Часть 7

Дни продолжали течь в том же ритме. Утро — завтрак, короткие фразы, уход родителей на работу. День — книги и тренировки. Вечер — ужин, наблюдение, сон. Люмос становился стабильнее с каждым днём: к концу второй недели свет держался больше минуты, ровный и яркий, а головокружение наступало только после двадцати пяти — тридцати попыток. Нокс на свече наконец заработал полностью — пламя сжималось, тускнело и гасло по его команде. Он попробовал на трёх свечах одновременно: две погасли сразу, третья — с задержкой в секунду. Концентрация на нескольких целях требовала больше усилий, но принцип был тот же. Мать смотрела на него всё так же — внимательно, изучающе. Но вопросов больше не задавала. То ли приняла объяснение про кошмар, то ли решила ждать и наблюдать. Второе было вероятнее. Авроры, как и полиция, не принимают объяснения на веру. На восьмой день, роясь в кладовке в поисках новых свечей, он наткнулся на стопку старых газет. «Ежедневный пророк» — несколько десятков номеров, перевязанных бечёвкой. Даты на верхних — начало года, январь-февраль. Видимо, мать или отец складывали их сюда, не выбрасывая. Алекс отнёс стопку к себе в комнату. Он читал три дня. Не подряд — между книгами, тренировками едой, перед сном. Выцеплял главное, пропускал мелочи. Светская хроника, объявления, колонка о квиддиче — всё это шло мимо. Его интересовала политика. Имена. Связи. Картина складывалась постепенно. Министр магии — Корнелиус Фадж. Упоминался часто, почти в каждом номере. Открыл то, посетил это, выступил с речью. Тон статей — нейтрально-положительный, иногда подобострастный. Ни одного критического материала за полгода. Либо он действительно хорош, либо газета ему лояльна. Второе вероятнее. Люциус Малфой. Это имя всплывало снова и снова. Член Попечительского совета Хогвартса. Щедрый благотворитель — пожертвовал средства на новое крыло больницы Святого Мунго. Советник министра по вопросам… чего-то невнятного, формулировка ускользала. Фотографии: всегда безупречный, всегда рядом с важными людьми. Всегда с той же холодной полуулыбкой, которую Алекс видел на Косой аллее. «Не забывайте о наших договорённостях, миссис Хлой». Мать была связана с этим человеком. Как именно — он не знал. Но теперь понимал масштаб: Малфой был не просто богатым аристократом. Он был везде. Министерство, школа, больницы, благотворительность. Паук в центре паутины. Пожиратели смерти. Это словосочетание мелькнуло в паре статей — вскользь, в контексте «слухов» и «домыслов». Министерство опровергало. Тон — успокаивающий, почти снисходительный. «Нет никаких оснований полагать, что бывшие сторонники Того-Кого-Нельзя-Называть представляют угрозу». Бывшие сторонники Волдеморта. Отдел тайн не упоминался ни разу. Вообще. Как будто его не существовало. Алекс закрыл последнюю газету, откинулся на подушку. Магический мир был сложнее, чем казался. За фасадом уютных лавочек и живых фотографий скрывалась политика — жёсткая, многослойная, с правилами, которые нигде не были записаны. Малфой играл в эту игру давно и успешно. Фадж, похоже, был у него в кармане — или, как минимум, не мешал. А мать… Мать была аврором. Боевым магом на службе Министерства. И при этом — чем-то обязана человеку, который, судя по всему, стоял на другой стороне баррикад. На десятый день он решил навестить Бриджит. После газет ему нужен был глоток обычного мира. Мира, где проблемы решаются листовками и паяльником, а не политическими интригами и «договорённостями». Он вышел после обеда. Жара чуть спала — август перевалил за середину, и воздух уже не давил так, как в первые дни. До трёхэтажки напротив площадки было пять минут ходьбы. Лестница. Запах старого дерева. Квартира восемь. Он постучал. На этот раз дверь открылась быстрее — будто она ждала кого-то. Бриджит стояла в проёме, без наушников, волосы собраны в небрежный хвост. — О, — сказала она. — Аналитик. Заходи. Есть новости. Квартира выглядела так же — тот же хаос, те же коробки с деталями, тот же запах припоя и дешёвого чая. Но кое-что изменилось: на столе, рядом с паяльником, лежала стопка бумаг. Листовки. Отпечатанные на дешёвой серой бумаге, с неровными краями — видимо, резала сама. «Ремонт бытовой техники. Быстро. Качественно. Недорого. Бриджит, кв. 8, Милл-роуд 17». — Сработало, — сказала