/Подруга/ (Адидас)

      Лихая дискотека изрядно затянулась, и в половине одиннадцатого все, натанцевавшись, расходились по домам (а кто-то и вовсе домой сегодня не пришёл). Правда, не только праздных людей можно было встретить на тёмных, слабо освещённых улицах, но и спешащих со смены рабочих. Одной из таких была Наташа, светлая, позитивная девушка двадцати пяти годов от роду, в мамкиной куртёнке и во рваных сапогах, какие давно пора отправить на помойку. Шла она так быстро, как только могла себе позволить на невысоком каблуке, шла и оглядывалась, прижав к себе сумку. Сердцем она чуяла, что с минуты на минуту на неё выпрыгнет новый группировщик, и ей снова придётся отдать почти всю и без того мизерную зарплату в восемьдесят рублей.       Вдалеке, метрах так в ста пятидесяти, уже виднелись подсвеченные окна общежития, и Наташа практически выдохнула. Обычно её настигали, не дойдя и до половины пути, а тут всё так просто. — Эй, ты! — где-то с левой стороны в полном мраке послышались свист и шелест.       Наташа осторожно обернулась, стараясь не делать резких движений. Весь оптимизм ушёл, будто его и не было. — Я к тебе обращаюсь. — из темноты на белом фонарном свету показались два щуплых парня, юными лицами походящие на студентов первого курса института.       Один носил шапку с козырьком, был белым как ариец и длинным как шкаф. На лице его, проходя через бровь и доходя до века, красовался красный, совсем свежий шрам. В зубах он держал спичку.       Второй — тот, что немного пониже, — носил кепку и был тёмным. Костяшки его рук с нещадной жестокостью были перебиты на «делёжке асфальта».       Этих ребят Наташе прежде видеть не доводилось, обычно на неё нападали более взрослые и крупные представители ОПГ-культуры, а тут, одним словом, шпана. — Зарплаты нет. Задержали. Но... Н-но... — Наташа трясущейся рукой полезла в сумку с целью найти последние несколько рублей, которые она как-то хотела растянуть до второй раз отложенной зарплаты.       Один из окликнувших, тот, что повыше, подошёл ближе, раздражённо вырвал у напуганной сумку и отшвырнул в сторону, а затем с упоением покосился на растерянную Наташу. — Ну что, красавица, пошалим? — медленно, немного хрипло высказал он, убирая выбившуюся прядь женских волос за ухо.       Застыв на месте, Наташа начала прокручивать в голове разные идеи побега, но ни один из тех, каким её обучали в детстве, не подходили под нынешние обстоятельства. Дать в пах нельзя — можно было вывести маргиналов из себя, и тогда о возвращении домой уж точно можно было не мечтать, прокусить палец тоже — для этого нужно, чтобы кто-то из них попытался заткнуть ей рот, но пока что они просто стояли и смотрели друг на друга. Побег тоже не был выходом, или же они просто-напросто настигнут её и, вероятнее всего, разозлятся. — Нет-нет, подождите, — нервно рассмеявшись, Наташа отскочила назад, когда один, с внешностью арийца который, попытался ухватить её за рукав куртки. — Давайте лучше договоримся? — Зачем нам договариваться? — усмехнулся второй, незаметно для напуганной переметнувшийся ей за спину, обхватил руками всё тело и противно усмехнулся.       И судьба беспомощной медсестры могла обернуться необратимо печально, если бы не воля случая.       Допоздна задержавшаяся на чае у подруги, ты, ни о чём не помышляя, спокойно себе шла в студенческое общежитие. В последние месяцы твою юную голову занимали либо вездесущие мечты о любви, либо ветер. Просмотр фильма «Москва слезам не верит» и одна из трёх кино-подруг Тося так вжились в тебя и воссоздали новый образ девушки-мечтательницы и о прекрасной жизни, полной романтики. Как и многие в твоём возрасте, тебя заполняли фантазии о будущей свадьбе, об аккуратном подвенечном платье, о муже, о ваших детях, спокойном и безмятежном семейном счастье. Но мерзкие слуху смешки и грязные, похабные растления заставили опуститься с небес на землю, и ты также бесстрашно пошла на источник шума.       