Часть 1

Резные перила, нефритово-белые ступени, должно быть, все еще там Изменились только светлые лица. Я спрашиваю тебя, сколько еще горя может быть? Так же много, как великая река, текущая на восток во время весеннего разлива.

***

Осветительные устройства. Огни, мягко разливающие свое тусклое тепло. Улица была освещена устрашающим блеском, желтые шары уличных фонарей рассекали ночную тьму; неоновые вывески мигали и мерцали, маня. Впереди маячило большое здание, блистающее позолоченными окнами и шпилем, обильное и величественное, достигающее пика в мутной иссиня-черной дымке впереди, окрашенное люминесцентным золотом из-за искусственного свечения. Те, кто жил в Шанхае, знали его по имени, знали в лицо. Танцевальный зал «Парамаунт Холл», сказали бы они или указали бы на него с тихим и благоговейным трепетом. Дом джазового наслаждения, помпезности и расточительности даже в трудные времена. Его часто посещают богатые, высокопоставленные лица и, конечно же, солдаты, которые опустошили остальной город, сравняли его с землей. По ночам здесь всегда было шумно, всегда весело. Сегодняшний день ничем не отличался. Огни, яркие огни перед ней, ослепляющие ее глаза. Нингуан вытягивает перед собой руку в перчатке, купается в обожании, во взглядах восхищения, затаив дыхание. Выжидая мгновение, тишина, кажется, повисает в воздухе. Ее легкие наполняются воздухом, и она в последний раз выдыхает: «Хана но канмури де хито одори, хайхо хайхо …!» (Танцуй с цветком канмури, да, да). Ее голос разносится по зияющему сводчатому залу и за сцену, заполняя все помещение; сильный и хрипловатый, приятно слышать. Последние несколько ударов барабана, оглушительный гул виолончели. Она держит ноту, позволяя ей стихнуть до шепота. Она опускает руку, одаривает напоследок улыбкой, застенчивой и милой, глядя в никуда, в частности, в аудиторию; затаив дыхание. Тишина. Затем, медленно, но верно, раздаются аплодисменты. Сладкие, сладкие аплодисменты наполняют ее уши, прокатываясь по толпе подобно волне. Она немного тяжело дышит, теперь она это понимает, но все в порядке. Она осматривает море лиц и тел перед собой, чувствует на себе взгляды, блуждающие по ней голодные взгляды; некоторые похотливые и вожделеющие, некоторые смешанные с неподдельной радостью и признательностью, на мгновение избавленные от мук тоски по дому. Зал красочный, каждый дюйм его, от потолка до пола, обтянут бархатом; а шторы, отделяющие стены и сцену, темно-красного цвета, приятны глазу. Здесь мраморные перила; покрытая ковром лестница со сцены и небольшие платформы сбоку, с плюшевыми шезлонгами, на которых толпа разделяется, сбиваясь в свои маленькие группки, интимные и удобные. Танцпол, отделанный гладким и ламинированным красным дубом, усеян горсткой пар, женщинами в тафте и облегающих кружевах, их мужчинами в элегантных костюмах или униформе. Под потолком висят тяжелые люстры, усыпанные кристаллами и золотом, мерцающими на свету. Она стоит на сцене, окруженная белым ярким прожектором славы, который висит на шкиве рядом с балконом второго этажа, откуда она может видеть головы снующих вокруг людей, завсегдатаев вечеринок, которые хотели немного тишины и лучшего обзора. То же, что и всегда, отмечает она. Она видит суровых светловолосых мужчин с льдисто-голубыми глазами, красно-черными свастиками, приколотыми к их лацканам, и ее пробирает дрожь. Она отмечает лица китайцев, коллаборационистов и лакеев, большинство из них — пухлые и маслянистые. Предатели родины, пресмыкающиеся перед своими захватчиками из-за жадности; нежащиеся там, где их соотечественники голодали, страдая от правления тирана. Она хочет поджать губы, но все смотрят на нее, и неверный шаг может обернуться сожалением на всю жизнь, что