1986. Глава 11. Без названия…

POV: Билл Янг

***

      Обычно дорога домой помогала привести мысли в порядок. Едешь по трассе, ветер свистит в ушах, деревья смешиваются в одну размытую полосу и рябит перед глазами — и всё лишнее само выветривается из головы. Но сегодня этот механизм дал сбой. Мысли снова и снова возвращались к Эмили. К её образу, к глубине её глаз, к изгибу улыбки. Что-то было не так. Я чувствовал это где-то под ложечкой — глухое, ноющее, отказывающееся затихать. Её поведение больше не казалось мне обычным. Слишком много всего произошло за последнюю неделю. Сегодня я узнал о Чёрных Драконах и о «ком-то ещё», и, если верить Аарону, «кто-то ещё» точно связан с Эмили и распространением наркотиков. Но уверенности не было. Вообще ни в чём.       Наш дом вынырнул из сумерек раньше, чем я успел вернуться мыслями в собственное тело. В окнах горел тёплый свет, отец стоял возле своего пикапа с поднятым капотом. Я заглушил двигатель и поставил мопед возле гаража.. — О, смотрите-ка, кто решил вернуться домой до полуночи, — донесся голос отца. Обычно я бы обязательно что-нибудь ответил. Скорее всего, пошутил бы в ответ, но не сегодня. Слова застряли где-то в груди. — Привет, пап. Он выпрямился, вытер руки тряпкой и внимательно посмотрел на меня, будто заметил что-то раньше, чем я сам успел осознать. — Привет, сын. — Пауза. Он чуть склонил голову набок. — Ты сейчас где вообще? — В смысле? — Ну, тело твоё здесь, а всё остальное… — он неопределённо покрутил рукой в воздухе, — где-то не тут. — Просто задумался. — Ага. — Он хмыкнул. — Задумался он. Ты будто корову проиграл, если честно. — Нормально всё. — Билл. — Что? — Я же не чужой. Не надо со мной как с чужим. И вот тут мне впервые стало не по себе. Он сказал это без упрёка — просто как факт. Я не стал оправдываться, лишь потерянно кивнул и зашёл в дом.       К ужину я спустился последним. Из кухни доносился запах жареного мяса, свежего хлеба и специй — запах, который обычно вызывал голод, а сегодня почему-то сжал желудок в тугой узел. За столом уже сидели родители, а сестра болтала ногами под стулом и что-то увлечённо рассказывала отцу, размахивая вилкой. Обычный семейный вечер. Таких вечеров в моей жизни были сотни. Но сегодня, переступив порог кухни, я вдруг почувствовал себя чужим на этом празднике жизни — словно стоял за стеклом и смотрел на чью-то чужую счастливую семью. — Билли! — тут же обрадовалась Хлоя. — А я папе рассказываю, что миссис Картер поставила Джимми в угол! — За что? — Он засунул лягушку в рюкзак Эммы. — Ох! Ну, значит, за дело. — Билл! — возмутилась мама. — А что такого? Справедливое наказание. Нечего лягушек по рюкзакам рассовывать.       Отец хмыкнул в кружку. Я сел за стол и потянулся за стаканом сока. Мама ничего не сказала — просто посмотрела на меня, всего пару секунд, но я слишком хорошо знал этот взгляд. Так она смотрела на людей, которые пытались что-то скрыть: на подозреваемых, на свидетелей, на меня, когда я разбил её любимую вазу в десять лет и клялся, что это соседская кошка. Именно поэтому я демонстративно уткнулся в тарелку.                    Разговор тёк своим чередом. Хлоя щебетала про детский сад, отец ворчал на поставщиков комбикорма для скота, мама поддерживала беседу, а я почти не участвовал. Кивал через силу, улыбался, когда этого требовала ситуация, и с каждой минутой всё острее ощущал на себе мамин взгляд — тяжёлый, изучающий. Она никогда не задавала вопросов сразу. Сначала она собирала информацию, сопоставляла, наблюдала. Наконец мама аккуратно положила вилку на край тарелки. — Билли, как прошёл день? Вопрос прозвучал совершенно нейтрально. Из её уст — как ни в чём не бывало. — Нормально. — Нормально — это как? — Обычно. Школа, уроки. — Билл, я не из праздного любопытства спрашиваю. Ты с самого порога сам не свой. — Я в порядке. — Ты даже не заметил, что у тебя в тарелке мясо лежит уже порезанным. Я специально порезала. Ты обычно ворчишь, что я с тобой как с маленьким. Я опустил взгляд. Действительно. — Не