Часть 1

Ли смотрит в зеркало, корчит недовольные рожицы мутному отражению. Гладкая поверхность в старинной медной раме отражает просто ужасную для любого ребёнка картину. Школьную форму она надевала в последний раз в классе…пятом или шестом? Так сразу не вспомнить, когда подростковый бунт наложился на тяжёлый характер, и приличная одежда сменилась дерзкими прикидами — радикально тёмными, с изображениями костей и оплёткой из серебряных шипов. Сегодня мать вдруг решила подвезти её до школы — пришлось спешно переодеваться, пока её не хватил удар от далеко не школьного наряда дочери. Из недр шкафа удалось выудить целомудренной длины клетчатую юбку, прикрывшую острые коленки, решив про себя, что перед занятиями можно будет забежать в уборную и сделать художественную работу ножницами. Форменный пиджак издевательски подчеркнул почти мальчишескую худобу тела, ни разу не женственного, как у матери, которая даже в разодранной хламиде будет выглядеть царственно-безупречно, за столько лет ведения бизнеса Амалия в этом изрядно поднаторела. Не то чтобы с Ли вообще кто-то из ровесников хочет встречаться, просто осознание собственной неполноценной внешности иногда уязвляет самолюбие. Ко всему прочему пришлось смывать тщательно наложенный макияж, обнажая бескровное лицо — ему и климат Нового Орлеана не помогает выглядеть менее блеклым, так что большую часть года Ли напоминает восставшее умертвие — иронично, конечно, учитывая специфику семейного наследия. Под глазами без тоналки стали видны лиловые тени. Чёрт возьми, без макияжа она чувствует себя всё равно что голой! Хотя, может, голой было бы не так плохо заявиться в школу, чем так, как сейчас. Косметика ведь не столько помогает скрыть отсутствие красоты на скуластом лице, где выделяются одни чёрные, будто белладонной залитые глаза, сколько выступает слоем защиты, позволяющей растягивать выкрашенные бордовым губы в мерзкой усмешке, подчёркивать образ злопамятной ведьмы; закидывать ноги в тяжёлых ботинках на парту, оголяя бёдра, едва прикрытые кожаным отрезом юбки, доводя до точки кипения учителей и подкидывая в костёр ненависти окружающих дровишки. Любить больше человека с фамилией Эш они не станут в любом случае, а так мрачный образ и парочка сглазов делают достаточно, чтобы все отшатывались от неё в коридорах, не пытались испоганить содержимое шкафчика или уронить нарочито случайно полный поднос еды на голову. — Ли, поторопись! — голос матери с деловыми нотками — уже успела переключиться на рабочий лад, звучит слегка раздражённо. Как будто она сама затеяла этот кошмар с переодевашками в благовоспитанную мисс, и опаздывают они теперь исключительно из-за неё. — Да иду я, — Амалия вряд ли услышала дочернее ворчание, но, находу затыкая уши гремящими басами и взвигом электрогитары, Ли поспешила выйти из комнаты, хлопая дверью. День обещал быть просто «чудесным». *** Замшелый камень раскрошился под сильным пинком. Нога немного заныла, обутая в туфлю на низком каблуке, не привычный ботинок. Одному лишь мёртвому уже всё равно, пострадало ли его надгробие от вспышки злости эмоциональной Ли. Судя по разросшимся сорнякам и проржавевшим металлическим накладкам на надгробии, за могилой давно никто не ухаживает, даже имя на крошливом камне стёрлось — тропическая влажность и солнечная погода, стоящая почти круглый год, сделали своё дело. Ли осела на заброшенном кладбище, сбежав из школы посреди учебного дня. Раздувавший от злости ноздри учитель географии грозился дойти до директора и требовать исключения «взбалмошной девчонки», будь она в родстве хоть со всеми влиятельными семьями города, пока она бежала по ступенькам, прижав к груди рюкзак с мини-набором для лёгких проклятий. Домой идти смысла не было — там бы её нашла злая до чёртиков в глазах мать, а девушка не сомневалась, что ей уже обо всём сообщили добрые учителя. Братья вот предпочитают в моменты расстройства ходить в бар или заброшенную церковь на окраине города, где так же можно выпить, подурачиться в высоких зарослях подсохшей травы вокруг живописной развалины под музыку, льющуюся из