Часть 2

Снаружи тихо и темно, если не считать грохота грузовиков, которые проносятся мимо по главной дороге неподалеку, и случайного лязга рикши, водитель которой напевает хриплую мелодию из былых дней. Ночной воздух Шанхая свежий, пахнет дождем, пылью и одновременно чем-то металлическим. Уже поздно, и танцзал закрыт. К настоящему времени даже последние гости разъехались по домам на лимузинах с шоферами или рикшах, прихватив с собой нескольких девушек; к счастью, сегодня все согласились. Девушки, которые остались на ночь, удалились в свои комнаты наверху или были доставлены обратно в свои квартиры на машине. Нингуан прислоняется к открытой задней двери кухни, сигарета болтается в ее пальцах; горячий дым наполняет ее легкие, вырывается через нос, когда она выдыхает. Кухня пуста, и это дает ей достаточно уединения и тишины, которых она так жаждет. Это приятно, думает она, чувствуя, как напряжение дня спадает с ее плеч, когда она делает еще одну затяжку. Производители сигарет, табачники, они точно знали, что делали. Они, должно быть, положили внутрь что-то особенное, рассуждает она. Иначе это и близко не вызывало бы такого привыкания, как сейчас. Она рассеянно постучала пальцем по палочке, стряхивая пепел с тлеющего кончика. Ей все равно нельзя курить слишком много; это испортило бы ее голос. Сестра Шень Хэ чуть не задушила ее однажды, когда застукала ее курящей на лестнице. «Ты с ума сошла?» — она прошипела, оглядывая ее с ног до головы широко раскрытыми от недоверия глазами. «Ты хочешь, чтобы твой голос был уродливым и хриплым, как у ведьмы? Ты отпугнешь клиентов». Нингуан задается вопросом, как отреагировала бы женщина, если бы сначала обнаружила деревянно-медную трубку, спрятанную у нее под подушкой в комнате. Возможно, еще больше разозлилась бы. Сигареты были удобны, когда она не могла мгновенно добраться до своей заветной трубки. В любом случае, не так уж много людей знали о ее небольшом прошлом. Для многих это все еще было мужской привычкой, и видеть, как губы женщины обхватывают эти инструменты досуга, считалось вульгарным и неприятным. Хотя сестра Шень Хэ только что была в восторге, даже благоговейном страхе. Никаких громогласных предостережений, которые она сделала ей всего месяц назад. Она подошла к ней в гримерке и протянула руку, чтобы схватить ее за локоть. «Разве ты не знала? Это был генерал Аято, который спас тебя от позора». Слоги его имени, искаженные до диссонанса ее невнятным китайским наречием. Шень Хэ откинулась назад, впечатленная, ее глаза загорелись идеями и перспективой снисыкать благосклонность правящей власти благодаря их звездному исполнителю. «Это хорошее предзнаменование для тебя; и для всех нас. Слава богу, он остановил этого грязного ублюдка, который не стал срывать с тебя одежду на сцене». Сулит что-то хорошее? Для нее? Коннотации, которые всплывали в голове, были уродливыми, образы заполняли голову Нингуан. Чтобы выслужиться, подлизываться и жеманничать; она представила, как раздвигает ноги, чтобы между ними проползло худощавое тело, вспомнила мертвые глаза и унижающую ухмылку; болезненный оттенок хаки. Вспомнила, как ее лапали. Она вздрогнула при этой мысли, ее рука дернулась, чтобы ухватиться за локоть, чтобы не упасть. «Я бы предпочла, чтобы мне отрубили руки, чем лежать под ним». Быстро подойдя к умывальнику, расположенному рядом с зеркалами, она трижды плюнула в него, чтобы удалить всю грязь и зловещесть того, что только что было произнесено, в качестве способа очищения. Кормилица в детском доме научила ее этому раньше, много лет назад. Шень Хэ снова уставилась на нее, ошеломленная такой демонстрацией горячности. «Ну, я… — пробормотала она: Я просто сказала. Будь по-твоему, сестра Нин. Времена тяжелые, ты знаешь». С этими словами она заторопилась прочь, шурша тканью и приторно пахнущими розами духами, предположительно, куда-нибудь еще, к людям, которые были менее расстроены, чем она, к людям, которые были бы более практичными и покладистыми. Она позволяет спиртному распространиться по горлу и груди. Приятное покалывание, головокружительный вкус смеси. Она прислоняется головой к дверному косяку, свет из кухни разливается желтой лужицей у ее ног. Ее пучок слишком тугой, и от него болит голова после рабочего дня. Она лениво крутит ногами туда-сюда, играя с тенями, которые танцуют на полу. Она почти не видит мужчину, выбегающего из темных глубин переулка позади нее. Он появляется в черном пятне, краем глаза. Одной сильной рукой он хватает ее и с силой затаскивает их обратно в убежище, прежде чем она успевает даже