она, перехватив его взгляд. — Не поверишь. Алекс сел на тот же стул, что и в прошлый раз. — Рассказывай. Бриджит плюхнулась на край стола, скрестила руки. — Расклеила штук тридцать. Библиотека, прачечная, пара магазинов, где разрешили. Доска объявлений в подъезде. — Она помолчала. — Три дня — ничего. Я уже решила, что идея с листовками не работает. — А потом? — А потом стук в дверь. Женщина из соседнего квартала. Тостер сдох. Спрашивает, правда ли я чиню. — И? — Починила. Там ерунда была — контакт отошёл. Взяла два фунта, она ушла довольная. — Бриджит покачала головой. — На следующий день — ещё один. Мужик, лет сорок, приволок старый приёмник. Говорит, давно сломался, выбросить жалко. Там уже серьёзнее — пришлось повозиться. Но сделала. Пять фунтов. Семь фунтов за два заказа. Для неё — ощутимо. — Телефон? — спросил Алекс. Она поморщилась. — Пока нет, не решилась. Но если так пойдёт дальше… Она не закончила фразу, но смысл был ясен. Алекс кивнул. Схема работала. Простая, очевидная для любого, кто хоть раз думал о том, как привлекать клиентов. Но для неё это было новостью — она никогда не смотрела на своё дело как на бизнес. — Что дальше? — спросил он. — В смысле? — Пока ты полностью зависишь от листовок. Закончатся они — закончатся и клиенты. Да и охват аудитории весьма ограничен. А тебе нужно создать стабильный источник заявок, который работает без остановки. Газеты – это то же хорошо, но лишь расширяет охват, одна газета – одно объявление, без постоянного притока клиентов. Она посмотрела на него с тем же выражением, что и в прошлый раз — смесь скептицизма и интереса. — И что ты предлагаешь? — Сарафанное радио, — сказал он. — Женщина с тостером расскажет соседке за небольшую скидку. Та — подруге. Если работа хорошая, люди сами приводят новых. Но это медленно. — А быстро? — Быстро — найти место, где много потенциальных клиентов сразу. Блошиный рынок. Ярмарка. Там, где люди продают старые вещи, — там же и те, кто хочет их починить. Бриджит молчала, обдумывая. — На Портобелло по субботам барахолка, — сказала она медленно. — Но там за место платить надо. — Не за место. Просто прийти, походить, поговорить с продавцами. «Вы продаёте сломанный магнитофон? А я чиню. Вот листовка». Ничего не стоит, кроме времени. Она смотрела на него долго. — Откуда ты всё это знаешь? — спросила она. — Серьёзно. Алекс пожал плечами. — Читаю много. — Книги по маркетингу? В одиннадцать лет? — Разные книги. Она явно не поверила, но не стала давить. Встала, прошла к чайнику. — Чай? — Давай. Пока она возилась с кружками, Алекс смотрел в окно. Детская площадка внизу — пустая, только пара голубей бродила по песочнице. — Будешь писать? — спросила она. — Из своей Шотландии? — Если хочешь. — Мне не роман нужен. Просто интересно, как там. Интернат, всё такое. «Ты даже не представляешь», — подумал он. — Буду, — сказал вслух. — Иногда. Она кивнула, отхлебнула чай. Молчание между ними было комфортным — без неловкости, без необходимости заполнять паузы словами. Телевизор в углу стоял тихо. Алекс сидел достаточно далеко. Домой он вернулся к ужину. Родители уже сидели за столом — оба, что случалось нечасто. Мать разливала суп, отец листал газету, но не читал — просто держал перед собой, глядя куда-то сквозь страницы. Глянув на главный лист, отметил, что сегодня суббота. Впрочем, конкретные дни недели для него имели мало значения, родителей, похоже, тоже. Алекс сел на своё место. Мать поставила перед ним тарелку. — Где был? — спросила она, не глядя. — На площадке. Потом зашёл к знакомой в гости. Она подняла бровь, но не стала уточнять. Отец отложил газету, посмотрел на сына. — Алекс, — сказал он. — Завтра у нас выходной. Мы с мамой подумали… Он замолчал, бросил короткий взгляд на жену. Та едва заметно кивнула. — В общем, завтра играют «Пэддингтонские пушки» против «Кенсингтонских кентавров». Местный матч, ничего серьёзного, но… — он пожал плечами. — Хочешь сходить? Всей семьёй, как раньше. «Как раньше». Эти слова повисли в воздухе. Алекс не знал, что было «раньше». Не помнил матчей, на которые они ходили, не помнил, болел ли оригинальный Алекс за какую-то команду. — Хочу, — сказал он. Отец улыбнулся — коротко, почти незаметно, но искренне. Мать тоже чуть расслабилась, будто ждала отказа. Ужин