колонки. Иногда они берут сестру с собой, приговаривая, что лучше Ли станет напиваться под их чутким руководством, танцуя на стойке или церковной скамье, не рискуя нарваться на неприятности в полном одиночестве. Дан всегда готов подставить Ли плечо, а Мэтт, обстебав от души, набить морды обидчикам. Но беспокоить их по пустякам Ли не хочется, поэтому, минуя участок с семейными захоронениями, отправилась на другое кладбище, постарше и запущеннее. Мёртвые ведь равнодушны к проблемам живых, пока те не затрагивают их существование ради своих целей. Этому учили маленьких Эшей с детства, пока дети с опасливым интересом поглядывали на покойников, когда их стали брать на похороны партнёров компании из светских кругов. Забавно, никому ведь и в голову не пришло, что они могли мучиться после кошмарами, только тётушка Мэри неодобрительно косилась на других взрослых, впрочем, не возражая. Типичное для неё поведение, сколько Ли помнит, поэтому сразу отметает идею использовать особняк как временное убежище. Мэри с её причитаниями и прищёлкиванием розариевых бусин не тот человек, которому следует рассказывать о своих проступках. Даже не понятно, что хуже — укоризненное бормотание тётушки под перестук посуды в раковине или ожидание неминуемого наказания в прохладной тишине огромного дома. Так странно, там ведь постоянно что-то шумит: скрипят деревянные полы, шелестят местами отваливающиеся обои, смешивается шёпот сквозняков и присутствие мёртвых Эшей, а всё равно кажется, что тишина поглощает все звуки подобно чёрной дыре. Гораздо спокойнее Ли себя чувствует, сидя среди надгробий, равнодушных мертвецов и стрекотания сверчков в послеобеденной духоте. Не мешают даже вездесущие москиты, оживающие потихоньку к вечеру, только сигареты у неё кончились, а в горле нестерпимо зудит от желания выкурить хотя бы одну. Почти все Эши курят: дядя Роберт втихую от жены выпускает едкий дым в раскрытую форточку и тщательно прибирает после себя окурки с пеплом; Дан, Мэтт и тётя Вивьен открыто дымят, кажется, что никотиновые облачка въелись им в кожу вместе с семейными тайнами и всполохами колдовства. Амалия Эш тоже иногда позволяет себе выкурить сигарету-другую в дурном настроении, злится она на других людей не меньше дочери-подростка. Мэри редко позволяет себе проповеди в их адрес, так что всё достаётся племяннице и свёкру. Ли сама пару раз слышала, как дед матерился — Мэри выгребала во время уборки его табачные запасы. Пришлось тайком сбегать для него в магазин, благо, продавцам было всё равно на мелкоту с блоками сигарет в корзине. Дед тогда затягивался так вкусно, у Ли аж дыхание перехватило от выверенности его жестов, полных жадного довольства затяжек и непоколебимого упрямства — на прикроватном столике осталась напоказ лежать вскрытая пачка. Ей представлялось, что комната отделилась от остального особняка, плыла в тумане из сизых облаков дыма и тяжёлого аромата магнолий, тянущегося из открытого окна. Они с дедом были одни, вдыхая эту горькую смесь, и слушали хриплый джаз из древнего приёмника довоенных времён. Ли всегда украдкой восхищается тем, как Бернард держит всех в железном кулаке, даже поражённый тяжёлым недугом. Подчинённые, лоа, взрослые дети и внуки стекаются в комнату на втором этаже, где опускают в пол глаза под тяжёлым взглядом патриарха Эша и обилия лекарственных обёрток, скопившихся на комоде, прикроватном столике, подоконнике, пропитавших сами стены с облупленной краской. Всем горько от того, что дед может покинуть их в любой момент. Как-то Дан рассказывал, что главное наследие семьи совсем не компания с её доходами и даже не старый дом, возведённый ещё в эпоху плантаторов, а какой-то секрет, связанный с лоа и главой их рода. Может, и так, Ли всё равно духов не видит, этот талант достался только самому Бернарду и Дану, активно практикующему ритуалы с призывами бестелесных духов под ритмичные толчки колдовской крови и витиеватые строчки молитв. Он виртуозно смешивает магию с религией, объясняя, что духи не воспринимают язык — больше намерение и силу. Принимая его жертвы, лоа послушно