Из-за кирпичного здания хорошо видно, как неизвестные мучают бедную девушку, чуть ли слезами не умывающуюся.       Нужно немедленно что-то предпринять. Ты стояла на месте и самоуничтожалась, что не имела в наличии рогатки или камня для запугивания. «Сейчас они её уведут, и тогда...»       С той стороны один из хулиганов пробормотал, похожее на «держи её крепче», сам же хотел ухватить Наташу за околевшие на морозе ноги, прикрытые недавно подаренными молодым человеком капроновыми колготками. «Ах, что думать-то. Была-не была». — ты махнула рукой, доверившись судьбе, и вышла на свет. — Чушпаны! — хулиганы и Наташа повернули головы на посторонний голос.       Каждый из троих разглядел молодую девушку в тёмно-синей олимпийке «Аdidas», в джинсах и с не по сезону распахнутой настежь коричневой ветровкой с меховым капюшоном и рваным локтём. — Поглядите-ка. — бросила она и задрала кверху олимпийку вместе с поддетой под низ трикотажной майкой.       С несколько секунд хулиганы заворожённо посверлили обнажённую грудь взглядом и исступлённо опустили не менее обескураженную Наташу. Забыв о первой жертве, они двинулись к тебе.       Оголённые участки тела начали понемногу застывать, такой силы был февральский мороз, и ты, закрыв его обратно, скрылась за здание, из-за которого с интересом только что выглядывала. — Красавица, постой! — закричали хулиганы, двигаясь следом за тобой, однако когда они, подобно голодным зверям, зашли на другую сторону улицы, тебя не увидели.       А ты за этот короткий промежуток времени успела обежать здание вокруг и вернуться к дрожащей от холода и страха Наташе. — Бежим. — осипшим голосом просипела ты, хватая до смерти напуганную за кисть.       Вам удалось скрыться за параллельно стоящую пятиэтажную постройку и там же отдышаться. — Хвала небесам! — взмолилась Наташа, но вдруг вспомнила, что при ней нет сумки. — Моя сумка. Только не это. — Тише ты. Услышат. — попыталась успокоить её ты, приходя в себя. — Там ведь паспорт, оставшиеся деньги, партийный билет... О Господи, что же это? — в Наташе снова поселилось волнение.       На другой стороне, откуда вы тотчас убегали, раздались недовольства вперемешку с нецензурной бранью. — О вещах не думай. Лучше о себе позаботься.       Ты осторожно выглянула из-за угла и заметила надвигающихся ближе хулиганов. Они шли прямиком к Наташиной сумке, после чего вытрясли её, забрали деньги и довольные ушли. — Я сейчас. — сказала ты и вышла снова на свет. — Куда ты? — с опаской прошептала Наташа, смотря тебе в спину. — Они могут вернуться. Вернись сейчас же. — Помолчи. — присев на корточки, ты, периодически озираясь, запихнула раскиданные вещи в дамскую сумочку, перепроверила наличие всех перечисленных Наташей вещей, не беря в расчёт деньги, и вернула хозяйке. — Не знаю, как благодарить, эм, вас. — поблагодарила она, принимая обратно сумку. — Можно на ты. — поправила ты. — Вот серьёзно, я так благодарно тебе. Никогда бы не додумалась, что меня вот так спасать будут. — прежний страх сменил неловкий смех. — Выбора не представилось другого, а вызволять тебя, красавица, нужно срочно. Можно узнать твоё имя? Меня вот Т/И звать. — Наташа. — мягко произнесла своё имя та. — Я видела тебя многократно в этом районе. Ты здесь живёшь? — Всё верно. Вон в том общежитии. — Наташа указала на небольшое двухэтажное здание с ещё горящими окнами в некоторых комнатах. — Так это же прекрасно! Я недавно из Ленинграда перевелась в здешнее ПТУ и живу в как раз в этом общежитии. Только не помню, встречались ли мы когда-то. — Как давно ты переехала? — Неделю назад примерно. — Возможно, мы и не встречались с тобой. Смены нынче допоздна, сутки через двое так и вовсе на дежурство остаюсь. — Я тоже, пожалуй, так полагаю. — немного подержав молчание, ты похлопала себя по бёдрам. — Что ж, пошли домой, Наташ. Вдвоём не так страшно.       