голоден просто. — И в одну точку смотришь уже минут пять. Отец оторвался от тарелки. — Триш, может, хватит? Парень устал. Не начинай. — А я и не начинаю. — Она не сводила с меня глаз. — Просто пытаюсь понять, когда мой сын перестал со мной разговаривать. — Мы разговариваем. — Мы обмениваемся словами. Это не одно и то же. Тишина. Даже Хлоя перестала болтать ногами. — Это из-за девушки? — наконец тихо спросила мама. Я замер. И на секунду почувствовал, как предательски дрогнули веки. Всего на секунду, но этого оказалось достаточно. Мама чуть заметно выдохнула — словно получила подтверждение своим догадкам. Отец перевёл взгляд сначала на меня, потом на неё. — Та-а-ак, — протянул отец. — Пахнет жареным… — Как дела у Эмили? — спросила мама уже серьёзно. Я отвёл глаза, и это было ошибкой, потому что мама тут же всё поняла. — Вы поссорились? — Нет. — Нет? Я провёл ладонью по лицу. Как объяснить то, чего сам не понимаешь? Как рассказать о чувстве тревоги, о мысли, которая постоянно крутится где-то на краю сознания, но каждый раз ускользает, стоит попытаться за неё ухватиться? — Ничего не случилось. Мама молчала. Отец тоже. Даже Хлоя затихла. — Билл, — мама подалась чуть вперёд, и голос её стал совсем мягким, — я не допрос веду. Я поднял голову. — Ты весь вечер сидишь здесь, а сам где-то далеко. За двадцать минут ни разу по-настоящему не улыбнулся. Я твоя мать. Я чувствую, когда тебе плохо, даже если ты сам ещё этого не понимаешь.       На несколько секунд мне стало нечем дышать — воздух будто загустел, стал вязким. Она была права. Я действительно не знал, что происходит. Они всё ещё смотрели на меня, и чем дольше длилась эта тишина, тем сильнее мне хотелось закончить разговор и просто исчезнуть, испариться, провалиться сквозь пол — потому что я не мог объяснить им то, чего не понимал сам. Не мог рассказать о странном беспокойстве, которое появлялось каждый раз, когда я вспоминал Эмили. Не мог признаться, что впервые за долгое время чувствую себя совершенно беспомощным. Потому я просто поднялся из-за стола. — Спасибо за ужин. Я, наверное, пойду к себе. — Билли, — тихо окликнула мама. Я остановился. — Если что-то случится, тебе не обязательно разбираться с этим одному. И почему-то именно после этих слов мне до боли захотелось рассказать ей всё. Абсолютно всё. Вывалить на стол всю эту кашу — про наркотики, про Чёрных Драконов, про Бобби, про Эмили. Но я лишь кивнул. — Знаю, мам. А потом поднялся наверх, оставив за спиной тёплый свет кухни и, почувствовав себя предателем.       Я лежал поперек кровати уже больше часа, по крайней мере, мне так казалось. За окном кромешная темнота. Свет фонаря падал через жалюзи длинными полосами на стену, где висели старые плакаты с рок-группами и фотографии с бейсбольных матчей, а где-то внизу негромко работал телевизор. Дом постепенно засыпал. Сначала мама отправила Хлою спать, потом затихла кухня, выключился телевизор, стихли шаги на первом этаже, а я всё продолжал лежать и пялиться в потолок, пережёвывая одни и те же мысли. Стоило закрыть глаза, как в дверь негромко постучали. Я по стуку понял, кто это. — Заходи. Дверь открылась. На пороге появился отец — в одной руке кружка с чаем, в другой бутылка сидра. Несколько секунд он молча стоял в дверях, потом поднял бутылку. — Чай или честный разговор? Я усмехнулся. — А разве это не одно и то же в твоём случае? — В моём — да. Но у одного из этих вариантов есть градус. — А если мама узнает? — Ой, брось. Ты как будто с ней не знаком. Думаешь, она не знает, что я к тебе с этой бутылкой пошел? — …Серьёзно? — Слушай, я даю тебе выбор. Может это тебя слегка раскрепостит. В конце-концов ты под моим присмотром. Он вошёл в комнату и сел на стул возле письменного стола. Я открыл бутылку и сделал несколько глотков. Холодное, чуть терпкое — немного отпустило. Несколько секунд мы молчали. И это была удивительно комфортная тишина. Отец никогда не пытался заполнить паузу пустыми разговорами, никогда не заставлял говорить, если я не