выполняют приказы, как и у деда, облепляя ноги с послушанием прирученных псов, привыкших к своему хозяину. Ли иногда тоже хочется видеть. Смотреть, как безгубые рты пьют жертвенный ром на перекрёстках, глядят на реальный мир своим потусторонним взглядом, всегда на границе между жизнью и смертью, из чьих объятий почти нет возврата. Её же сила более осязаема, она заключена в определённых предметах и слабых соприкосновениях с иным миром. В её крови не пульсирует чёткий ритм первобытных барабанов, пустота остаётся пустотой, заставляя чувствовать себя сосудом, который забыли наполнить. Если бы не смутные указания старших, всё изредка да набегу, Ли бы даже могла бы считать себя обычной девчонкой. Что такое наведение порчи в сравнении с близостью к лоа или виденьем призраков? Пшик, ничто, лишь гордость удерживает от девчачьих жалоб скулящим тоном и то, что Дан с Мэттом всё равно лучшие братья. Ли хоть и мечтает стать сильнее, не ставит себе целью затмить их. — Долго тут сидишь? — говорит Дан, падая рядом и вытягиваясь во весь рост на земле. Как говорится, только помяни черта, он и явится. Ли неопределённо дёргает плечом, отворачиваясь в сторону далёких болот. Обидно как-то, нашли её довольно быстро. Чёрные очки скрывают тёмные глаза — такие же, как у всего младшего поколения Эшей, от выжигающего света и слепящей синевы безоблачного неба. Белая рубашка с подкатанными рукавами неминуемо испачкается от соприкосновения с почвой, братец на такое внимание не обращает — в химчистке приучились отстирывать и не такое безобразие, деньги всё-таки решают многое. — Я за тобой не следил, мелкая, духи подсказали, где искать. А ты лучше порадуйся, что это я, а не злющая Амалия, которой во всех подробностях рассказали и про того придурка с раздувшейся после вашей ссоры рожей, и про курение в туалете. Ли кожей ощущает, что по-настоящему её сейчас осуждать не собираются, так вечером же всё равно будет скандал. Маскироваться стоит впредь получше, пока же придётся отвечать по полной программе. Даниэль не требует от неё ответов, ему всё и так понятно. Подростки сами по себе довольно озлобленные на весь мир создания, а тут дети с колдовским наследием в крови. Ну как им не наказать по-своему парочку гадов, бормочущих себе под нос обидные оскорбления? Он сам в своё время чудил похуже Ли, гораздо грязнее и глубже, иногда стыдно даже вспоминать. Мэтт, например, просто бил всем морды. По правде говоря, и сейчас бьёт, но не суть. Мелкая пробует свои силы, они все через это проходили — бесполезно запрещать, когда в голове набатом бьётся мысль, что стоит наглых ублюдков проучить. — Этот козёл сам нарвался, — подтверждая его ленивые размышления, Ли ловко вытягивает из кармана брюк сигареты, с наслаждением щёлкая зажигалкой и закуривая, — надеюсь, мама не сильно тебе вынесла мозг. — Не бойся, всё сладкое она приберегла для тебя, а мне достались почти что крохи её неудовольствия и милого голоска, — ответ Дана пропитан сарказмом, щёки у Ли слегка теплеют от смущения. Сейчас, присмотревшись сквозь призму пушистых ресниц, она замечает следы бессонной ночи на его лице. Амалия наверняка перехватила племянника перед самым возвращением домой после ночных дел. Сама она точно не стала бы бегать по городу и искать бедовую дочурку. Тут и подвернулся ей под руку сонный, а от того расторможенный и согласный побыть ищейкой Дан. Ли смутно представляет, чем он занимался всю ночь: это мог быть заказной обряд, которыми Дан промышляет по хорошим знакомствам, или несколько часов в компании с бурбоном в баре Вивьен, фотосессия с аллигаторами на болотах, очередной визит в участок за подравшимся с кем-нибудь в подворотне Мэттом. Всё, что угодно, Даниэль Эш крайне разносторонний человек, интересный всем, но все ему не нужны, только несколько человек, ради которых он может, прежде громко выругавшись, отложить дела и помочь. Ли знает, что она — одна из этих людей, и стыд смешивается у неё в груди со жгучей благодарностью к усталому брату в дорогом костюме, без брезгливости развалившемся на земле среди могил. Словно почувствовав её