И вы весело пошли по светлой стороне, минув парковку и несколько красных послевоенных домов. На половине оставшегося пути белый фонарный свет прервался на перегоревшем столбе, и вы, взявшись за руки, с визгами перебежали тёмный промежуток. — Ни за что бы не поверила, что однажды пройду по тёмному. И сейчас не верю. — воспела Наташа, хохоча во всё горло. — А во что ты тогда веришь? — задала неожиданный вопрос ты, чем заставила Наташу призадуматься. — Я — в любовь. — ответила она. — Во что же ещё верить? — Любовь. — задержав дыхание, мечтательно растянула такое красивое слово ты. — Эх-ах. — Но любовь-то не с деньгами должна быть связана. Вон, погляди, — Наташа выставила правую ногу и чуть отвернула корпус вправо, — мой откуда-то достал. — Какая красота! — ты села на корточки, взяла в пальцы капроновую ткань и оттянула. Из-за суматохи раньше разглядеть дивный дефицитный элемент гардероба не представилось нужным. — А у тебя, я смотрю, джинсы новые с ремешком. — Им уже несколько лет. — ты выпрямилась и невольно заметила, что Наташа слегка превосходит тебя в росте. — Я их берегу, только по праздникам и на дискотеки надеваю. — Откуда же у тебя такая красота? — Один хороший друг подарил. — ты печально вздохнула. — Чего ты так вздыхаешь, или любишь его? — заинтересовалась Наташа, подбираясь ближе, дабы установить зрительный контакт. — Люблю его, конечно. Люблю как брата, как человека, как никого другого в этой жизни. — но говорила ты поникше и расстроенно. — Ещё он только с войны. А как возмужал, как похорошел... Когда его впервые за два года увидела, когда наконец обняла, думала, сойду с ума от переживания. Вова Адидас — суворовский сын. Слышала о нём?       Тут Наташа застыла. Уж не этот ли Вова, который ей колготки принёс и о любви вечной клялся? Во всяком случае, зная только его имя, медсестра с выводами не спешила и неуверенно сказала: — Откуда же мне знать? На этот год многие с войны возвращаются. Так и топчутся здесь эти военные, места себе не находят. У меня, что не удивительно, тоже военный. — Наташа повнимательнее посмотрела на тебя. — Только не пойму я, почему ты грустишь, раз твой любимый вернулся живым. — Оттого, что холоден он стал, особенно в последние дни, будто не меня, а другую перед собой видит. Новой разлуки я не переживу, умру от горя, ибо он всё для меня, и другого для себя не хочу. Только его. Только он.       И здесь дотошная медсестра всё поняла на голову свою, поняла, что зря обо всём спросила. — Ах, как помочь тебе хочу, не знаю, правда, как. — Наташа сочувственно схватила тебя за предплечья. — Не стоит. Наверно, такова судьба. — ты смахнула с щеки бегущую слезу и больно улыбнулась. — Спать хочу. Пошли скорей домой.       Дошли вы, почти ни слова не проронив. Каждый размышлял о своём: Наташа о том, кого могла так горько полюбить её новая подруга, а ты — горевала от не взаимности.       Распрощавшись у лестницы на втором этаже, вы разминулись по разные стороны общежития.       В тихой крайней комнате с погасшим светом стояло пять кроватей, две двухъядерные по двум сторонам и одна прямо, у окна.       Ты тихо прокралась к одной из кроватей, метнув мимо спящей однокурсницы, над спальным местом которой висел чёрно-белый портрет Виктора Цоя, забралась по лесенке к себе и без сил рухнула носом в подушку, бесшумно рыдая.       Долго уснуть не получалось, своим хлюпаньем ненароком получилось разбудить спящую внизу однокурсницу. — Ты там что, воешь? Дай поспать уже наконец. — с недовольством прошептала, и шёпот её граничил со звучным тёнором. — Извини. Не хотела тебя будить. — ты поспешно вытерла концом наволочки льющиеся слёзы и потёкший нос и, чувствуя пульсацию в висках, улеглась лицом к стенке.