хочу. Наверное, поэтому с ним было легко. — Знаешь, — наконец произнёс он, рассматривая чаинки в кружке, — твоя мать сейчас очень переживает. — Я заметил. — Она уверена, что произошло что-то ужасное. — Мне кажется, все мамы всегда преувеличивают… — Ты прав. Я невольно улыбнулся, отец тоже. — Но, если серьёзно, Билл… — он помолчал. — Можешь мне ничего не рассказывать. Я повернул голову, он по-прежнему смотрел в кружку. — То есть ты пришёл, принёс сидр и даже не спросишь, что случилось? — А ты хочешь, чтобы я спросил? — Ну… обычно люди для этого и приходят. — Я не «люди». Я твой отец. Если захочешь — сам расскажешь. А не захочешь — значит, не время. Я своими вопросами только хуже сделаю. — Тогда зачем пришёл? Он задумчиво почесал рыжую бороду. — Знаешь, есть такая штука… Иногда человеку просто нужно знать, что он не один. Что рядом кто-то есть. Даже если этот «кто-то» сейчас молчит как партизан. Я опустил взгляд на бутылку. На стекле выступили маленькие капли влаги — как холодный пот. Несколько секунд отец молчал, потом откинулся на спинку стула. — Когда мне было семнадцать, я был уверен, что обязан решать всё сам. Любую проблему. Мне казалось, что это и делает мужчину мужчиной. — Казалось? — Всё верно. Правда, тогда я ещё был достаточно тупым, чтобы считать себя самым умным человеком в Сентфоре. Я засмеялся — впервые за вечер искренне. — Не смейся, — он улыбнулся в бороду. — Это важная часть истории. — Извини. — Так вот. Через несколько лет выяснилось, что сила вообще не в этом. Я вопросительно посмотрел на него. — А в чём? Он ненадолго задумался, подбирая слова. — В том, чтобы не убегать от вещей, которые тебя пугают. В комнате стало тихо настолько, что я слышал тиканье часов на стене. — Большинство людей думают наоборот, — продолжил отец, — что смелость — это ввязаться в драку или прыгнуть с моста в реку. Но это ерунда. Самые страшные вещи обычно намного проще. — Например? — Например, честно поговорить с человеком, когда ваши отношения трещат по швам. Я замер. Кажется, отец это заметил, но виду не подал. — Или признаться, что тебе больно. Не друзьям. Не родителям. Самому себе. Вот это, поверь мне, одна из самых тяжёлых вещей в жизни. Я отвернулся к окну, потому что неожиданно почувствовал ком в горле — плотный, горячий, мешающий дышать. Отец сделал вид, что ничего не заметил. За это я был ему благодарен. — В общем, — сказал он спустя пару секунд, поднимаясь со стула, — не знаю, что там происходит в твоей голове, сын. Но что бы это ни было, не пытайся нести всё на себе. У тебя есть семья: я, мама, сестра. Ты никогда не будешь один, и мы всегда поможем. Всем, чем сможем. И если ты не готов говорить сейчас, знай — мы готовы выслушать тебя всегда. Он подошёл к двери, потом остановился. — И ещё кое-что. На его лице появилась знакомая ухмылка. — Если дело всё-таки в девушке, то запомни одну важную вещь. Никогда не пытайся понять женщин. Это невозможно! Я рассмеялся — впервые за весь вечер по-настоящему. Отец довольно кивнул, но вдруг вернулся на шаг назад и коротко потрепал меня по волосам, как делал с самого детства. — Спокойной ночи, сын. — Спокойной ночи, пап. Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь, а я остался лежать в темноте, глядя в потолок.       Отец всегда был знаменателем в нашей семье — тем, на кого всё делилось без остатка. Он никогда не кричал, никогда не злился при нас. А если и злился, то всегда разговаривал с мамой наедине, за закрытой дверью, пока мы не слышали. Он смягчал её порыв одним лишь прикосновением к плечу. Никогда не спорил — просто молча выходил из разговора, если считал, что оппонента не переубедить. Всегда действовал тихо, вовремя давал нужные советы, никогда не требовал «здесь и сейчас» — всегда давал время. Хоть и выглядел как двухметровый бородатый ирландец. Его образ всегда контрастировал с тем, что было внутри. Его голос всегда убаюкивал. И даже сейчас, проблема осталась не решенной, но отец заполнил пустоту. Он будто пришил заплатку, дал почву для моего