пристальный взгляд, он сдвинул на лоб очки. Оба младших Эша считаются в городе завидными женихами, размер наследства вполне перевешивает страх перед страшными колдунами, жертвенными обрядами и знаками ве-ве, прячущимися под кожей каждого члена их семьи. Дан чертовски похож на дядю Роберта, высокий, подтянутый, у него те же тёмные волосы, подстриженные в меру коротко, прямой нос и тонкие губы, брови вразлёт. Достаточно красивый, образованный, чувство юмора, конечно, специфическое, ну так он и не рвётся в комики, предпочитая карьеру писателя и стакан крепкого алкоголя в баре тётушки Вивьен под неоновым крестом. Только никто особо не рвётся связывать свою жизнь с Даниэлем Эшем. Шепчутся, что после аварии взгляд у него изменился, стал более тяжёлым, пронизывающим, самую малость мёртвым. Да и сам Дан после Анаис не спешит заводить новые отношения. После Анаис он вообще перестал на какое-то время быть Даном. Сейчас всё немного устаканилось, во всяком случае, так выглядит со стороны. Ли хочет надеяться, что братец когда-нибудь сможет перестать жить той аварией и расскажет, что видел по ту сторону. Перестанет обводить имя мёртвой невесты, выведенное нитью рядом с ним на семейном древе, вернётся к ним полностью и уже навсегда. — Солнце скоро начнёт садится. Если не хочешь стать кормом для мошкары, поехали, поедим, а потом отвезу тебя в особняк, — одним рывком поднявшись на ноги, Даниэль протягивает ей руку, помогая встать. Ли молча принимает тёплую ладонь с налипшими на неё травинками, на секунду прижимаясь лицом к грудной клетке Дана. Такое неуклюжее «прости» за то, что заставила беспокоиться, и по её вине он не смог выспаться, а теперь будет сонный, голодный и злой вести мотоцикл. Иногда они понимают друг друга без слов, как сейчас. Ли это чувство нравится, она счастливо жмурится, когда брат в ответ коротко обнимает её за плечи. Значит, извинения приняты. Дальше уже нет смысла хранить молчание, Ли во всех красках описывает то, как быстро смогла наложить порчу на придурка Мейзи, а потом всю дорогу крепко держится за Дана, пока они петляют по дороге, обгоняя машины и вздымая клубы пыли. В итоге к особняку в Садовом квартале они приехали уже ближе к ночи, завернув перед этим к Мэтту на ужин. Ли ворчала, что еду ей же и пришлось готовить, но осталась довольна, когда её старания оценили по достоинству. Мэтт, конечно, не в восторге был от внезапного визита родственников, говорил, что они балуют его кота, а тот потом отказывается есть сухой корм. Сам при этом наворачивал гамбо, приготовленный на скорую руку, горячий и пряный. Дан ехидно отбрил, что братец может сам попробовать тогда поесть засохший хлеб, а суп оставить им с Ли. Средний Эш под смешки Ли пообещал врезать в дверь цепочку, чтобы наглые родственники не приходили и не учили их с котом жить. *** В доме почти не горит свет, только под кухонной дверью стелется полоса, оттуда же доносятся голоса родителей Даниэля и матери Ли. Дан молча указал сестре на лестницу, жестами показывая, что отвлечёт их, а она сможет проскользнуть в свою комнату, пока он принимает весь огонь на себя. Может, тогда утром ей достанется порция поменьше. Наступая только на безопасные участки пола, Ли поднялась наверх, где её тихо окликнули из-за приоткрытой двери в конце коридора. Комната Бернарда, искупанная в молочном свете луны, встретила её дымом не учтённых сигарет и глубокомысленным дедовским: — Опять кого-то прокляла? Усаживаясь в любимое кресло всех Эшей, продавленное и шатающееся, Ли выдохнула устало, накидывая на плечи плед: — Может и так, нелепые слухи о нашей семье бесят, — после насыщенного на эмоции дня и вечера в тёплой компании спать ей хочется больше, чем ссориться. Бернард глубокомысленно хмыкнул, делая новую затяжку. Иногда Ли кажется, что они осточертели ему всем скопом, вместе со своими проблемами, дрязгами и колдовскими неудачами. Дед давно отошёл от дел, официально передав дела сыну, но тот всё равно часто наведывается к нему за советом. Невестка сводит с ума ненужной заботой о его здоровье, внуки вот встревают в неприятности по