***

      Было плохо, голова болела, так и пошла на занятия.       Пары тянулись нудно, учебную скамью хотелось покинуть раньше намеченных трёх часов. И если б не практика последней парой, ты бы давно покинула надоевшие пределы политехнического училища. Но смысла твоего присутствия, однако ж, было не больше, чем от отсутствия. Вместо внимательного принятия новой информации о работе ткацкого станка ты размышляла. Политех интересен тебе, человеку самодеятельности, ни разу не был, пришлось под натиском старших «поступать как все». Родился, школа, дети, колхоз, система, не успеешь обернуться — и смерть. И вероятность большая, что один из пунктов может выпасть. Жизнь пройдёт стороной и годы молодость не пощадят.

***

      По окончании занятий с проваленной практикой ты сразу направилась к общежитию. С самого утра и до всечасной минуты невозможно клонило уснуть и ненадолго забыть о ранящем сердце горе. По дороге ты несколько раз думала зайти в телефонную будку и позвонить. Позвонить Вове, позвать в кино или на дискотеку, но в последнее мгновение отказывала себе и шла дальше. «Если не ему, то Наташе точно сумею выговориться». — думала ты, пока фигура загаданной поодаль не нарисовалась.       Наташа шла под ручку с молодым человеком, облачённым в военную гимнастёрку, увешанную медалями, и громко над чем-то хохотала.       Ты решила подойти поздороваться, однако вовремя поняла, что юноша, с которым Наташа кокетливо болтает, Вова Суворов. Твой Владимир. Оцепенев на месте, ты ревностно провожала счастливую парочку взглядом, пока та не скрылась из виду. Сил не набралось на ссоры и скандалы, и ты ушла как ни в чём не бывало, хотя внутри закипала от ярости. «Ну, Наташка, только приди домой. Я тебе устрою».       Ожидания тянулись медленно, словно жизнь решила поиздеваться над своим владельцем, и поэтому намеренно тянуло часы и минуты. Подруги разошлись, кто на танцы, ко в кино, кто просто гулять, и все с молодыми людьми. Ты чувствовала до скрежета в груди неполноценность, ощущала себя в этом круге белой вороной, которую скоро вышвырнут из стаи, чтобы не выделялась.       В этот вечер Наташа так и не появилась, а ты — так же не смогла уснуть. Счастье всем дано, да только кто-то придумал, что его нужно заслуживать, вымаливать. Придётся действовать по этим суровым понятиям.