закричать, закрывая дверь одним отработанным движением. Ее сердце колотится, когда он прижимает ее к своей груди сильной и непоколебимой хваткой. Грабитель? Насильник? Убийца? Кровь шумит у нее в ушах, и ее хочется стошнить. Она видит свою сигарету, которая упала на пол, тлеющий кончик все еще ярко мерцает. От нее пахнет дымом и чем-то ржавым, влажным и тяжелым. Прежде чем она успевает подумать об этом, его голос звучит низко и жестко рядом с ее ухом. «Тебе было бы лучше не шуметь». Он стоит позади нее, удерживая на месте, и она не может видеть его лица, даже когда извивается. Пожалуйста, о Богиня, защити меня. Пожалуйста, сохрани меня в безопасности. О, услышь мою мольбу. Она стоит неподвижно, взвешивая свои варианты. Она слышит что-то снаружи: тяжелые, панические шаги, которые становятся громче по мере того, как они приближаются к двери. Раздаются слабые крики, которые она напрягает слух, чтобы разобрать. «Ямеру! Ямеру, кусояро!» (Остановись, остановись, сопляк). Они злые и свирепые. Она слышит лязг металла о плоть, звук штыков, ударяющих по ногам солдат, бросающихся в погоню. Ее кровь стынет в жилах и она издает тихий вздох, хочет закричать, но успевает остановить себя. В ответ большая рука зажимает ей рот немного крепче. «Тихо, из-за тебя нас обоих убьют». Он произносит это очень буднично, и это все, что ему нужно, чтобы заставить ее заткнуться. Они стоят там, прижавшись телами друг к другу в тишине; желтые огни омывают их. Запах ржавчины и чего-то землистого теперь очень сильный, и она чувствует влагу. Запах напоминает ей о прилавке мясника на мокром рынке, грязном и забрызганном, и она замирает, не желая думать о том, что это может быть за влажность. В комнате царит такое напряжение. Они оба затаили дыхание. Ее взгляд скользит по раковине, разделочной доске, плите, и в дальнем углу кухонного стола она замечает набор блестящих ножей в деревянной подставке. Она составляет свой план. Наконец, шаги затихают, как и крики. Снова наступает тишина. Как только она чувствует, что его хватка ослабевает, она упирается локтем ему в грудь и сильно толкает. «Не прикасайся ко мне, свинья!» Она, пошатываясь, подходит к ножам, и металл поет, когда она достает один, чтобы направить на него. Он немного тяжеловат в ее руке, и она немного дрожит. Она не может вспомнить, когда в последний раз держала такой нож, обхватив рукоять маленькой рукой. Несмотря на это, она надеется, что выглядит достаточно угрожающе. Она тычет в него один раз, чтобы вонзить оружие. Это предупреждение. У мужчины волосы собраны в пучок, он одет в черное с головы до ног, на нем тканевая маска такого же цвета, открывающая только глаза. Изучающие ее глаза глубокого янтарного оттенка. Он поднимает руки и делает шаг назад. Знак мира. «Мне жаль, мисс», — говорит он после напряженной минуты молчания. «Я не хотел ничего плохого». Теперь он дышит немного тяжело, она может видеть. Вероятно, из-за того, что он только что бежал. «Мне просто нужно было где-нибудь спрятаться». Она смотрит на него в ответ. «Ты в розыске». Это был не вопрос, скорее утверждение. Об этом ясно свидетельствуют японские солдаты, бегущие за ним, проклиная его до смерти; то, как он ворвался в первую открытую дверь, которую увидел в переулке. Он не отводит взгляда. «Да». Он разводит руки, странно элегантный жест. «Даю отпор, ради родины». Затем она фыркает и откладывает клинок. Он глухо стучит по столу. Он был одним из тех знаменитых бойцов сопротивления, легиона безликих и безымянных, которые давали отпор тирании, вторгшейся в их страну. Она слышала бесчисленные истории о том, как они проникали в кварталы Кемпейтай или в их дома, перерезали горло и обрывали жизни угнетателей, прежде чем совершить поспешное бегство. Именно из-за них на углах улиц были установлены баррикады, чтобы они не разбежались. Из-за них на улицах всегда проводились выборочные проверки. Было ужасно, когда их ловили. Их застреливали, вешали на улицах в качестве предупреждения, их тела раскачивались, когда дул достаточно сильный ветер. Их убирали через несколько дней, когда они начинали вонять, раздуваться и привлекать ворон и мух; бесцеремонно бросали в кузов военного грузовика, без сомнения, чтобы где-нибудь выбросить, забыть, разложиться. Никаких могил, молитв, успокаивающих душу, без предков, молящихся о помиловании или поклоняющихся им. Проходящие мимо матери отводили взгляды, прикрывали глаза своим детям. Она тоже всегда быстро проходила мимо, опустив голову. Это было жестоко. Бороться за свободу и быть за это наказаными. Каждый раз, когда она проходила мимо висящего