продолжился в тишине, но не такой тяжёлой, как обычно. Что-то сдвинулось — совсем немного, но ощутимо. Когда Алекс доел и встал из-за стола, мать окликнула его: — Подожди. Он обернулся. Она смотрела на него тем самым взглядом — внимательным, изучающим. — Ты ведь пробовал заклинания? — спросила она. — Дома? Алекс замер на секунду. Врать не имело смысла, да и не хотелось. — Да, — сказал он. — Люмос. И Нокс. Она кивнула, будто ожидала этого. — Получается? — Люмос держится больше минуты. Нокс… — он помедлил. — Могу погасить три свечи одновременно. Две сразу, третья — с задержкой. Брови матери чуть приподнялись. Отец тоже посмотрел на него — с интересом, которого раньше не показывал. — Неплохо, — сказала мать. В её голосе не было похвалы — скорее, констатация факта. — Для первокурсника, который ещё не начал учиться — очень неплохо. Пауза. — Ты ведь иногда гуляешь по вечерам, — продолжила она. — На площадке, у той девушки… — Бриджит, — подсказал он. — Да. — Она помолчала. — Ты знаешь, что вне дома колдовать нельзя? — Нет. — Министерство отслеживает магию несовершеннолетних. Любое заклинание за пределами защищённого жилья — и тебе придёт предупреждение. Два предупреждения — исключение из Хогвартса. Алекс кивнул, запоминая. — Дома — можно? — Дом защищён, — сказала она. — Здесь следящие чары не работают. Но на улице, в маггловских местах — ни в коем случае. Ясно? — Ясно. Она смотрела на него ещё несколько секунд, будто взвешивая что-то про себя. Потом добавила, уже мягче: — Если возникнут проблемы с заклинаниями — спрашивай. Я могу помочь. Предложение было неожиданным. Алекс не знал, как на него реагировать. В этом доме каждый держал дистанцию — мать с отцом, оба с ним. И вдруг — протянутая рука. — Хорошо, — сказал он. — Спасибо. Она кивнула и отвернулась к раковине. Разговор был окончен. Алекс поднялся к себе, думая о завтрашнем матче. Квиддич. Мётлы, мячи, летающие игроки. Ещё один кусочек магического мира, который он увидит своими глазами. И ещё — о матери. Которая заметила его тренировки. Которая предупредила об опасности. Которая предложила помощь. Она наблюдала за ним. Но, может быть, не только как аврор за подозреваемым. Может быть — как мать за сыном. Вечером, перед сном, Алекс достал журналы о квиддиче, которые нашёл в комнате ещё в первые дни. Яркие обложки, движущиеся фотографии игроков, схемы тактик и рейтинги команд. Он пролистывал быстро, выцепляя главное: правила, позиции, термины. Завтра он должен выглядеть как мальчик, который ходил на матчи «раньше», а не как тот, кто впервые слышит слово «бладжер». Семь игроков в команде. Три охотника — забивают голы квоффлом, по десять очков за гол. Два загонщика — отбивают бладжеры, тяжёлые мячи, которые пытаются сбить игроков с мётел. Один вратарь — защищает кольца. И ловец — ищет снитч, маленький золотой мяч, поимка которого приносит сто пятьдесят очков и заканчивает игру. Команды: «Пэддингтонские пушки» — местный клуб, судя по статьям — середнячок, ничем не примечательный. «Кенсингтонские кентавры» — чуть выше в таблице, но тоже не звёзды. Матч любительской лиги, не профессиональный. Он запомнил несколько имён игроков, пару результатов последних матчей, типичные фразы болельщиков. Этого должно хватить, чтобы не выглядеть чужаком. Журналы вернулись на полку. Алекс лёг, глядя в потолок. Завтра — квиддич. Семья. Попытка быть нормальными. Он закрыл глаза. Утро выдалось пасмурным, но без дождя — идеальная погода для квиддича, если верить журналам. Завтрак прошёл быстро. Мать была собрана, но не напряжена — в простой тёмно-синей мантии, волосы убраны в хвост. Отец выглядел почти оживлённым: на нём был старый вязаный свитер в синюю и серебряную полоску — цвета «Пэддингтонских пушек», как Алекс узнал из журналов. Свитер явно видал лучшие дни — нитки кое-где торчали, один рукав был заштопан — но отец носил его с гордостью человека, который болеет за команду не первый год. — Готов? — спросил он, и в его голосе было что-то, чего Алекс раньше не слышал. Предвкушение. — Готов. Они вышли из дома втроём. Дошли до знакомого переулка с табличкой «Мастерская обуви. Закрыто», вошли в комнату с камином. Отец бросил щепотку летучего пороха в огонь. — Паб «Красный Дракон»! — произнёс он чётко. Зелёная вспышка. Вращение. Тошнота — уже