дальнейшего шага… И заставил меня провалиться в сон…       Утром я проснулся с дикой головной болью — чугунной, глухой, пульсирующей в висках. Контрастный душ не помог, хотя обычно вытягивал. Я не стал завтракать — просто выпил чашку кофе с отцом за сигаретой на заднем крыльце и поехал в школу. Не знаю, вызывал ли у кого-то вопросы тот факт, что мои родители разрешают мне курить и иногда пить сидр. Но думаю, всем было плевать. Как же мне хотелось вернуть то ощущение пофигизма — лёгкое, невесомое, когда всё кажется простым и ни о чём не надо думать…       У школьной парковки я искал глазами Эми. Совершенно неосознанно. Эмили оставила велосипед и зашагала в мою сторону. Выглядела она вполне себе обычной, но вокруг неё словно клубилась какая-то чернота — или это мои тревожные мысли окрашивали всё в тёмные тона? Она потянулась, чтобы обнять меня. Я приподнял её и прижал к груди — мою маленькую птичку, такую хрупкую, что становилось страшно сжать сильнее. — Неважно выглядишь. Ты вообще спал? Она заметила красные воспалённые глаза — я понял это по тому, как дрогнул её голос. Врать не было смысла. — Плохо спал. Кошмары снились. Эмили поправила рюкзак и взяла мою руку, сплетая наши пальцы в замок. Её ладонь была холодной. — Расскажешь после школы. Я едва удержался, чтобы не рассмеяться — истерически, горько. «Как ни в чём не бывало, блять!» Я решил, что нет смысла тянуть резину. Понял, что больше не выдержу ждать. Если ошибаюсь — отлично, я буду только рад. Если нет — хочу узнать правду сегодня. — Кстати, — как можно спокойнее произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал естественно, — мама вчера про тебя спрашивала. Сказала, что давно тебя не видела. Может, зайдёшь после школы? Эмили задумалась всего на пару секунд. Но я заметил — что-то в её лице на мгновение замерло. — Можно. Только мне сначала нужно домой заехать. У меня внутри что-то неприятно кольнуло — остро, под рёбра. — Зачем? — Переодеться. И кое-какие вещи забрать. Она ответила слишком быстро, как заученный текст. — Тогда я отвезу тебя. — Не надо. Ответ обрубил мою фразу раньше, чем я успел договорить. Слишком резко. — В смысле, не надо? — спросил я, стараясь сохранить спокойствие. — Я сама доберусь. — Эми… — Билл, серьёзно. Всё нормально. Она улыбнулась. Но улыбка была ненастоящей. Фальшивой.       После уроков мы разошлись почти сразу. Дерек что-то обсуждал с тренером возле спортивной площадки, несколько человек из нашей компании толпились возле парковки, а Эмили, как и обещала, направилась к велосипедной стойке. Я наблюдал за ней издалека, стараясь выглядеть как можно более естественно. Получалось плохо. Я чувствовал себя клоуном. Эмили села на велосипед и выехала со школьной парковки. Я досчитал до двадцати. До тридцати. Потом завёл мопед. — Да пошло оно всё… — пробормотал я себе под нос и выехал следом.       Некоторое время всё выглядело совершенно нормально. Эмили ехала через центр города: аптека, почта, небольшой продуктовый магазин возле заправки. С каждой минутой мне становилось всё более неловко за собственное поведение. «Может быть, она действительно едет домой. Может быть, я просто окончательно ебнулся? Нужно развернуться прямо сейчас и перестать заниматься этой херней».       Я уже почти принял решение разворачиваться, но вдруг увидел, что Эмили свернула не в сторону своего дома. Сначала я даже не придал этому значения. Просто какой-то переулок. Но через несколько секунд до меня дошло: это точно не дорога к ней. В груди появилось то самое чувство, которое возникает перед плохими новостями, — когда ты ещё ничего не знаешь наверняка, но внутри уже всё сжимается в ожидании худшего. Я сбросил скорость, расстояние между нами почти растворилось. Улица постепенно заканчивалась, асфальт становился хуже, пока вовсе не сошёл на нет, и я уже начал понимать, куда она направляется. Туда, где я видел её с мужиком в чёрном.       