибудь смысл? В его молчаливом взгляде читалась мучительная покорность: если её исцеление требовало его гибели, если она действительно была готова его уничтожить — он примет эту пулю из её рук. От единственной властвующей над ним, от единственной, к кому прикипела однажды душа.  Сердце Райны сжалось в груди. Почему он молчал? Почему не пытался сопротивляться, а выбрал стоять перед ней, перед дулом пистолета, приставленного к груди? И почему — сопротивлялась она?! Райна зажмурилась до чёрных мушек перед глазами. Всё вокруг скатывалось к пропасти, как и тогда, когда она стала очевидицей того, как в мир ступало выпущенное им чудовище. Ей хотелось понять, что руководило ей, что мешало указательному пальцу вжаться в курок. Он же ведь заслужил… — Райна, — прошептал он, обратившись к ней по имени. Она закрыла глаза, пряча выступившие слёзы в густых ресницах. Дурочка, почему же ты плачешь?… — Райна, я… Она всхлипнула, маска беспристрастного судьи, ангела смерти расходилась по лицу уродливыми, уродливыми трещинами, и она не услышала, что именно он произнёс или хотел произнести, но не смог, потому что палец, словно чужой, медленно, с тягучим сопротивлением надавил на спусковой крючок. И всё вокруг утонуло в чернильной темноте. — Райна! Райна! — она чувствовала чужие крепкие руки на плечах. Скорее всего, её трясли, пытаясь пробудить от кошмара, но она, зависшая между остатками видения и пробуждением, успела лишь ужаснуться тому, что сны и вправду стали посещать чаще, став более эмоциональными, неконтролируемыми. Кто-то над её головой выругался: — Блять, да когда же это закончится?… Райна! Она резко открыла глаза, вздрагивая всем телом. Сердце билось о рёбра, и из горла вырвался хриплый, задушенный навзрыд выдох. Склонившаяся над ней Рита тоже с облегчением выдохнула: — Наконец-то… — устало произнесла она шёпотом. Вероятно, у неё не было сил для ругани, либо лёд в их отношениях постепенно трогался, и она становилась менее враждебной, иначе следующий вопрос не вызвал бы у Райны желание прокашляться: — Как ты себя чувствуешь? Ощущение той леденящей, бездонной пустоты, смешанной с отчаянием и первобытным ужасом из сна не исчезло с пробуждением — оно липким саваном окутало сознание, как бы она ни старалась заверить себя в безопасности. Страх продолжал накатывать и отступать, и вновь накатывать, Райна судорожно осмотрела свои ладони при тусклом свете подсвечника, не в силах прийти в себя. Ей казалось, что пустота реальна, словно она и вправду только что лишила жизни человека. Свою родственную душу. — Райна, — неуверенно прошептала Рита, потерявшая суть того, что именно теперь пугало больше: то, что Рейн долго не просыпалась или то, как вела себя, сумев проснуться.  — Я разбудила тебя? — прохрипела Райна, оставив озвученный вопрос без внимания. Оглядевшись по сторонам, она быстрым движением выключила ночник, пока на свет не успел прибежать какой-нибудь старший и не впаял им по ночному дежурству. — Выключу, чтобы не прибежали… — Удивительно, что они не прибежали на твои крики, — лицо Риты скрыла наступившая темнота, до Райны доносилось лишь поскрипывание пружин, пока та ёрзала, пытаясь устроиться вновь. — Даже не знаю, что тебе снилось и не хочу знать. Пиздец, просто пиздец.  — Прости. — Ага. Какое-то время Райна лежала на кровати, вглядываясь в слабо различимые в темноте крючки пружин, будто их плетение действительно вызывало внутри интерес, да в мерное дыхание Риты, постепенно ставшее ровным и послужившее знаком того, что она, наконец, заснула. Вздохнув, Рейн умыла ладонями лицо, смахивая с кожи липкую плёнку холодного пота. Она поднялась, накидывая на плечи толстовку — гнетущие мысли гнали её наружу. Тихо проскользнув мимо клевавшего носом дежурного, она побрела к переходам базы, свернув в сторону медицинского крыла. В голове выстроился план, что если её и хватятся, то она легко сошлётся на плохое самочувствие, а Рита — наряду с почти всей казармой в полном составе — подтвердит эту наскоро сочинённую ложь. Райна только могла понадеяться, что плохое самочувствие не спишут на развивающееся сумасшествие…  Глубокой ночью военная база казалась мёртвой, застывшей в призрачном анабиозе, и Райна тихо вступала вдоль стен, мерцающих в холодном свете ламп, надеясь, что Марию увлекла какая-нибудь интересная задача, и в её кабинете можно будет укрыться от пришедшего кошмар, поговорив о бессмысленных девичьих мелочах. Изредка, пока она шла, гнетущую тишину нарушали лишь тихие шаги дежуривших курсантов или приглушённый ропот служащих. К счастью, никто не обращал на неё внимания — каждый был слишком погружён в себя от усталости этих суматошных дней… Дойдя до нужного коридора и наслаждаясь той самой прохладой, которая всегда царила в этом крыле, Райна уже протянула руку, собираясь постучать в дверь кабинета Марии, как вдруг замерла. Дверь была заперта неплотно, и из узкой щели, вместе с полоской бледного света, доносились отчётливые голоса. Сквозь сонное, притупленное состояние она не сразу узнала человека, кому принадлежал второй голос, низкий и раскатистый, хотя должна была почувствовать его задолго до того, как подошла так близко… Мария и господин Канцлер. Вот уж необычный дуэт для ночного совещания. Райна вжалась в стену рядом с полоской незапертой двери.  — Понимаю, что не имею права требовать этого от вас, — голос Марии звучал то близко, то далеко, словно она измеряла шагами площадь собственного кабинета, расхаживая из стороны в сторону. Напряжённо прислушиваясь, Райна поразилась тому, какие несвойственные, жёсткие ноты звучали в интонации подруги. — Но вы должны рассказать мне всё, господин Канцлер. Мои исследования зашли в тупик, однако я не слепая. Я вижу, что происходит, — с нажимом произнесла она и, судя по шагам, остановилась в центре кабинета. Райна представила, каким взглядом она могла наградить своего непосредственного начальника и главу государства. Пристально-прищуренным, словно стремилась показать, что видит его насквозь. — Рано или поздно вы уступите мне, предоставив доступ ко всем источникам информации по той теме, которую я запрашивала ранее. И тогда мне удастся найти подтверждение своей теории, но, господин Канцлер, к чему тратить столько времени? Ведь вы могли бы поделиться со мной… Сейчас.  — Вы ставите мне условия, Мария? — голос Канцлера прозвучал с холодной насмешкой. Верный знак, что она кружилась вокруг определенной черты и, вероятно, силилась её перейти, сама того не заметив… — Всё дело в вас, так ведь? — продолжила Мария, словно не заметив предостережения. Или сделав вид, что не услышала. — Это ваше присутствие, ваша фигура оказывает такое разрушительное влияние на развитие «руна» внутри Райны. Оно просыпается без инъекций, реагируя на вас, — попыталась вновь Мария, выложив информацию как на духу, когда молчание напротив затянулось. — Что вам известно о ней? Сердце стучало в груди, но Райна не слышала его надрывного биения. Она затаила дыхание, прижавшись спиной к холодной стене у косяка, чувствуя, как внутри всё сжалось от предвкушения разгадки. Стало быть, он знал о ней. Задолго до того, как они встретились здесь, восемь, нет, девять дней назад.  Канцлер, стоявший в глубине кабинета, ответил не сразу. Сперва до Райны донёсся судорожный вздох, словно человек собирался с мыслями или подбирал слова. Словно тема, поднятая Марией, была для него болезненно личной. Райна коснулась шеи в том месте, где она плавно соединялась с плечом, где надсадно билась пульсирующая жилка — его вздох показался фантомным касанием. — У меня действительно есть ответы на те вопросы, которые вы задаёте, Мария, — произнёс он тихо, а затем голос зазвучал глухо, словно его обладатель отошёл вглубь, и Райне пришлось вжаться в стену сильнее. От волнения, головокружением ударившего в голову, у неё перехватило дыхание. Но вот ровный голос зазвучал вновь, выдержав небольшую паузу, и кровь потемнела от нового прилива их связи. — Мне также известно и о её подлинной судьбе, и о том, почему наши жизни переплетены… Однако дослушать ей было не суждено. Более того, она бы выгнала саму себя из разведки в ту самую минуту, когда господин Канцлер внезапно осёкся, сорвав с губ Марии вопросительно-возмущённый возглас: от непонятной паузы она тоже пришла в замешательство. И как Райна не догадалась, ведь ему не нужны были шаги или шорохи — их общая линия связи срабатывала быстрее других органов чувств. Он почувствовал её присутствие за дверью так чётко и осязаемо, словно Райна пряталась за стеклом… Её волнение отозвалось в груди знакомым электрическим разрядом. Октавиан медленно повернул голову к дверному проёму, и на скрытом маской лице скользнула едва уловимая улыбка. Впрочем, ни одной из двух женщин — ни той, что стояла в кабинете, ловя каждое его слово, ни той, что подслушивала их разговор, боясь оказаться обнаруженной, — не суждено было этого увидеть. — Впрочем, — чуть громче и бархатистее проговорил он, заставив Марию тревожно оглянуться, — к чему обсуждать это за её спиной, если она уже здесь? Войди, Райна.  Райна уткнулась лбом в холодную стену, сдерживая желание её проломить. Боже, когда, ну когда она научится избегать неприятностей?