Часть 1

Машина остановилась у кованого, увенчанного внушительными пиками забора, как раз напротив дверей колледжа. Через затемненные стекла водителя разглядеть не получилось бы, но курившая за углом компания студентов сошлась на том, что владелец такой тачки попросту обязан быть или брутальным мужчиной героического характера и героической же небритости, или стервозной дамой в мехах: третьего попросту не дано. Ещё через полсигареты решили, что скорее уж второе. Тут парни презрительно сплюнули на сторону, а девушки неоднозначно скривились. Узнать, кто же это приезжает на такой тачке за их знакомым раз в месяц, хотелось смертельно; но так получалось, что о сверкающем черном джипе забывали через пять минут после того, как он скрывался среди других машин, влившись в оживленное движение центра города, и в следующий раз вспоминали, только увидев его на прежнем месте. Дэн, самый старший из всей компании (но все равно не настолько взрослый, чтобы нажить себе хоть какое-то благоразумие), сказал, что в следующий раз подойдёт и попросит у водителя зажигалку. Скорее всего, про себя Дэн надеялся, что джип больше не приедет. Анна, компенсировавшая очки и общую невзрачность бесстрашным характером и обилием нецензурной брани, усомнилась в том, что Дэна подпустят к машине хотя бы на шаг; Дэн, небрежно закинув бычок в урну, сообщил, что в таком случае пойдёт прямо сейчас, и пусть всякие заучки в нем не сомневаются. Он действительно пошёл бы, но в это время тяжелая дверь колледжа открылась и на крыльце появился тот, кого и ждал водитель джипа — темноволосый парень, на первый взгляд ничем не отличающийся от остальных. Если бы после первого месяца учебы в колледже у его новых товарищей спросили бы, что они о нем думают, ответ был расплывчатым и совершенно стандартным: Дугал, чью фамилию вечно путают даже преподаватели — слишком уж она распространённая — человек как человек, хорошо разбирается в музыке, точнее, во всяком старье, любит играть в баскетбол, читать и шататься по городу до самого рассвета. Прекрасно учится — а вот это уже не то чтобы обычно, но да ладно, — и почти ничего не говорит о своей семье, зато слушатель из него просто прекрасный. Правда, когда за ним приезжала машина, Дугала будто бы подменяли. Вот и на этот раз было так же. Он выглядел бы совершенно обычно — неброская темно-синяя куртка, тяжелые ботинки, наушники, спущеннные на шею, и объемный рюкзак через плечо, — если бы не неестественная бледность, заливающая его лицо, и странно расширенные глаза. — Говорю же вам, он наркоман, — прошептала Анна. На нее зашикали. Дугал подошел к джипу, распахнул заднюю дверцу и забросил внутрь рюкзак. Сам он сел рядом с водителем, заслонив его на те недолгие секунды, когда машина еще стояла на месте. — Наркоман, — убежденно повторила Анна. — За дозой поехал. — Да ладно тебе, — Дэн ввязался в спор только ради исцеления своего самолюбия. — Торчки, они ж тупые, как пробка, а он круглый отличник, не хуже тебя, и вообще классный парень… Анна проглотила первое пришедшее ей на ум возражение, в котором примером служил Шерлок Холмс, и глубоко задумалась. *** Чёрный джип мчался по дороге, пренебрегая ограничениями скорости и еле-еле притормаживая на светофорах. — Куда ты так гонишь? — парень на переднем сиденье сдержал приступ кашля, побледнел ещё больше и оперся на дверцу. — Надо успеть к началу, — водитель едва повернула к нему голову. Женщина неопределенного возраста, из таких, на которых одинаково западают и отцы, и сыновья. Из-под воротника свитера ей на шею и нижнюю челюсть выползала татуировка: веточка какого-то растения, украшенная мелкими цветками и шипами, длинными и острыми даже на вид. Кроме этого рисунка и ослепительной, но какой-то холодной красоты, в женщине не было ничего примечательного. Больше того: если начать разглядывать её вблизи и не торопясь, красота