Когда Эмили свернула за старые гаражи, я заглушил двигатель. Дальше ехать было нельзя — она бы услышала. Я поставил мопед за зарослями кустарника и несколько секунд сидел неподвижно, глядя перед собой. Наверное, ещё оставалась надежда, что сейчас всё изменится. Что я надумал лишнего. Что я не прав. И тогда я смогу спокойно вернуться домой и посмеяться над собственной паранойей. Но эта надежда умерла почти сразу — едва я обошёл ряд гаражей и увидел её.       Эмили сидела на бетонном блоке возле ржавых ворот, заросших высокой травой. Солнце уже начинало клониться к закату, окрашивая всё вокруг в золотисто-медные оттенки. Ветер лениво шевелил её волосы, а сама она смотрела куда-то перед собой так неподвижно, словно забыла о времени — или выпала из него. На мгновение мне стало стыдно за то, что я снова слежу. Но в следующую секунду Эмили полезла в карман куртки. Достала что-то маленькое, продолговатое. Сигарету. Затем — пакетик. Из пакетика она выковыряла что-то, раскрутила сигарету и начала смешивать с табаком. Сердце пропустило удар — бам, и тишина. «Нет-нет. Пожалуйста, нет».       Она поднесла самокрутку к губам. Щёлкнула зажигалка. Маленький огонёк вспыхнул в её ладонях, и в этот момент внутри меня словно что-то треснуло. Несколько секунд я просто смотрел, не веря. Мне вдруг стало тяжело дышать — воздух будто застрял в горле. Она медленно затянулась, прикрыла глаза. Сам не заметив, я вышел из-за угла. Под ногой хрустнула ветка. Эмили резко открыла глаза и увидела меня. — Билл… — Что ты делаешь? — Мой голос прозвучал хрипло, гораздо тише, чем я ожидал — почти шёпот. Несколько секунд она просто смотрела на меня, потом перевела взгляд на самокрутку в своей руке и неожиданно усмехнулась. — А на что это похоже? — Эмили, скажи, что это не то, о чём я думаю. — А о чём ты думаешь? — она сделала ещё одну затяжку, медленную, почти демонстративную. — Ну же. Скажи это вслух. — Почему ты здесь? — А почему ты здесь? — она прищурилась. — Ты за мной ехал? — Не меняй тему. — Я первая спросила. — Эмили! — Что «Эмили»? — В её голосе прозвучало раздражение. Нет, не раздражение — злость. Такая злость, которая появляется не за секунду, а копится месяцами где-то глубоко внутри, пока наконец не начинает выливаться через край. Я смотрел на неё и никак не мог отделаться от ощущения, что передо мной стоит совершенно другой человек. Не та Эмили, которая могла смеяться до слёз над моими шутками, не та девчонка, которая со мной играла на синтезаторе, смотрела фильмы и слушала музыку на закате, а кто-то чужой, незнакомый. Она сейчас смотрела на меня с такой холодной настороженностью, словно я был не другом, а врагом, которого она меньше всего хотела видеть именно здесь и именно сейчас. — Ты врала мне. — А ты что, следил за мной? — она даже не попыталась скрыть возмущение, а её голос мгновенно взлетел на несколько тонов выше. — Господи, Билл, ты совсем идиот? Ты реально за мной следил?! — Эми… нет… Я глубоко вдохнул. И, к сожалению, я знал, как пахнет шмаль. Блять… Я оказался прав… Вопрос, который я хотел задать, просто тлел вместе с её косяком. — Нет, серьёзно! — она встала с блока, и теперь мы стояли друг напротив друга. — Какого чёрта ты вообще здесь делаешь? Ты что, думаешь, имеешь право за мной шпионить? — Потому что я не могу больше стоять в стороне и делать вид, что ничего не замечаю! Она резко замолчала, и на какую-то долю секунды мне показалось, что я всё-таки достучался до неё, потому что в глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность. Однако уже в следующее мгновение привычная маска вернулась на место, а уголки её губ дрогнули в той самой усмешке, которую я начинал ненавидеть всем сердцем. — Это твоя проблема, Билл. От этих слов внутри словно что-то кольнуло. Сейчас услышать такое было почти физически больно. — Моя проблема? Серьёзно? — Да, твоя, — она пожала плечами, словно речь шла о какой-то ерунде. — Я тебя сюда не звала. Я не просила тебя за мной ехать. Ну и что теперь? Ты узнал то, что хотел. Что дальше? Сольешь своей матери? Начнёшь читать мне лекции? Перестанешь со мной общаться? Что именно ты