привычная, почти терпимая. Выброс. Алекс шагнул из камина в полутёмное помещение. Низкие балки, закопчённые стены, запах пива и дыма. Паб — небольшой, деревенский, с десятком столов и стойкой, за которой протирал кружки грузный бородатый маг в фартуке. Несколько посетителей подняли головы, глянули на прибывших без особого интереса и вернулись к своим разговорам. Мать вышла из камина следом, отряхнула мантию. — Давно здесь не была, — сказала она, оглядываясь. — С восемьдесят седьмого, — ответил отец. — Тот матч против «Уимблдонских ос». Помнишь? — Помню, что мы проиграли. — Мы почти выиграли. Если бы не тот спорный момент с бладжером… Он не договорил, но на его лице появилась улыбка — лёгкая, ностальгическая. Мать не ответила, но что-то в её позе смягчилось. Они вышли из паба на улицу. Деревня была маленькой — десяток домов, утопающих в зелени, узкая дорога, уходящая за холм. Но сегодня она гудела: повсюду были маги в цветных шарфах и шляпах, дети носились между ногами взрослых, торговцы выкрикивали что-то про «лучшие мясные пироги» и «программки, свежие программки!». Толпа двигалась в одном направлении — за холм, туда, где виднелись верхушки деревянных трибун. — Сначала — перекусить, — сказал отец. — На голодный желудок болеть не дело. Они свернули к ряду лотков, выстроившихся вдоль дороги. Запахи смешивались в воздухе: жареное мясо, карамель, что-то пряное и незнакомое. Один лоток продавал пироги с тыквой, от которых шёл пар. Другой — сладкую вату, которая сама меняла цвет: розовый, голубой, фиолетовый. Третий — напитки в пузатых бутылках, внутри которых плавали золотистые искры. — Сливочное пиво? — предложил отец, кивая на бутылки. — Ему не рано? — спросила мать. — Там же нет алкоголя. Почти. — Он подмигнул Алексу. — Попробуешь? Алекс кивнул. Отец купил три бутылки и пакет с тыквенными пирожками. Сливочное пиво оказалось сладким, тёплым, с привкусом ириски и чего-то, что он не мог определить. Не алкоголь, но что-то, от чего по телу разливалось приятное тепло. — Нравится? — спросил отец. — Да. Необычно. — В Хогвартсе его продают в Хогсмиде. Деревня рядом со школой. С третьего курса сможешь туда ходить на выходных. Ещё один кусочек информации. Алекс запомнил. Они двинулись к стадиону, жуя пирожки на ходу. Толпа густела, голоса становились громче. Кто-то уже кричал речёвки: «Пушки, вперёд! Пушки, вперёд!». У входа на трибуны отец остановился, глядя куда-то поверх голов. Потом поднял руку. — Эрни! Эрни Боулс! Из толпы вынырнул невысокий полный маг в таком же полосатом свитере, как у отца, только ещё более потрёпанном. Лицо красное, усы топорщатся, в руках — огромный флаг с эмблемой «Пушек». — Джон! — он протиснулся к ним, сияя. — Мерлинова борода, сколько лет! Анна, ты прекрасно выглядишь. А это… — он посмотрел на Алекса, — малыш Алекс? Последний раз видел тебя, когда ты был вот такой! — Он показал ладонью где-то на уровне своего колена. — Здравствуйте, — сказал Алекс. — Вежливый, — одобрил Эрни. — В отца. Джон тоже всегда был вежливый, пока не начинал спорить о тактике. Помнишь, как ты чуть не подрался с тем типом из Уимблдона? — Он сказал, что «Пушки» — команда для домохозяек, — ответил отец с достоинством. — Я защищал честь клуба. — Ты облил его пивом. — Случайно. Эрни захохотал, хлопнув отца по плечу. Мать стояла чуть в стороне, с выражением терпеливой скуки на лице, но без раздражения. Она знала этого человека. Знала эту версию мужа — весёлую, открытую, не придавленную виной. — Ладно, мне наверх, — сказал Эрни, махнув флагом в сторону верхнего яруса. — Там наши собираются. Заглядывай после матча, выпьем за победу! — Если победим, — сказал отец. — Победим! Миллер в этом году в ударе! Он растворился в толпе, всё ещё размахивая флагом. Отец смотрел ему вслед с лёгкой улыбкой. — Старый друг, — пояснил он Алексу. — Вместе учились. В Рейвенкло. « Рейвенкло ». Отец там учился. Ещё одна деталь. — отметил Алекс. — Пойдёмте, — сказала мать. — А то хорошие места займут. Они прошли через деревянные ворота, поднялись по скрипучей лестнице на средний ярус. Скамьи были жёсткими, без спинок, но вид открывался отличный: всё поле как на ладони, три кольца с каждой стороны, пустое небо, готовое заполниться игроками. Отец указал на свободное место ближе к центру. — Здесь