еще хуже, оставит ее голодной после завтрашнего дня. Она помнит, как всего две недели назад один из этих мужчин набросился на девушку по имени Кэ Цин, избил ее до полусмерти только потому, что она ‘не так на него посмотрела’. Ободренный своей новой должностью бегущего пса — позицией крайнего лицемерия, потому что больше вряд ли было чем гордиться. Прошло две недели, а Кэ Цин так и не вернулась. Старшие сестры, навестившие ее в больнице, вернулись мрачные, не уверенные, что она вообще сможет вернуться к работе в танцевальном зале, когда-либо, не говоря уже о том, чтобы найти мужа в будущем с изуродованным лицом. Наконец, Нингуан отмечает японских солдат с аккуратно зачесанными назад черными головами, в помятой после рабочего дня форме того отвратительного оттенка бледного хаки. Звезды и значки, висящие на груди. Командиры и их подопечные. Ей это никогда не нравилось, и ее всегда коробит это видеть, но работа есть работа, и улыбка должна все скрыть, даже отвращение. Они бездельничают, смеются и каркают, прихлебывая из своих запотевших стаканов алкоголь цвета мочи. Они разговаривают и жестикулируют на своем скороговорящем языке, некоторые слова она узнает не из интереса, а из-за частого повторения. На днях один из них просто посадил сестру Шень Хэ к себе на колени, начал лапать ее, рвать на ней платье, выставляя ее наготу и стыд напоказ всему миру. Затем он оттащил ее в угол, чтобы взобраться на нее, все это время прижимая ее головой к стене; она могла только тихо плакать, но не сопротивляться, потому что это означало бы пулю в голову или лезвие штыка в живот. Лучше осквернение, чем смерть, не так ли? Иметь возможность прожить дольше, поплакать и пережить это позже. Остальные люди в зале не моргали, просто смотрели вперед, демонстративно игнорируя зло за спиной, их настроение было ясным. Она или мы, и лучше она, чем мы. Остальные девочки ничего не могли поделать. Это было не в их власти, если только они не хотели, чтобы завтра им пришлось убирать забрызганные кровью ковры. Сестра Шень Хэ была помолвлена с молодым писателем, живущим по соседству. Мужчина опрокинул свой письменный стол, когда услышал, затем обхватил голову руками и рыдал у сточной канавы, пока мимо него проезжали рикши. Другой солдат стал причиной смерти пожилого бродяги снаружи, который бродил около их главных дверей, выпрашивая кусочки мяса или несколько долларов у добрых незнакомцев. Глаза затуманились катарактой, он врезался в него; размазал дорожную грязь по его рукавам. Она слышала это все в раздевалке. Два выстрела, громкие и ужасные по звуку и значению. Одна из младших девочек тихонько вскрикнула, в то время как все остальные погрузились в неловкое молчание. Не в первый и не в последний раз. Им пришлось позвонить в похоронное бюро, чтобы несколько человек приехали и избавились от тела. Пятна крови на тротуаре смыло только после трех полных ведер воды. Она снова смотрит на ублюдков в зеленом. Она хотела бы, чтобы они пили настоящую мочу. Ей всегда везло. Дважды в неделю она молилась Богине Милосердия у маленького алтаря тремя улицами дальше, чтобы она никогда не позволяла им прикасаться к ней: Пожалуйста, не позволяй им прикасаться ко мне, пожалуйста, о Богиня, защити меня. Она сложила руки вместе, склонила голову и протянула ароматическую палочку в качестве подношения. Пожалуйста, сохрани меня. То, что она стала звездой «Парамаунт», также вывело ее в другую лигу. Неприкасаемая; ценится за то, что она одна из немногих, кто поет на их родном языке. Это не было ни совпадением, ни чистой случайностью. Она боролась со своим китайским акцентом, изучала песни на японском. Но она выстояла, и теперь ее вызывали на сцену почти каждый день. Конечно, в конце концов, можно