дурости, распуская почём зря свою силу. Родные цепляются за Бернарда, а он цепляется ломкими стариковскими пальцами за жизнь из чистого упрямства, потому что ещё не время уходить на покой. За гранью его ждёт любимая жена, покойный сын, иногда они зовут мужа и отца в его коротких предрассветных снах. Но мёртвым уже не нужна помощь, они никуда не торопятся, а живые ещё не готовы к тому, чтобы заполнить собой пустоту после его смерти. Вот и внучка, как живое тому доказательство, кутается в цветастый плед и надежду, что дед, пусть в своей язвительной манере, подскажет, что она делает не так. — Бесит, не бесит, что, теперь каждого будешь проклинать? — Бернард тяжело поднимается с кровати, опираясь на трость, — Лилиан, посмотри на меня. Кривясь от полного имени, Ли всё же посмотрела в его морщинистое лицо с глубоко посаженными цепкими глазами. Несмотря на немолодой возраст и болезнь, они полны не растраченной ещё до конца силы и упрямства — следствия ужасного характера, передавшегося, кажется, всем поколениям Эшей. — Вивьен, когда ей исполнилось тринадцать, прокляла насмерть одноклассницу. Та тоже распускала слухи о нашей семье. Наверно, это развлечение для Нового Орлеана на все времена — обсуждать и проклинать Эшей, — в голосе деда удивительно сочетается насмешливость и суровость, удерживающая внимание Ли. — И что? — к стыду своему, говорит она почти что с детским любопытством, как будто это такая сказка на ночь, из которой ей сейчас с руганью преподнесут интересную мораль. — Что-что, — закатил глаза Бернард, — провалялась с истощением две недели. Ну хоть поняла, что может не только убивать, а ещё и исцелять. Редкость, вообще-то, только у тебя дар один в один, как у Вивьен. Ли недоуменно подняла бровь, рассчитывая на продолжение, только не получила его до того, как Бернард не устроился поудобнее напротив неё. Она никогда не задумывалась, что у её колдовства есть обратная сторона. Никто не объяснял, никто не говорил, были только обрывки знаний в бабушкиных записях, редкие комментарии-корректировки и интуиция, чтобы идти, как в темноте, на ощупь, спотыкаясь об обидные неудачи. — Никто не говорил, — Ли зарылась поглубже в кресло, оборванные края испорченной юбки задрались, да ей в общем-то всё равно, как и Бернарду. — У твоих братьев другая сила, да и этим идиотам самим бы научиться с ней управляться. Они Эши, справятся. Только ты тоже Эш, Ли, — добавляет Бернард негромко, нехарактерно мягко заправляя ей за ухо выпавшую прядь, — и ты никогда не будешь одинока. Они говорили о силе, духах и много ещё о чём добрых два часа, пока дед совсем не устал и не выпроводил её беззлобным ворчанием. Ли перед уходом аккуратно укрыла Бернарда лёгким одеялом и затворила тяжёлую дверь. За всё время она слышала, как мать прошла в комнату, где спала в редкие визиты, затихли и голоса внизу. Наверно, дядя Роберт и Мэри тоже ушли спать, оставалось только узнать, остался ли в особняке Дан, и, конечно, переодеться — у неё были планы на эту ночь. Переодевшись в запасную одежду, Ли удовлетворённо рассматривает отражение в заляпанном воском зеркале. Испанский мох мелькает меж крашеных прядок, серый пепел подводки подчёркивает вязкую темноту в глазах на столько чёрных, что не видно зрачка. Ли бесконечно юна в своих кожаных юбках и колготках в крупную сетку, с братовыми сигаретами и хриплой мелодией порчи меж тонких губ. Только теперь ей больше не чудится боязливое одиночество за углом. Она — Эш, а Эши никогда не бывают одинокими. Ли хочет раствориться в этой ночи вместе с теми, кто ей дорог, попивая хороший алкоголь и кружась в танце с силой, пульсирующей где-то под рёбрами. За толстыми стенами в тишине Садового квартала раздался шум двигателя. Дан всё же успел урвать несколько часов сна, поэтому казался вполне бодрым, уверенно ведя мотоцикл по дороге к дому Мэтта. Ночь стелилась податливым полотном под колёса, в бар Вивьен они поехали, с трудом уместившись втроём на байке, разбрызгивая свет и отражения в лужах после недавнего дождя. Эши желали веселья — вслед им хохотала чёрными кратерами полная луна.