***

      На следующий день на учёбу ты не пошла, практика закончилась, теперь снова скучные лекции, записи которых можно взять у однокурсников. Вместо училища ты осталась сидеть на улице в ожидании Наташи.       Ждать пришлось довольно долго, часа два, не меньше. Ты уже хотела идти внутрь, холодно всё-таки и метель усиливается, точно пурга начнётся. И из-за этой самой метели показалось раскрасневшееся лицо Наташи, довольной и счастливой.       Подойдя она чуть ближе, сразу узнала в стоящей на крыльце фигуре тебя и радостно подбежала, проваливаясь в сугробы и снова выдёргивая сапоги. — Т/И! Что же ты на учёбу-то не пошла? Утром такой метели ещё не было. Прогуливаешь? — едва ли Наташа приблизилась к тебе на расстояние вытянутой руки, ты незамедлительно влепила той хлёсткую пощёчину.       Сила удара не была рассчитана с математической точностью, и Наташа пошатнулась назад, держась за горящее место. Придя в себя, она испуганно глянула на тебя, с трудом подавляющую раздражение, и тихо проронила: — За что? — «За что?» — ты спрашиваешь? Ещё наглости хватает, девка ты гулящая. — закричала ты, чуть ли не заглушая метель. — Как ты могла! Как ты посмела! Я же ведь доверяла тебе, душу раскрыла, а ты... Ты за моей спиной интриги крутишь, хотя всё знала! — Т/И, успокойся. — Наташа говорила так спокойно, насколько только могла, так как неделю назад вычитала, что агрессора можно успокоить только когда состояние ответчика находится в полном покое. — Давай поговорим? — Ты знала! Знала, что я Вову люблю, и продолжала с ним ходить, бесстыжая! — из глаз хлынули слёзы, а голос стал звучать также уверенно, но некоторые слова зажёвывались. — Т/И, если бы между вами что-то действительно было, — Наташа, глядя на тебя, тоже заплакала, — если бы Вова испытывал к тебе ответные чувства, я бы, безусловно, уступила бы, но... — Это всё ты! Мы счастливы были, пока ты не появилась! — крики и плач набирали обороты и вскоре сменились истерикой. — Ты всё уничтожила своим приходом! Да будьте вы неладны! Да будет проклята ваша сильная, поганая любовь.       Наташа всё понимала, Наташа всё чувствовала, Наташа бы тоже сходила так с ума, но любовь свою так быстро передавать не спешила. Оно и видно, дружбу сохранить уже не получится, но хотя бы успокоить, объяснить всё она должна. Она обязана. — Т/И... — она приблизилась к тебе на полшага, чтобы обнять, но ты резко, как дикая, отпрянула. — Не трогай. — и Наташа отошла.       Ты ещё долго плакала, кричала, заставляя Наташу таким образом раскаиваться, а когда отпустило и ты могла спокойно говорить, подошла до неприличия близко к ненавистной и грозно проговорила: — Видимо, правду люди говорят, самый худший враг — это лучшая подруга. Жаль. Очень жаль. — ты говорила, говорила, говорила, точно глядя в бегающие глаза Наташи, а как закончила свой монолог, ринулась навстречу природной стихии. — Куда ты? Ураган начинается! — Наташа, забыв об унижениях, в силу своего добродушного склада характера, который заложила ей с малых лет любящая мать, погналась за тобой, набирая колючий снег в сапоги. — Т/И! — едва ли не падая, она ухватила тебя за плечи, за что была жестоко брошена в сугробы под усилившийся вместе со свистящей бурей воплем «отцепись!».       Сидя в снегу, Наташа покорно смотрела в твою удаляющуюся спину, растворяющуюся с большим отдалением от общежития. «Она вернётся. — думала Наташа. — Остынет и вернётся».

***

      Пурга утихомирилась только к следующему дню, а ты так и не объявилась. Лишь только через день Наташа, изведённая от волнения, пошла в участок о пропаже заявлять, а сама думала: «Не могла она руки на себя наложить. Наверняка сидит где-нибудь в подворотне и смеётся над моими страданиями или на холоде замёрзла. А если снегом ещё засыпало, то найдут её только по весне».       В отделении заявление благополучно приняли и приступили к поискам, по городу развесили фоторобот, прочесали лес, расспросили девчонок по комнате, однокурсников и саму Наташу. Ничего. А по окончании нескольких поисковых месяцев Наташе дали неутешительное заключение: «Вследствие неблагоприятной погоды потерпевшая Т/И Т/Ф могла сбиться с пути и замёрзнуть, а тело присыпать снегом. Но раскопать застывший после оттепели снег мы сможем только по наступлении теплоты».       Как чувствовала Наташа, что следователь так скажет, и, ничего не сказав, вышла из отделения.