собираешься делать?! — Да пошла ты! Слова сорвались раньше, чем я успел их остановить. На лице Эмили промелькнуло такое искреннее удивление, что на мгновение я даже почувствовал укол вины. Кажется, она действительно не ожидала услышать это от меня. Честно говоря, я тоже. — Что? — Ты слышала. — Повтори. — Её голос стал ледяным. — Я сказал: да пошла ты, Эмили. Она побледнела так резко, будто я её ударил, а потом её лицо вспыхнуло яростью. — Отлично. Просто охрененно! — она шагнула ко мне, сжимая кулаки. — Ты хочешь услышать правду? Тогда слушай внимательно. Я устала! Устала от людей, которые считают, будто знают, что для меня лучше. Устала от жалости, от сочувствующих взглядов, от бесконечных советов, которые я не просила! Вы все смотрите на меня так, словно понимаете, что со мной происходит, но нихрена вы не понимаете! — А это помогает? — я ткнул пальцем в самокрутку. — Вот это, блять, помогает? Серьёзно, Эмили? Это, блять, твоё решение?! — А ты возомнил, что ТЫ моё решение! — она выкрикнула это с такой горечью, что я опешил. — Ты — моё решение?! Ты даже не знаешь, что со мной происходит? Ты, у которого идеальная семья и идеальная жизнь? Ты хочешь быть моим решением?! — Я хочу помочь! — Помочь? — она горько усмехнулась. — И как? Что ты можешь сделать? Обнимешь меня — и всё пройдёт? Почитаешь мораль — и я вдруг брошу!? — Эмили… — Нет, правда! Расскажи мне! У тебя же есть план? Ну давай, я слушаю! Она резко отвернулась, и это стало для меня самым страшным сигналом. Потому что, если бы всё это было бравадой, если бы она просто играла роль или пыталась меня позлить, она бы рассмеялась мне в лицо. Она бы послала меня к чёрту. Она бы начала спорить, но вместо этого Эмили отвернулась, и в этой реакции было больше правды, чем во всём нашем разговоре. Я провёл рукой по волосам и почувствовал, как начинает болеть голова. — Господи… Эмили, что происходит? Что, сука, с тобой происходит?! Ты можешь хоть раз просто сказать мне правду, а?! Она молчала. — Скажи хоть что-нибудь… — А что ты ещё хочешь услышать? — внезапно сорвалась она, и голос её дрогнул. — Что мне плохо? Что я запуталась? Что я просто балуюсь? Ты сейчас стоишь здесь и делаешь вид, будто способен что-то исправить! — Потому что я пытаюсь! — Нет, Билл. — Она покачала головой. — Ты не понимаешь. — Тогда объясни мне! — Не могу. — Да почему?! — Потому что ты всё равно меня не поймёшь! Эти слова и ударили сильнее всего. Я несколько секунд молча смотрел на неё, пытаясь подобрать хоть какие-то слова, однако в голове вдруг стало непривычно пусто. — Даже попытаться не дашь? — наконец спросил я, чувствуя, как собственный голос начинает звучать глухо и непривычно. — Ты уже всё за меня решила? Эмили отвела взгляд и нервно усмехнулась. — Билл, ты просто не понимаешь, о чём говоришь. — Тогда объясни мне. — Смысл? — Эмили… — я устало потёр переносицу. — Не заводи снова эту шарманку. Она тяжело выдохнула и покачала головой, словно устала повторять «очевидные» вещи. — У тебя есть семья, тебя любят, и ты никогда не возвращался в пустой дом, где тебя никто не ждёт. Ты не знаешь, каково это — годами чувствовать себя лишним человеком в этом мире. С каждым словом внутри меня будто натягивалась какая-то струна. Сначала медленно. Потом всё сильнее. — Не тебя бросила мать, — продолжала она, не глядя на меня. — Не тебе приходилось выживать одному. Не ты просыпался по утрам с мыслью, что никому нет до тебя дела. Ты живёшь в совершенно другом мире, Билл, поэтому перестань делать вид, будто понимаешь меня. Я почувствовал, как сжимаются челюсти. Потому что хуже всего было даже не то, что она говорила. Хуже всего было то, насколько искренне она в это верила. Она действительно считала, что никто не способен её понять. Никто не способен. — Знаешь, что меня сейчас бесит больше всего? — тихо спросил я. Она подняла голову. — То, что ты вообще меня не слышишь. Эмили нахмурилась, а я вдруг понял, что больше не могу спокойно говорить. Внутри меня всё кипело. — Ты стоишь здесь и рассказываешь