What if… Anselm of Canterbury - Последний грешник

По дороге между Пристеллой и королевской столицей шла маленькая девочка. Ее платье легко развевалось на ветру. Любой путник, будь то торговец с товарами или просто странник, был бы поражен. Как это возможно, что столь юная девочка путешествует в одиночку? Это же опасно! Но их удивление быстро сменилось бы страхом. Ведь перед ними стояла сама Ведьма Гордыни, готовая судить любого, кто осмелится встать у нее на пути. И чаще суд ведьмы заканчивалась одним — смертью. Сама по себе дорога была важным торговым маршрутом. По ней передвигалось множество товаров из Пристеллы в столицу и обратно. Обычно дорога была оживленной. Ее важность подчеркивало даже то, что она была мощена камнями, в отличие от других путей, остававшихся грунтовыми. Но появление ведьмы было достаточно, чтобы парализовать путь, а убийство некоторых невезунчиков, встретившихся с карающей дланью маленькой судьи, нисколько не помогало. Но в голове Тифоне не было мыслей о экономических убытках, которые понесут карманы высокопоставленных подданных короля. Нет. Она думала лишь о том, скольких грешников она успела судить. Например, того усатого дядю, представившегося фермером, который ехал на ярмарку в столице продавать аппы, был виновен в том, что в детстве из-за бедности своей семьи вынужден был красть еду, чтобы прокормить себя и своих братьев и сестер. Или мальчишку, виновного лишь в том, что ослушался запрета матери и съел лишнюю капусту. Как бы ни были малы данные преступления, для Тифон они были вещью одного порядка — злом. А за зло следует смерть, ее еще отец этому научил. А как выкручивался тот злой дед, говорил о каких-то сложных понятиях, что она «не имеет права судить». «Он пытается уйти от моего наказания» — сразу поняла Тифон и его судьба закончилась также как и у всех злодеев. С мыслью о том, что с каждым судом мир становится чище от грехов, лишь укрепляла ее уверенность в праведности похода. Тифон достигла холма, с него было хорошо видно стены Пристеллы. Оставалось всего ничего, пройти еще один-два километра. Но перед этим нужно хорошо отдохнуть, путь ее вымотал. Тифон хоть и обладала авторитетом Гордыни и высокой выносливостью, но долгая ходьба под палящим солнцем вымотала бы любого. Как раз рядом с камнем было высокое оливковое дерево под тенью которого можно было спрятаться от солнца. В голове по-прежнему были злодеи: фермер, мальчишка, старик… Каждое «очищение» оставляло после себя удовлетворенное чувство выполненного долга, как будто она стерла пятно с чистого листа. А отговорки старика? Пфф! Всего лишь оправдания своих злодеяний. Только Тифон хотела прислониться к дереву, как поняла, что она не одна. На противоположной стороне ствола, также укрываясь от солнца, сидел путник. Старик. Он спал, прислонившись спиной к дереву, его грубая пилигримская ряса покрыта пылью дороги. Деревянный посох лежал рядом. На лице — глубокие морщины. В его руках была какая-то большая книга. А на его шее висел крест с телом. Тифон не поняла, что он означает. Но тело продырявленная к кресту было страшным, такой символ возможно могли нести только культисты. Одна мысль о том, что перед ней кто-то из культа вскипятила ее кровь. Но старик не был похож на культиста. Слишком уж мирным он казался. Но так или иначе, через ее суд должны пройти все. Медленно, абсолютно бесшумно, она обошла дерево, чтобы встать прямо перед ним. Солнце, пробиваясь сквозь листву, рисовало на его лице узор из световых пятен. Он даже не шевельнулся. Она опустилась перед ним на корточки, оказавшись с ним на одном уровне. Её маленькая, но сильная рука толкнула его в плечо — резко и бесцеремонно. — Старик. Просыпайся. Старик вздрогнул, сонно заморгал и медленно открыл глаза. Серебристые, затуманенные сном зрачки сфокусировались на ней. В них не было ни испуга, ни раздражения — лишь легкое удивление, а затем глубокая, спокойная внимательность. Он увидел не ведьму, а девочку. -Дитя? Одна? — произнес он слегка хрипловатым, от неожиданного пробуждения, но ясным голосом. Тифон проигнорировала его вопросы — Ты грешник? Дай руку! Старик сразу не ответил. Он внимательно посмотрел на ее лицо, параллельно пряча крест за одежду. Что-то в ее позе, в самом ее требовании, настораживало. Медленно, с скрипом, своих старых суставов, старик поднялся. — «Если говорим, что не имеем греха, — обманываем самих себя, и истины нет в нас». Я грешен, дитя. Как и все — Спокойно сказал он, протягивая руку. Для Тифон не было большей радости, чем добровольное признание своих злодеяний. Ее приговор конечно никак бы не изменился, но этот старик умер бы без мучений. Взяв руку, Тифон сразу почувствовала его вину. — Ты… ты весь в этом! Ты думал о себе больше, чем о