хорошо. Видно оба кольца и снитч легче отследить. Они сели. Мать — слева от Алекса, отец — справа. Трибуны заполнялись, гул голосов нарастал. Где-то внизу заиграла музыка — бодрая, маршевая, с медными трубами. — Сувениры! Программки! Шарфы! — выкрикивал торговец, пробираясь между рядами. Отец подозвал его, купил программку и значок с эмблемой «Пушек» — серебряную пушку на синем фоне, периодически стреляющую в пустоту. Протянул значок Алексу. — Держи. На удачу. Алекс взял. Металл был тёплым, будто его только что отлили. На обратной стороне — булавка и надпись: «Сезон 1991/92. Вместе к победе!» — Спасибо, — сказал он. Отец кивнул, уже глядя на поле, где начали появляться игроки — пока только разминка, лёгкие круги над травой. Мать достала из сумки что-то похожее на компактный бинокль, навела на поле. — Омникуляры, — пояснил отец, перехватив взгляд Алекса. — Можно замедлять, приближать, смотреть повтор. Мамина рабочая привычка — всё фиксировать. — Привычка, которая не раз спасала дело, — ответила мать, не отрываясь от окуляров. Гудок судьи разнёсся над стадионом. Толпа затихла на мгновение — и взорвалась рёвом, когда четырнадцать игроков взмыли в воздух — семь в синем, семь в зелёном. Мётлы рассекали воздух с сухим свистом, мантии развевались за спинами. Комментатор — молодой маг в будке над трибунами — начал тараторить так быстро, что Алекс едва успевал улавливать смысл: — Квоффл у Дженкинса, пас Морроу, обратно Дженкинсу — какая работа! Братья Пратт выходят наперехват — бладжер слева! — Дженкинс уворачивается, бросок — ГО-О-ОЛ! Десять-ноль в пользу «Пушек»! Трибуны взревели. Отец вскочил, крикнул что-то одобрительное, потерявшееся в общем гуле. Над полем вспыхнул магический счётчик — огромные огненные цифры «10:0», висящие в воздухе без всякой опоры. Алекс смотрел. Мётлы двигались быстрее, чем он ожидал. Не как вертолеты — резче, манёвреннее, с мгновенными разворотами, которые нарушали все законы физики. Один из загонщиков «Кентавров» отбил бладжер так, что тот полетел по дуге, явно невозможной для обычного мяча, — и врезался в метлу охотника «Пушек». Игрок закрутился в воздухе, едва не упал, но в последний момент выровнялся, вцепившись в древко одной рукой. — Грязный приём! — крикнул кто-то сзади. — Чистый удар! — возразили с другой стороны. Бладжеры были хуже всего. Они носились по полю сами по себе, как злобные чёрные снаряды, меняя направление без всякой логики. Загонщики отбивали их короткими толстыми битами, направляя в противников. Один из мячей просвистел мимо трибун — так близко, что Алекс услышал гудение воздуха. — Не бойся, — сказал отец, заметив его взгляд. — Над трибунами защитные чары. Если что-то летит в зрителей, отбивает обратно на поле. Как по команде, второй бладжер рванул к нижнему ярусу — и в метре от голов зрителей ударился о невидимую стену, срикошетил назад. Толпа даже не вздрогнула. Привыкли. Игра продолжалась. Счёт менялся: 20:10, 30:20, 40:30. «Пушки» вели, но «Кентавры» не отставали. Охотники носились между кольцами, перебрасывая квоффл так быстро, что Алекс терял мяч из виду. Вратари метались от кольца к кольцу — три цели на каждого, слишком много, чтобы защитить все одновременно. — Миллер кружит слишком высоко, — пробормотал отец, прищурившись. — Снитч обычно держится ниже в пасмурную погоду. — Может, видит что-то, — ответила мать, не отрываясь от омникуляров. И тут Алекс увидел Золотая вспышка — крошечная, едва заметная — мелькнула у дальних колец. Снитч. Размером с грецкий орех, с тонкими серебряными крылышками, которые трепетали так быстро, что сливались в размытое пятно. Ловец «Кентавров» тоже заметил. Он нырнул вниз — почти вертикально, распластавшись на метле, набирая скорость. Миллер среагировал на секунду позже, но его метла была быстрее — он нагонял, сокращая расстояние. Комментатор захлёбывался: — Снитч замечен! Оба ловца в погоне! Карузо впереди, но Миллер догоняет — они идут ноздря в ноздрю! Снитч уходит влево — нет, вправо! — они за ним! Толпа вскочила на ноги. Алекс тоже поднялся, не замечая этого. Два ловца неслись над полем бок о бок, их руки тянулись к золотой искре, которая металась перед ними, как испуганная птица. Миллер рванул вбок — рискованный манёвр, почти столкновение — и оттеснил соперника. Его пальцы