мне, какой у меня замечательный дом, какая замечательная семья и какая замечательная жизнь, и, чёрт возьми, мне плевать, насколько разными были наши жизни, потому что сейчас речь вообще не об этом! Голос начал дрожать. Я кипел ещё больше. — Ты думаешь, я пытаюсь читать тебе нотации? Думаешь, я приехал сюда, чтобы почувствовать себя лучше тебя, блять? Чтобы осудить?! Да мне насрать на это, Эмили! — мой голос становился громче, переходя в крик. — Мне насрать на то, что скажут другие люди! Я просто смотрю на тебя и понимаю, что тебе плохо, а я ничего не могу сделать! Она открыла рот, собираясь что-то ответить, но я уже не мог остановиться, всё вырвалось наружу одним потоком. — Я всю ночь не спал, понимаешь? Лежал и пытался понять, что, блять, происходит. Пытался вспомнить, в какой момент ты стала такой. Пытался убедить себя, что накручиваю. Что мне показалось. Что ты просто устала или расстроена. А потом я приезжаю сюда и нахожу тебя возле этих гаражей с косяком в руках, а ты продолжаешь убеждать меня, что я ничего не понимаю?! Я тяжело выдохнул и провёл ладонью по лицу. — Может быть, действительно не понимаю. Может быть, я никогда не узнаю, что ты чувствуешь. Может быть… Я не жил твоей жизнью и не проходил через то, через что прошла ты. Но знаешь, что? Я хотя бы пытаюсь. Пытаюсь сделать всё возможное, чтобы быть рядом с тобой, а ты даже не даёшь мне шанса! Я, мать твою, боюсь за тебя…       Я замолчал только потому, что в какой-то момент просто перестал находить слова. Воздуха не хватало. Сердце колотилось так сильно, что болью отдавалось где-то под рёбрами. Эмили продолжала смотреть на меня. И чем дольше длилось это молчание, тем сильнее мне казалось, что я окончательно всё испортил, что сейчас она развернётся и уйдёт, но вместо этого Эмили вдруг опустила голову. — Ты не понимаешь, — тихо сказала она. Я нервно усмехнулся. — Да хватит блять уже говорить это. — Нет, Билл… Она покачала головой. — Правда не понимаешь. Я провёл рукой по волосам. — Тогда объясни мне. — Билл, если расскажу… Если расскажу тебе всё, ты просто уйдёшь. Я застыл. Меньше всего на свете я ожидал услышать именно это. Уйдёшь. Я медленно выдохнул. — Эми… — Не надо. Она быстро вытерла глаза рукавом. — Просто не надо, ладно? Ты уже всё сказал. Ты хороший, ты замечательный, ты хотел как лучше. Я услышала. Теперь оставь меня в покое… — Нет. Она подняла голову. — Что? — Нет. — Я сделал шаг вперёд. Совсем небольшой. — Я никуда не собираюсь уходить. Эмили горько усмехнулась. — Все так говорят. И вот тут меня накрыло окончательно. Она мне не верит. Не верит ни одному слову. Её жизнь слишком много раз доказывала ей обратное. Я смотрел на неё и медленно осознавал, насколько она одинока. — Посмотри на меня. Она не пошевелилась. — Эмили. Наконец она подняла глаза. — Я не знаю, через что ты прошла. Не знаю, что происходило у тебя дома. Не знаю, что заставило тебя взять эту дрянь в руки, но одно я знаю точно. Она молчала. Я тоже несколько секунд молчал. Потому что говорить это оказалось неожиданно трудно. — Ты мне не безразлична. Эмили замерла. Я увидел это сразу. По глазам, по дыханию, по тому, как напряглись плечи. — Поэтому перестань решать за меня, когда мне уходить. Я сам решу. Договорились?       А потом Эмили закрыла лицо ладонями и заплакала. Тихо. Так, словно слишком долго запрещала себе это делать. И в этот момент вся моя злость умерла окончательно. Осталось только желание обнять её. Сказать, что всё будет хорошо, сказать, что мы справимся. Сказать хоть что-нибудь. Только я сам не был уверен ни в одном из этих слов. Я просто стоял рядом и чувствовал себя самым жалким человеком на свете. Любить человека оказалось намного проще, чем понять, как его спасти.       