тела, она делала небольшой крюк к маленькому алтарю двумя улицами дальше, чтобы помолиться за их безопасный переход в потусторонний мир; складывая руки и горячо бормоча. Сейчас, стоя перед ней, он один из них. Живой, во плоти. Нингуан выпрямляется и устремляет на него еще один тяжелый взгляд. «Сними свою маску. Я не помогаю людям, которых не знаю». Она думала, что мужчина может сказать «нет» или даже проявить враждебность. Она не ожидает, что он подчинится, не ожидает, что он потянется за голову, чтобы развязать узел; не ожидает увидеть доброе лицо, пристально смотрящее на нее, когда ткань упадет ему на шею. Она моргает, и ее сердце немного замирает, захваченная нежностью в выражении его лица и тем, насколько красив этот мужчина на самом деле. Ее рука лежит на столе, словно пытаясь удержать контроль. «Твое имя?». Он качает головой, все еще наблюдая за ней. «Я не называю имен». Ей кажется, что в его голосе проскользнула нотка настороженности. «Во всяком случае, не здесь». Она прочищает горло, странно чувствуя легкое разочарование, как будто прямо сейчас не укрывает преступника. «Это справедливо». К настоящему моменту запах сырости становится все более и более распространенным, слишком сильным, чтобы его игнорировать, и застилает воздух. Она морщит нос. «Ты чувствуешь это? — она машет рукой перед лицом, как бы разгоняя запах: Вот этот запах, он такой…». «Я знаю. Это кровь. Человека, которого я убил». Он указывает на потемневшее пятно спереди на своей черной рубашке, которое блестит от влаги, привлекая ее внимание. Она бледнеет. Он так свободно говорит при ней об убийстве, совершенном его собственными руками, как будто они находятся в уединенном убежище, а не на кухне танцзала, который часто посещают те самые люди, которых он ненавидит. Слова, срывающиеся с его губ, резко контрастируют с его спокойствием. Убит? Еще один живой, дышащий человек? Мужчина просто стоит тут, опустив руки по швам. Сейчас он выглядит таким безобидным. Но она, вероятно, ошибается. Он холодно смотрит на нее. «Ты боишься? — он снова делает еще один шаг назад, его глаза блестят: Из-за меня?». Нингуан откидывается на стол, ее мысли лихорадочно работают. «Я …» Ей это кажется нереальным. Она думает, что может почувствовать волну страха, охватывающую ее, прижимающую к земле, но, как ни странно, этого так и не происходит. Она роется в голове в поисках нужных слов. «Нет… Это не так». Она поворачивается, чтобы посмотреть на него. «А я должна бояться?». Его взгляд смягчается. «Нет. Я не причиняю вреда жизням мирных жителей и моих соотечественников — его взгляд ожесточается: Нет, если только они не хотят меня продать». Теперь ее очередь поднять руки. «Я понимаю». На кухне снова тихо. Она видит, как он теребит рубашку, словно изучает пятно. «Холодная вода», — выпаливает она. Он смотрит на нее странно, с легкой тревогой, его пальцы разжимаются. «Холодная вода… Помогает смыть кровь с одежды» — заканчивает она: Поверь мне. Это работает». Он наблюдает за ней, как будто пытаясь понять причину, по которой она ему это говорит. Затем он расслабляется. «Хорошо, мисс. Спасибо». Наверху раздается стук и поскрипывание деревянных половиц, звук, слабый, но заметный, распространяется к потолку над их головами. Легкое девичье хихиканье и топот ног. Это прерывает момент и привлекает внимание мужчины. Он поднимает глаза и поджимает губы. «Думаю, я злоупотребил своим гостеприимством.… Спасибо, что не… сдали меня… — успокаивается он. Она кивает, проводит языком по губам, пробуя засохшую румяну, которую она так старательно наносила много часов назад. Укрывает преступника, хотя и непростого. Кто бы мог подумать, что это когда-нибудь случится? Она быстрым шагом подходит к двери, затем осторожно высовывает настороженную голову. Направо. Налево. Берег был чист, переулок темен и пуст, никаких признаков жизни. Она приоткрывает дверь еще немного. «Теперь все спокойно». Он снова натягивает ткань на лицо, так что она прикрывает нос и рот. Его янтарные глаза вспыхивают в ее сторону. «Спасибо, мисс». Его глубокий голос приглушен тканью. Он проскальзывает мимо нее и выходит за дверь. «Нингуан», — зовет она. Уже окутанный темнотой, он останавливается как вкопанный, оборачиваясь, чтобы посмотреть на нее. Выражение его глаз непроницаемо. Она делает небольшой шаг вперед. «Меня зовут не ‘мисс’, а Нингуан». Его глаза прищуриваются. Он кивает в ответ; затем бросается бежать вперед. Тени поглощают его, и он пропадает из ее поля зрения. Когда она закрывает кухонную дверь, запах крови еще некоторое время витает в воздухе, а затем исчезает.