сомкнулись на снитче за долю секунды до того, как Карузо успел среагировать. — ГО-О-О-ОЛ! — взревел комментатор. — Миллер ловит снитч! «Пэддингтонские пушки» побеждают со счётом сто девяносто на шестьдесят! Над полем вспыхнул фейерверк — не настоящий, магический: синие и серебряные искры сложились в огромную пушку, которая выстрелила конфетти. Конфетти медленно опускались на трибуны, тёплые на ощупь, пахнущие карамелью. Отец обнял Алекса за плечи — порывисто, неловко, но искренне. — Видел? Видел, как он его взял? Алекс замер на долю секунды. Прикосновение было неожиданным — тёплым, настоящим. В прошлой жизни его так не обнимали. Никогда. Тело не знало, как реагировать: напрячься? Отстраниться? Принять? Он выбрал последнее. Не потому что хотел — потому что так было нужно. — Видел, — сказал Алекс. И это была правда. Они спустились с трибун в толпе счастливых болельщиков. Синие шарфы мелькали повсюду, кто-то пел победную песню — нестройно, но громко. Отец насвистывал ту же мелодию, мать шла рядом с выражением терпеливого смирения, но без раздражения. У выхода их перехватил Эрни, красный от возбуждения, с охрипшим голосом. — Джон! Анна! Пойдёмте к нам — Марта накрыла стол, отметим победу! Томпсоны тоже будут, и Причарды с детьми. Отец вопросительно посмотрел на мать. Та чуть помедлила, потом кивнула. — Ненадолго. — Отлично! — Эрни хлопнул в ладоши. — Аппарируем? Марта терпеть не может камины, говорит, от них сажа везде. — Алекс ещё не умеет, — сказала мать. — А, точно. Ну, парная аппарация. Джон, возьмёшь его? Отец кивнул, положил руку Алексу на плечо. — Держись крепче. Ощущение неприятное, но быстро. Алекс не успел спросить, что значит «неприятное». Мир сжался. Не просто сжался — схлопнулся. Давление со всех сторон, будто его запихивают в пространство размером с кулак. Рёбра трещали, лёгкие отказывались работать, глаза выдавливало изнутри. Темнота, свист, ощущение падения и полёта одновременно — Телепортация. Он телепортировался. Выброс. Алекс стоял на траве перед небольшим домом с садом, согнувшись пополам, хватая ртом воздух. Желудок подкатил к горлу, ноги дрожали. — Первый раз всегда так, — сказал отец, придерживая его. — Пройдёт через минуту. «Телепортация, — повторил он про себя, пока мир переставал вращаться. — Мгновенное перемещение в пространстве. Это существует. Это работает. Это можно освоить». Мысль была важнее тошноты. Мать появилась рядом — беззвучно, без малейших признаков дискомфорта. Эрни — чуть позже, всё ещё размахивая флагом. — Добро пожаловать! — он широким жестом указал на дом. — Марта уже ждёт. Дом Боулсов был уютным и хаотичным — книги громоздились на каждой поверхности, подушки лежали где попало, на стенах висели движущиеся фотографии и какие-то вязаные панно. Пахло выпечкой и чем-то цветочным. Едва они переступили порог, стены дрогнули — и покрылись синими и серебряными полосами, цветами «Пушек». Эрни взмахнул палочкой, и под потолком вспыхнули маленькие огоньки, складываясь в силуэт пушки, которая беззвучно «выстреливала» конфетти каждые несколько секунд. — Традиция! — объяснил он, перехватив взгляд Алекса. — После каждой победы. Марта ворчит, что потом неделю убирает блёстки, но признайся, красиво же? В углу гостиной ожил старый граммофон — массивный, с медным раструбом и потёртым деревянным корпусом. Игла опустилась на пластинку сама, и полилась музыка: бодрый марш, тот самый, что играл на стадионе перед матчем. Только теперь Алекс расслышал слова — что-то про «славу на поле» и «синие знамёна». Марта — полная румяная ведьма в переднике — выплыла из кухни, размахивая палочкой. За ней летела вереница тарелок, блюд и кувшинов, которые сами расставлялись на длинном столе. — Садитесь, садитесь! Пироги горячие, сливочное пиво холодное. Алекс, да ты совсем большой стал! Помнишь меня? Алекс не помнил. Но улыбнулся и кивнул — так было проще. Томпсоны уже сидели за столом: муж и жена средних лет, оба в цветах «Пушек». Он — грузный, с густыми бакенбардами; она — сухощавая, с острым взглядом, напомнившим Алексу мать. Причарды пришли с двумя детьми — мальчиком лет девяти и девочкой примерно того же возраста, что и Алекс. Брат с сестрой, судя по одинаковым носам и рыжим веснушкам. Стол ломился от еды: мясные пироги, печёная картошка, какие-то тушёные