было исполнять только песни японского производства, только одобренные японцами песни. Ее родной язык был презрительным для их ушей, портил им настроение и ослаблял гордый империалистический дух вокруг. «Сделай их счастливыми, сохрани им спокойствие. Не позволяй им думать ни о чем ужасном, — сестра Юнь Цзинь говорила ей в полумраке раздевалки, настойчиво и тихо, ее наманикюренная рука крепко сжимала ее руку — Просто пой. Просто продолжай петь, и все будет хорошо». Все еще погруженная в свои мысли, слегка покачивающаяся на сцене, охваченная последними проблесками эйфории после песни, в глазах Нингуан все еще ярко горят огоньки. Она даже не замечает, когда незваный гость, спотыкаясь, подбирается к ней сзади, пока он не прижимается к ней, его мясистые лапы протягиваются, чтобы схватить ее за талию. Она замирает, застыв на сцене, и чувствует зловонный запах его дыхания, горячего и тяжелого, у своего уха. «Кирей онна…».(Красотка). От него разит алкоголем, и он наполовину тверд, прижимаясь к задней части ее бедер, его руки шарят по переду ее платья. У нее сводит живот, и она быстро моргает, пытаясь смахнуть подступающие к глазам слезы. Она напугана, так напугана, что сжимает губы, чтобы не нахмуриться, не заплакать. Она должна была заметить, что что-то не так, когда болтовня музыкантов позади нее так внезапно стихла. Все смотрят на нее — девушки, разносящие напитки, сестра Юнь Цзинь выглядывает из-за кулис, прижав руку ко рту, с широко раскрытыми от ужаса глазами. Немецкие солдаты, бесстрастные, некоторые из них отводят глаза, возможно, находя это неприятным. Китайские лакеи, жаждущие шоу. Пары, состоящие из жен и любовниц с обеих сторон, смотрят мимо нее или опускают взгляды, чтобы не смотреть. Солдат за ее спиной снова оскорбляет. «Ваташи…ишо ни китте…». (Пойдем со мной). Все по-прежнему пялятся, да и как они могли не пялиться? Прямо на сцене, прямо перед ними, в ярком белом свете прожекторов. Ведущая танцовщица зала, к которой пристает пьяница-солдат. Его руки бродят повсюду, направляясь дальше на юг, и она дрожит, дрожит. В ее голове прокручиваются сценарии: уродливое насилие, растление ее существа на глазах у всех. Теперь это заметили даже гости наверху, и некоторые из них смотрят вниз, опустив головы. Пожалуйста, не позволяй им прикасаться ко мне, пожалуйста, о Богиня, защити меня. Пожалуйста, сохрани меня. Слезы не рассеиваются, они скапливаются в уголках ее глаз. Как раз в тот момент, когда он собирается задрать ей юбку. «Такахаши, моу ямэмасу». (Этого достаточно). На этом нарастающее напряжение в воздухе прерывается. Это отрывистый приказ, не раздраженный, не свирепый, просто командный тон. Ее глаза лихорадочно бегают по сторонам и останавливаются на источнике. Сбоку от сцены поднялся человек в униформе, вокруг него на плюшевых стульях расположилась группа мужчин. Его знаки отличия выдают его звание, с множеством звезд на груди — генерал-майор, как она предполагает. Руки на ней останавливаются и тупо поднимаются. Она задерживает дыхание, боясь, что они снова обрушатся на нее, но этого никогда не происходит. Она почти дрожит от облегчения, когда чувствует оскорбительный жар за спиной, отступает назад, затем шаркающей походкой удаляется от нее, запах алкоголя исчезает. Коллективный вздох облегчения среди девушек и музыкантов почти незаметен, почти неслышим, и в некотором смысле так даже лучше. Она видит это по тому, как сестра Юнь Цзинь прислоняется к стене, краем глаза; видит, как девушки впереди расслабляются и опускают головы; слышит нежное бормотание музыкантов позади нее. Нингуан выпрямляется, все еще слегка дрожа. Она видит мужчину, бредущего по краю сцены, одетого в этот отвратительный зеленый хаки, крутящегося туда-сюда, издающего