What if… Anselm of Canterbury - Бремя проповедника

Тень оливкового дерева осталась позади, а вместе с ней, леденящий душу вихрь детской ярости и детской же наивности. Ансельм шел по пыльной дороге, прочь от Пристеллы, и каждый шаг отдавался в его старых костях усталостью, куда более глубокой, чем обычная дорожная измотанность. Солнце, казалось, жарило теперь с удвоенной силой, но холодок от встречи с «судьей» не отпускал. Он машинально потер ладонь, ту самую, которую схватили маленькие, но недетски сильные пальцы. Ощущение было... словно он на мгновение сунул руку в печь, в которой горел не огонь, а чистая, концентрированная, лишенная всякого милосердия, ненависть ко греху. Он вспомнил тот всплеск силы, обрушившейся на него. Не физической — ту он, закаленный годами и верой, выдержал без труда, — а духовной. Попытку вывернуть душу наизнанку, вытащить наружу все темное, давно исповеданное и выстраданное, и предъявить это как приговор. В ней не было лукавства, лишь фанатичная убежденность в своем праве карать. Эта убежденность пугала больше, чем любая демоническая злоба. Демон знает, что он зол. Она же была уверена, что творит добро. “Ведьма Гордыни… какое подходящее название” - подумал Ансельм. Только сейчас он осознал, что встретился не просто с ребенком, а с глубоко испорченным дитем. Он помнил как ему говорил о ведьмах местный торговец в таверне, что они обладают невиданной силой - Авторитетами Греха, и что одна из них идет в Пристеллу, чтобы уничтожить город. Поначалу он не верил в россказни, считая их чистым сумасшествием, как и в другие рассказы о “магии” и каких-то “божественных защитах”, дарующие необычные силы. Как кому-то может лишь по праву рождения, а не в ходе покаяния и не в героических поступках против собственных грехов, достаться какие-то сверхсилы? Но его рассуждения были дважды разрушены реальностью этого абсурдного мира. Сперва встречей с магией на открытой улице, что все воспринимали как нечто само собой разумеющееся, а потом с грешным ребенком, что истинно верила в свою непогрешимость. Это лишь усиливало недоумение Ансельма. Как Бог, всеведущий и всемогущий, мог допустить само существование подобного? Но когда он узнал от так называемых магов о существовании Од Лагунны, то ли бога (в их представлении), то ли божественной машины, а потом, что весь этот мир плоский, в голове сложился пазл. Демиург. Вот что представляет из себя этот идол. Демиург сам по себе несовершенный, неведущий добра и зла, в отличии от Христа. Еще одним доказательством несовершенства Ода был сам плоский мир. Ведь известно еще от греков, что идеальным миром может быть только шар. Но его овладевали думы не только о устройстве мира, но и существах населявших его, обладающих нечистой силой, ведь их власть, их «Авторитет» — часть некоего устава, противоположного основам этого мира, но при этом странным образом ею признаваемого. Как если бы в здоровом теле испускались миазмы. Еще одно доказательство несовершенства Демиурга. Он оглянулся на холм, где уже не было видно белого платья. Девочка-судья была лишь симптомом. Палкой в руках слепца, которым тот лупит по миру. Нужно было найти не самого слепца. А того, кто дал ему палку. Ансельм остановился, чтобы перевести дух, и рефлекторно потянулся к груди, туда, где под рясой должно было лежать Писание. Пустота встретила его пальцы. Монах вздохнул с облегчением, как-будто тяжелая ноша оставила его. Пускай этот мир и был несовершенным, люди живущие в нем не были обречены и заслуживали Спасения. Но сможет ли спастись та, что называет себя судьей? Он верил, что сможет. Потому что верил в силу самого Слова. «Не медлит Господь исполнением обетования... но долготерпит нас, не желая, чтобы кто погиб, но чтобы все пришли к покаянию». Это долготерпение Божие было его главной надеждой. Он вздохнул, поправил рясу и зашагал дальше, к горизонту за которым его ждали новые души для проповеди. А на горизонте, на самой кромке его мыслей, уже мерцал туманный образ Великого Водопада — границы, края, и, возможно, ключа ко всем загадкам этого, скованного грехом, мира.