овощи, пудинг с заварным кремом. Кувшины со сливочным пивом сами подливали в кружки, стоило тем опустеть. Свечи над столом горели разноцветным пламенем — синим и серебряным, разумеется. Мать оказалась рядом с миссис Причард — они явно знали друг друга, начали о чём-то тихо разговаривать. Алекс уловил обрывки: «…Министерство опять затягивает…», «…Скримджер недоволен, но Фадж…», «…после того случая в мае никто не хочет брать ответственность…». Рабочие разговоры. Даже здесь, на празднике. Отец, Эрни и Томпсон мгновенно погрузились в обсуждение матча. Их голоса становились всё громче по мере того, как пустели кружки. — Миллер в следующем сезоне уйдёт в «Торнадос», помяни моё слово, — говорил Томпсон, размахивая куриной ножкой. — Деньги решают всё. — Да брось, он верен клубу с детства! — возражал отец. — Его отец играл за «Пушек», и дед тоже. — Верность не платит по счетам, Джон. «Торнадос» предложат втрое больше, и он побежит. — Спорим на пять галлеонов? — вмешался Эрни. — К концу сезона Миллер всё ещё в «Пушках». — Десять, — отрезал Томпсон. — Идёт! Они пожали руки над столом. Марта закатила глаза: — Каждый год одно и то же. В прошлом сезоне он проспорил двадцать галлеонов на том, что мы выйдем в финал. — Это был несчастный случай! — возмутился Эрни. — Если бы не тот бладжер в полуфинале… Разговор снова скатился к тактике, судьям, несправедливым решениям и «проклятью Пратта» — какой-то старой истории про загонщика, которую все знали наизусть, но всё равно пересказывали с удовольствием. Алекс сидел с куском пирога на тарелке и наблюдал. Это был праздник. Настоящий. Люди смеялись, спорили, перебивали друг друга. Марта то и дело вскакивала подлить пива или принести ещё пирогов. Граммофон играл одну победную песню за другой. Конфетти сыпалось с потолка, растворяясь в воздухе, не долетая до еды. Свечи мерцали, отбрасывая синие блики на лица. И Алекс чувствовал себя… зрителем. Как на матче — только теперь он смотрел не на игроков, а на этих людей. На их эмоции, жесты, ритуалы. Всё было таким живым, таким настоящим. И таким чужим. — Ты в Хогвартс в этом году? — спросила девочка, плюхнувшись на стул рядом с ним. Энергичная, громкая, с косичками, торчащими в разные стороны. — Я Мэри. Это Том, мой брат. Он зануда. Ты на какой факультет хочешь? Вопрос был задан без паузы на вдох. Алекс натянул маску обычного ребёнка — застенчивого, немногословного. — Не знаю пока, — сказал он. — Я хочу в Гриффиндор. Там все крутые. Папа был в Гриффиндоре, и дядя Рон, и… — Гриффиндор для тех, кто любит неприятности, — вмешался Том, устроившийся напротив. — Рейвенкло лучше. Там умные. — Рейвенкло для зануд. Как ты. — Я не зануда. Я рациональный. — Это одно и то же. Они продолжали препираться, периодически пытаясь втянуть Алекса в спор. Он отвечал короткими фразами, улыбался в нужных местах, кивал, когда требовалось. Играл роль. — А ты чем увлекаешься? — спросила Мэри, когда спор о факультетах выдохся. — Читаю. — Что читаешь? — Разное. Теорию магии. Историю. Она сморщила нос. — Скучно. А квиддич? Играешь? — Нет. Смотрю только. — А любимая команда? — «Пушки», наверное, — сказал он, потому что это было очевидным ответом. — «Пушки»? — Том поднял бровь. — Серьёзно? Они же вечные середняки. — Мой отец за них болеет. — А, семейная лояльность, — Том кивнул с видом знатока. — Уважаю. Мэри начала рассказывать про своего кота, который съел волшебную свечу и икал искрами три дня. Том закатывал глаза и вставлял ехидные комментарии. Где-то на заднем плане взрослые хохотали над очередной историей Эрни. Граммофон заиграл что-то медленное, и Марта потащила мужа танцевать прямо между столом и диваном. Праздник продолжался. Алекс смеялся в нужных местах, поддерживал разговор, изображал интерес. Внутри — тишина. Не грустная, не болезненная. Просто понимание. Он не умел этого. Не видел смысла. Не умел быть частью… этого. Лёгкости, бессмысленной радости, общности. В прошлой жизни не научился. В этой — не успел. Может, и не научится никогда. Но притворяться — умел. Это было почти так же хорошо. — Алекс, — позвала мать из-за стола. — Нам пора. Он встал, стараясь не показать облегчения. — Было приятно познакомиться, — сказал он Мэри и Тому. — Увидимся в Хогвартсе! — крикнула Мэри. — Я буду в Гриффиндоре, найдёшь