исчезала, осыпаясь, как штукатурка на стенах старого дома. Становились видны и чересчур длинный нос, и тонкие, искривленные, будто в наглой усмешке, губы, и родинка под левым глазом. Сами глаза были неприятного цвета, светло-светло-серого, как кусок грязноватого льда. Нечеловеческого цвета. — Сегодня что, большой сбор? — Если мы опоздаем, будет плохо, — женщина повторила почти то же самое, то ли не желая говорить на другие темы, то ли не имея такой возможности. — Что у тебя с голосом? — Простудился. — Возьми, — она пошарила в сумочке, висевшей у нее на поясе, и вытащила белый баллончик. Обычное средство от боли в горле, правильно подобранное, что удивительно: таким, как она, лекарства были ни к чему. Больше они не разговаривали. Машина выехала наконец из города; за высоким мостом, пропустившим под собой железную дорогу, потянулись осенние пейзажи. Пожухлая трава, лежащая на земле неровными светло-бурыми космами, и вырастающие из нее остовы бурьяна, голые черные ветви и дрожащие кое-где на них листочки, вытрепанные ветром, перекрученные, обглоданные сыростью и морозом почти до черенков — кого они порадуют? Кому придутся по душе дымно-серые облака, бледное пятно на месте солнца и ртутные бусины дождя? Недоброе время года, нелюдимое… Темное. Голодное. Точно такое же, как поздний вечер — время воров и бродяг-автостопщиков. Только самая главная ценность здесь не золотые часы и не мобильник последней модели, а душа, как бы банально и по-церковному это ни звучало. Только подвозить тебя будут не припозднившиеся менеджеры и не водители грузовых фур, а те, кому ты даже не сможешь подобрать имен. Только ты даже не заметишь, как дорога под верными кроссовками перейдет границу, прочерченную ветром по пыли, и обратится тенью всего, что осталось по эту сторону. Через полчаса джип остановился перед воротами загородного дома — весьма приличного, выстроенного в два этажа и украшенного цветами в подвесных горшочках. Вокруг расстилались поля, но сразу же за домом — точнее, за садом, в котором дрожали от холода облетевшие вишни, — начиналась рощица, вскоре переходившая в настоящий лес. Там, у когтистых верхушек деревьев, снялась с места стая черных птиц и закружилась, не решаясь вернуться на прежнее место. Женщина с ледяными глазами выбралась из машины, обошла её и открыла другую дверцу, выпуская своего пассажира. Закинула на плечо его рюкзак, но Дугал, покачав головой, отобрал ношу. Ворота дома с цветами открывались медленно, но не нехотя, а словно торжественно. *** За окном поселился тусклый вечер. Впрочем, жаловаться было грешно: здесь, в городе, с отвычки абсолютно все казалось тусклым, а в худшем случае — при том еще и блестящим, как оберточная бумажка. Сидя в своём домике среди полей и рощиц, озёр и камней, можно забыть о том, как на самом деле обстоят дела, поверить в лучшее. Успокоиться. Сидя в квартирке под крышей дома, вроде бы не слишком отличающегося от здешних камней, и глядя на волны машин, катящихся по асфальту, успокоиться трудновато, а вязкое уныние, расползающееся от сердца по артериям, следующее в капилляры, вены и всякие там сосуды сосудов, скверный аналог спокойствию. Если честно — вообще никакой. Посвистывал электрический чайник; по оклееным выцветшими обоями стенам пробегали сполохи света от фар, рождавшиеся далеко внизу; где-то то ли за окном, то ли у соседей тяжело рокотала на низких частотах музыка. На столе, некогда белом, а теперь смертельно пыльном, сидел человек в армейских ботинках и курил. Сигаретный дым в проникающем с улицы свете выглядел так, будто своим происхождением был обязан дымовой машине на концерте модного исполнителя. Человек курил и смотрел в окно. И думал. Думал о том, что вскоре по дорогам потянутся хрупкие тени, ломкие, как схваченные инеем веточки, но при этом сильные, будто давным-давно их выковали из серой стали. Тени всегда появляются из