других! Ты гордился своим умом! Ты злился на глупых учеников! Ты хотел, чтобы все признали твою правоту… и ненавидел, когда её оспаривали! Ты виноват! Сильно, сильно виноват! Ты — злодей! Она отпускает его руку с таким видом, будто коснулась грязи. Воздух вокруг неё начал дрожать и звенеть, как натянутая струна. Ее власть была готова обрушиться на него. Вот, вот злодею воздастся за все его грехи… Но ничего не произошло. Старик стоит недвижно, подобно каменной стене, слегка задумчиво склонив голову. -…А? Почему?.. Она концентрируется сильнее. Её сила, способная разорвать стены и испарить тела, обрушивается на него волной, которая должна была смести всё на своём пути. Трава ложится плашмя. Дерево скрипит, грозясь сломаться от давящей на нее силы. Но старик остаётся невредимым, подобно скале. — Потому что ты опоздала, дитя — сквозь магическую бурю прозвучал тихий, но твердый голос. Буря стихла также внезапно, как и началась. Тифон смотрит на него с сильным недоумением. — Опоздала? Как я могла опоздать? Я всегда вовремя! Я наказываю тут же как чувствую вину! — «Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды». Суд уже свершился. Над моими грехами, над моей гордыней. И приговор был не «смерть». Приговор был — «прощён». Тифон в шоке отпрянула от старика. — Он?.. Прощен?.. Кто еще может судить, как не я?! — Тот, Кто имеет на это право. Тот, чей Суд важнее твоего. Ты — дитя, играющая в судью. А над нами обоими есть настоящий Судья. И Он уже взвесил мою душу на весах. И увидел Он не только вину, но и раскаяние. Не только грех, но и борьбу с ним. И произнёс Слово, которое сильнее всех твоих сил. Слово — «Прощаю». Тифон срывается на визгливый крик. — Нет! Неправда! Вина должна быть наказана! Голос старика становится не просто спокойным, но учительским: «Ты, дитя, права только в одном. У меня есть вина. Ты чувствуешь шрам. Шрам, оставленный грехом на душе. Но сама рана — исцелена. Ты видишь след, но не видишь, что он уже зарос новой кожей. Ты ощущаешь грех, но не различаешь его степень, его природу, его тяжесть для души. Ты караешь за всё одинаково — это признак не справедливости, а духовной слепоты и жестокости». — Грех есть грех! Он плохой! Его нужно убрать! Старик поучительно поднял палец: «Нет. Есть грехи смертные, которые убивают в душе благодать — жизнь от Бога. А есть грехи простительные — падения, проступки, слабости, которые не отлучают человека от любви Божией. Ведь сказано: «Семь раз упадет праведник, и встанет; а нечестивые впадут в погибель». Понимаешь? Праведник падает. Но он встаёт. Ибо его падения — не измены, а простительные раны. Ты же объявляешь всякое падение — смертным преступлением. Ты хочешь казнить праведника за то, что он споткнулся на дороге. Разве это справедливо?» Тифон, неожиданно для себя, задумалась, по настоящему задумалась, справедливо ли она поступала все это время, правильно ли она судила людей? Может она сама грешница?.. Эта мысль, обрушилась на нее подобно удару хлыста, и в страхе она выкрикнула. — …Но…но… я… я просто убираю плохое! Чтобы всем было хорошо! — Ты не «убираешь плохое», дитя. Ты убиваешь больного, приняв болезнь за самого человека. Чувство вины, которое ты ощущаешь, — это не сам грех, а лишь симптом, боль от раны. Иногда — смертельной. Но чаще — неопасной. Истинный Врач душ лечит рану, дает лекарство покаяния, накладывает повязку благодати. Ты же, не зная медицины, приходишь и отрубаешь палец, в котором колется заноза, и голову, в которой болит от усталости. Ты не судья. Ты — мясник, вообразивший себя хирургом. И твой «суд» приносит миру не чистоту, а лишь горы невинных трупов, среди которых есть и те, кто лишь «семь раз упал», но мог бы — должен был бы — встать в восьмой. Он делает паузу, давая ей впитать этот страшный для нее образ. — Оставь это, дитя. Твой путь ведет в тупик. Ибо если применить твою мерку к тебе самой — а мы все грешны — то ты давно должна была бы разлететься на осколки от прикосновения к собственной душе. Задумайся об этом. Истинный суд начинается с суда над собой и с познания милосердия Божьего, без которого любая справедливость превращается в убийство. Завершив свою речь, монах прикрыл свое лицо и, прихрамывая, опираясь на посох, стал уходить в направление противоположное Пристеллы. Тифон, в шоке, ничего не сказала. Лишь тогда, когда старик скрылся за горизонт, она очнулась, словно от дурного сна. Но в ее голове продолжали набатом стучать пугающие мысли — Она грешница? Не может быть! Или может? Ее взгляд натыкается на земле ту книгу, которую держал старец. Видимо старик забыл взять ее с собой. Бежать и возвращать смысла не было. Он уже слишком далеко. Тифон встала на корчики и взяла в руки книгу. На обложке она прочитала: «Библия».