меня! — Или в Хаффлпаффе, — пробурчал Том. — С её-то оценками. — Ты…! Они снова начали препираться. Алекс отошёл к родителям, оставляя за спиной шум, смех и синие огоньки под потолком. Мать поднялась из-за стола, поправила мантию. — Нам пора, — сказала она. — Завтра рабочий день. Отец, раскрасневшийся от сливочного пива и споров, посмотрел на неё с лёгким разочарованием. — Уже? Эрни только начал рассказывать про матч восемьдесят третьего… — Который я слышала десяток раз, — ответила мать ровно. — Алексу нужно отдохнуть. Да и мне тоже. Отец помолчал секунду, потом кивнул. — Хорошо. Я… задержусь ненадолго. Давно не видел ребят. Что-то мелькнуло между ними — короткий взгляд, невысказанные слова. Мать чуть поджала губы, но спорить не стала. — Как хочешь. Отец повернулся к Алексу: — Пойдём, провожу. Они вышли в коридор — узкий, заставленный книжными полками, с тусклой лампой под потолком. Шум праздника остался за дверью, приглушённый, но всё ещё слышный. Отец остановился у вешалки, сделал вид, что ищет что-то в кармане мантии. Потом посмотрел на Алекса — внимательно, без обычной рассеянности. — Тебе понравилось? — спросил он. — Матч, всё это? Алекс кивнул. — Да. Было… интересно. — Интересно, — повторил отец с лёгкой улыбкой. — Ты теперь так говоришь. «Интересно». Раньше ты кричал громче всех, когда «Пушки» забивали. Пауза. Алекс не знал, что ответить. Он не помнил, как кричал. Не помнил матчей, на которые они ходили «раньше». Не помнил себя — того, настоящего. — После кошмара многое изменилось, — сказал он наконец. Отец кивнул медленно. — Я знаю. Мама тоже замечаеит. — Он помолчал. — Я просто хочу, чтобы ты знал… если что-то будет не так, или если тебе нужно поговорить… я рядом. Может, не всегда близко, но — рядом. Слова звучали неуклюже, будто он репетировал их и всё равно сбился. Алекс видел: отцу непривычно. Он не умел говорить о чувствах. Может, никогда не умел. — Спасибо, — сказал Алекс. Отец кивнул, похлопал его по плечу — коротко, неловко. — Ладно. Иди. Мама ждёт. Он открыл дверь в гостиную, и оттуда хлынул шум: смех Эрни, звон кружек, голос Марты, ругающей кого-то за пролитое пиво. Отец шагнул внутрь, обернулся на секунду — и дверь закрылась. Алекс стоял в коридоре один. «Я рядом». Странные слова. Странное чувство. В прошлой жизни никто так не говорил. Никто не предлагал поговорить, не ждал, не был «здесь». Он не знал, что с этим делать. — Алекс, — голос матери из прихожей. — Идём. Он развернулся и пошёл к ней. Аппарация далась легче — он знал, чего ожидать, успел напрячься заранее. Давление, темнота, выброс. Желудок подкатил к горлу, но не так сильно, как в первый раз. Они появились в знакомом переулке с табличкой «Мастерская обуви». Вечерний Лондон дышал теплом, где-то вдалеке гудели машины. Мать шла рядом, молча. Алекс чувствовал: она хочет что-то сказать. Или спросить. Но не решается. Они прошли полквартала, прежде чем она заговорила: — Тебе было скучно. С детьми Причардов. Не вопрос — утверждение. Алекс не стал врать. — Немного. — Ты хорошо притворялся. Он посмотрел на неё. Она смотрела вперёд, на дорогу. — Это плохо? — спросил он. — Нет, — ответила она после паузы. — Это полезно. Но… — она замолчала, подбирая слова. — Не теряй себя в этом. В притворстве. Алекс не ответил. Он не знал, что сказать. «Я уже потерял»? «Я никогда не был собой»? «Я не знаю, кто я»? Всё это было правдой. И всё это было невозможно произнести вслух. Они дошли до дома в молчании. Мать открыла дверь, пропустила его вперёд. — Иди спать, — сказала она мягко. — День был долгий. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Алекс. Он поднялся по лестнице, вошёл в свою комнату, закрыл дверь. За окном темнело. На тумбочке лежала палочка — тёмная, с красноватым отливом. На полке — книги. На груди — значок «Пушек», который он забыл снять. Он лёг на кровать, глядя в потолок. День был странным. Хорошим? Может быть. Он видел квиддич. Попробовал сливочное пиво. Телепортировался. Сидел за столом с людьми, которые праздновали победу так, будто это действительно важное событие в их жизни. И чувствовал себя чужим среди всего этого. «Не теряй себя в притворстве». Легко сказать. Сложнее — когда притворство это всё, что у тебя есть. Глаза закрылись. Сон пришёл быстро — без кошмаров, без образов.