бессвязные звуки. Затем он падает на пол в углу зала в мертвом оцепенении. Ее обидчик. Она хочет содрогнуться. Какой ужасный человек. Голос снизу заставляет ее опустить взгляд. «Ты, Гёко-сан». (Госпожа-удача). Это на ломанном китайском. Это генерал из прошлого, который только что спас ее от пожизненной боли и травм. Он бочком поднялся со своего места, прошествовал через танцпол и подошел к краю сцены. Хотя, когда она смотрит на него, у нее перехватывает горло. Он костлявый и высокий. Его глаза холодные и бледные, голубые волосы строго зачесаны назад, и он смотрит выжидающе, пристально глядя на нее. Возможно, он спас ее не из вежливости, а скорее для того, чтобы она стала его собственностью. Она изо всех сил пытается сдержать охватившую ее панику, пытается подавить ее. «Да, это я», — говорит она по-японски с легким акцентом. Так ее звали, во всяком случае, на их языке. «Сэр», — быстро добавляет она. Теперь он улыбается ей, и это немного пугает ее, то, как его тонкие губы растягиваются, обнажая клыки, мало чем отличающиеся от зубов рептилии. «Прости за моего солдата. Я слышал, ты говоришь по-японски. Это очень хорошо», — его улыбка снова становится шире, если это вообще возможно. «Я бы хотел, чтобы ты спела эту песню — Сенъю. Ты знаешь Сенъю?». Слава богине, что она это учила, иначе она не уверена, осталась ли эта улыбка на его лице еще дольше. Она кивает, беспокойство проходит, и победоносно улыбается ему, надеясь обезоружить. «Я знаю Сенъю. Я пою ее». Типичная, классическая песенка патриотизма. Ее знание японского далеко не в совершенстве, но она знает достаточно, чтобы общаться без недопонимания. Лучше знать что-то, чем вообще ничего. Она наклоняет голову, чтобы проявить уважение. Но это еще не все. Он продолжает изучать ее своими безжизненными глазами, любопытными и непоколебимыми. Глазами человека, который оценивает объект перед собой. Ему, должно быть, нравится то, что он видит, ее голова склонена в почтении к нему, молчаливая, приятная картина подчинения силе, которой он обладает. «Ты хорошая певица. Я вернусь, чтобы увидеть тебя снова». Он доволен, она может видеть это по тому, как расслабляются его плечи, и самодовольству, появляющемуся на его лице. Это выражение ему не идет, и только делает его еще более отталкивающим. «Спасибо, сэр». Она опускает глаза, улыбка все еще не сходила с ее лица, пока она не видит, как он отворачивается, бодро шагая обратно на свое место, чтобы получить похлопывания по спине от своих коллег, где они расступаются, освобождая ему место. Он выглядит торжествующим, сияющим, как будто только что выиграл приз. Ей знаком этот взгляд. Это взгляд мужчины, который думает, что заинтересовал женщину, который воображает себя джентльменом и умеющим флиртовать. Ты, блядь, не джентльмен, ты дикарь. Она чувствует на себе его взгляд, когда он возвращается в исходное положение. Она оборачивается и щелкает пальцами в сторону музыкантов, разношерстной команды усталых мужчин, набранных из провинций Аньхой и Чжэцзян, и остальных, старых, добрых, родившихся и воспитанных в Шанхае. «Вы слышали этого человека», — сказала она. Виолончелист Цинь потер лоб, а трубач Чэнь заерзал на стуле. «Я собираюсь спеть Сенъю». Поворачиваясь, чтобы поприветствовать аудиторию, она все еще вспоминает предыдущий инцидент и делает глубокий вдох. Улыбается, протягивает руки, как будто приветствует давно потерянного друга. Ее взгляд устремлен куда-то вдаль, в двери зала, откуда она может видеть ночную тьму через окна. Она старается не встречаться взглядом с генералом, чтобы не ободрять его. Огни светят прямо на нее, омывая ее серебро, и она ждет медленного барабанного боя, рева труб. «Коко ва о-куни о нанбьяку ри…». (Здесь в Маньчжурии.).