Эмили так и стояла, закрыв лицо руками, а её плечи едва заметно подрагивали. Мой взгляд опустился на её руку. На самокрутку, которую она до сих пор продолжала держать между пальцами. Именно тогда я вдруг понял, что больше не хочу это видеть. Просто не могу. Не могу смотреть на эту чёртову наркоту и не думать о том, как она медленно уничтожает человека, который стоит сейчас передо мной. Я осторожно сделал шаг ближе. Эмили даже не подняла головы, кажется, она вообще не заметила этого движения. Несколько секунд я просто смотрел на её руку, потом медленно протянул свою и забрал косяк. Эмили почувствовала движение и подняла заплаканные глаза. Наши взгляды встретились.       Она не попыталась остановить меня. Не потребовала вернуть. Только посмотрела на меня уставшим взглядом. Словно ей было уже всё равно. Я медленно сжал самокрутку в ладони и сунул её в карман куртки. — Прости меня, — тихо сказал я. Я хотел обнять ее. Правда хотел, но не смог. Это было лишним. Я просто медленно ушел, поглядывая на нее. Эмили смотрела мне вслед. Я потерял ее, обойдя гаражи, дошел до мопеда, завел его и поехал в сторону дома.       Домой я ехал почти вслепую. Не помнил ни одной улицы, по которой проехал. Ни светофоров, ни прохожих. Перед глазами снова и снова возникал её образ и слова, засевшие в голове: «Ты всё равно меня не поймёшь». Они повторялись, не давая ни на чём сосредоточиться. Когда я заглушил мопед возле дома, уже почти стемнело. В окнах горел свет. Отец что-то чинил в гараже, мама поливала цветы возле крыльца, из открытой форточки доносился смех сестры. Жизнь. Та самая жизнь, о которой говорила Эмили. От этого стало только хуже. Я быстро поздоровался с родителями, соврал что-то про усталость после школы и почти сразу поднялся к себе. Кажется, мама хотела что-то спросить — я видел это по её глазам. Но сил разговаривать не осталось. Совсем.       Закрыв дверь, я сел на кровать и несколько минут просто смотрел перед собой — на стену, на плакаты, на письменный стол, на вещи, которые видел каждый день. И снова почувствовал себя абсолютно беспомощным, потому что понятия не имел, что делать дальше. Я впервые столкнулся с проблемой, которую нельзя решить кулаками, нельзя исправить шуткой и нельзя переждать. Потому что человек, которого хотелось защитить больше всего на свете, стоял передо мной и буквально просил оставить её в покое.       Я достал из кармана смятый косяк, положил на ладонь и долго смотрел. Очень долго.       Потом закрыл глаза и неожиданно почувствовал, как начинают щипать веки. Сначала я попытался прогнать это чувство — сжать зубы, втянуть воздух, — но не смог. По щеке скатилась первая слеза, за ней вторая. Я плакал не из-за себя. Я плакал, потому что видел, насколько ей плохо, и ничего не мог с этим сделать. Абсолютно. Ничего.       Уснуть так и не получилось. Часы показывали почти два ночи, когда я наконец поднялся с кровати. Дом давно спал. Внизу не горел свет, из комнаты родителей не доносилось ни звука, даже часы тикали как будто тише обычного. Я натянул толстовку, сунул руку в карман и почувствовал под пальцами смятую бумагу. Несколько секунд просто стоял посреди комнаты, потом тихо вышел на улицу.       Ночной воздух оказался прохладным и влажным — пахло сыростью, прелой листвой, осенью. Я обошёл дом и остановился за гаражом, где отец обычно колол дрова. Здесь меня никто не мог увидеть. Я достал самокрутку. Потом — зажигалку. Щелчок.       В темноте вспыхнул маленький язычок пламени. Я смотрел на него не отрываясь, а перед глазами снова стояла Эмили. И её голос — тихий и обречённый. «Ты всё равно меня не поймёшь». Я крепче сжал зажигалку. Сердце билось так сильно, что становилось больно. «Ты всё равно меня не поймёшь». — Может быть, она права. Может быть, я действительно ничего не понимаю. Может быть, никогда не пойму, что она чувствует. Что заставляет её возвращаться к этой дряни снова и снова? А может быть… — я перевёл дыхание. — Может быть, я хочу понять? Хотя бы немного. Хотя бы на секунду, каково это — перестать чувствовать себя беспомощным. Или совсем перестать чувствовать… «Ты всё равно меня не поймёшь». Огонёк дрогнул от лёгкого порыва ветра. Я медленно поднял руку. «Ты всё равно меня не поймёшь». Поднёс пламя ближе. Ещё ближе. «Ты всё равно меня не поймёшь».

…