***

      Прошёл год. Все о давней пропаже позабыли, хотя Наташа верила, что ты ещё жива, и писала во все инстанции о возобновлении дела. Но ввиду отсутствия каких-либо улик везде отказывали. Ещё некоторое время Наташа, идя по улицам, невзначай заглядывала за углы с досадной надеждой, что ты совсем рядом, пока однажды не пришло смирение.       Но в один из промозглых октябрьский день одинокая, уставшая медсестра Наташа перед рабочей неделей задумала сходить в магазин за хлебом. С зарплатой стало совсем худо, и теперь о докторской колбасе можно только мечтать.       Схватив первую попавшуюся буханку, Наташа встала в очередь к кассе. В ожидании та разглядывала полупустые прилавки и серых, недовольных инфляцией покупателей.       Девушка, что стояла и расплачивалась за продукты (какие именно Наташа не разглядела), сложила приобретенное в большую сумку с длинными ручками и отошла к двери. Наташа, провожая ту взглядом, заметила на ней знакомую коричневую куртку с дыркой на левом рукаве. Не поверив своим глазам, Наташа переключилась на ноги девушки, до щиколотки закрытые узкими синими джинсами. — Т/И. — еле слышно прошептала она, выпуская из рук хлеб, когда ты вышла на улицу.       Напрочь позабыв о хлебе, Наташа бросилась вслед за тобой, проигнорировав чьё-то «вы хлеб забыли». — Т/И! — прокричала Наташа вслед удаляющейся тебе.       Остановившись и поняв, кто может тебя позвать, ты обернулась и увидела подбегающую ближе Наташу. — Год прошёл, а ты не изменилась. — лениво сказала ты. — Т/И, — она затормозила, — неужели это ты? — Ну я. И что с того? — Где ты пропадала? Мы тебя искали? — Кто это, «мы»? — с нервной усмешкой выплюнула ты. — Я вернее. — И что потом? Бросила? — на новые вопросы Наташа ничего не произнесла, а только стыдливо опустила голову.       Ты с сочувствием упростила выражение лица, ни злоба, ни ненависть слишком давно оставили душу. — Почему ты одна? — снова задала вопрос ты, жел ая отойти от темы пропажи, но вместе с предстоящим ответом всё равно вернётся к искомому. — Вову застрелили год назад, почти сразу после твоего ухода. Мы уехать хотели, не получилось.       Ты повторно усмехнулась. — Во как оно бывает. Судьба сама всё на место поставила. — от Наташиного рассказа ты чувствовала облегчение и огромный триумф над проигравшими. Кто мог знать, что следовало потерпеть. — Или же дело больше во мне. Помню тот холодный февраль, когда я от всей души прокляла вас, как предательство мучило меня. — Можешь о себе поведать? — ощущая, как разговор становился более и более невыносимым, Наташа решительно сменила тему. — Что случилось за прошедший год? — Что случилось? — ты облегчённо вздохнула и начала вспоминать. — В день побега я заблудилась. Холодно было, видимость низкая, руки посинели. Когда же метель наконец улеглась, поняла, что зашла глубоко в лес. А идти куда я не то что не знала, я не могла и шагу без боли сделать. Помню ещё, как упала в снег и подумала: «вот умру я щас и знать никто не будет». Так и сознание потеряла. Очнулась в какой-то хижине, раздетая и посиневшая. Рядом сидел мужчина лет сорока и растирал меня до красноты полотенцем. Позже я узнала, что это был местный лесник, и находились мы посреди леса. — ты ненадолго прервалась и снова заговорила. — Если бы не он, то я бы погибла от обморожения. Потом, когда мне лучше стало, я осталась с ему помогать. Так и живём по сей день вместе. Не так давно расписались. — ты, довольная, вытянула кверху правую руку, на безымянном пальце поблёскивало серебром маленькое колечко. — И ты его любишь? — неожиданно спросила Наташа с печально растянутой улыбкой.       Ты немного опешила и неуверенно сказала так, как оно есть: — Я ему благодарна, и буду ему верной, хорошей женой. — Не сможешь ты без любви. Год-два протянешь и взвоешь. — Ты так в этом уверена. — Как я жить не хотела без Вовы, — продолжала гнуть своё медсестра, — так и ты к нему тянешься. — И что же ты хочешь мне этим сказать? Думаешь, ты лучше меня знаешь, как жить на свете, раз указания мне даёшь? — Я не даю... — В таком случае попрошу не вмешиваться. — неожиданно усталость сменилась строгостью и частичной приободрённостью. — Я не могу тебе ни в чём доверять, Наташа, и никому другому в том числе, хоть я давно уже не злюсь. Прощай! Живи, как знаешь. Мне к мужу надо.       На том вы и расстались.