осеннего тумана, и туман же потом прячет их следы. Они не единственные, кого стоит опасаться: ущелья старой доброй родины таят множество существ и созданий, от сути которых может помутиться разум у любого автора фантастических романов. Чистого зла они не причиняют — это если начать мыслить философскими категориями; но тогда получается, что чистого зла не существует в природе… А оно есть. Твари из леса, однако, не нужно его делать своими руками: достаточно подать эту мысль любому человеку. Почти любому. Сидевший на столе сплел ноги по-турецки и потушил очередную сигарету о подошву ботинка. Мысли прервал звонок телефона, как нарочно, мерзкий: хрипловатый, но въедливый. Человек тихо ругнулся и полез в карман — лишь затем, чтобы взглянуть на совершенно темный экран. Тогда он отбросил окурок и побрел в комнату, ориентируясь на звук: даже будь в квартирке светло, где лежит аппарат, он совершенно не помнил. Телефон продолжал трезвонить, длинно, противно и неумолчно; человек продолжал ругаться, обходя завалы старых и неопознанных вещей. В конце концов, минут через десять, белый пластиковый корпус обнаружился в углу за диваном. Провод был то ли перерезан, то ли вырван с мясом, и трубка валялась отдельно. На ковре, равнодушно поблескивая металлом, лежал штепсель. Немного помедлив, человек протянул руку и зажал трубку плечом. — Слушаю. — Мак-Броди? — голос был женский, холодный до безжизненности. — С кем я говорю? — человек кашлянул, его левая рука непроизвольно потерла горло. Женский голос остался таким же невозмутимым. Пожалуй, и его можно было бы принять за автоответчик, но ни один чертов автоответчик не дозвонится на телефон, который зверски расчленен и вдобавок выключен из сети. — Мы хотим вас нанять, Мак-Броди. Ваши расценки нам известны. Наниматель просит вас явиться в «Багряный лист» сегодня же, так быстро, как только вы сможете. Ничего особенного с собой брать не надо, набор стандартный. До свидания. — Стойте, — левая рука немалым усилием воли упокоилась на полу. — Почему вы считаете, что я возьмусь за ваш заказ? И какого рода дело? — Если вы откажетесь браться за наш заказ, вы потеряете деньги и информацию, — женщина не спрашивала и не утверждала, она проговаривала вещи, известные давно и каждому, будто читала учебник физики. — И то, и другое для вас одинаково важно. До свидания. Трубка запищала. Человек выронил её на ковёр и несколько минут сидел, сжав голову ладонями. Окно комнаты выходило на гораздо менее оживленную улицу, но света фар все равно хватало, чтобы выхватить из темноты то плечи, обтянутые старой футболкой цвета хаки, то коротко стриженные волосы, слева надо лбом прорезанные седой прядью, то широкий армейский ремень. Кучи хлама безмолвно вопияли. Телефон, абсолютно безжизненный, по-прежнему занимал угол рядом с диваном. Наконец Мак-Броди поднялся. Медленно поправил одежду, ещё раз провёл рукой по горлу, то ли проверяя, все ли в порядке, то ли глуша этим движением какое-то иное, прорывающееся вопреки логике из подсознания, а потом заметался по квартирке вихрем. Камуфляжная куртка, старый рюкзак, забытая на кухонном столе зажигалка, мобильник… На чехол, стоявший рядом с входной дверью, он покосился с сожалением и почти что нежностью. Выдернул из розетки шнур от электрочайника, подхватил рюкзак и хлопнул входной дверью. Дробь шагов по лестнице, скрип подъездной двери. Мак-Броди любил свою работу, вопреки здравому смыслу и тому, что она то и дело пыталась его убить. Вернее даже сказать, не работу, а то, что являлось ее конечной целью. Равновесие. Он уже завел старенький байк, когда в кармане запикал мобильный. Человек, не глядя, нажал на кнопку и выкрикнул в динамик: — Мак-Броди, говорите! — Мак-Броди? — снова женщина, да что же такое-то, но на этот раз несомненно человечная, — или вернее будет сказать «человеческая»? — молодая и очень испуганная. — Это вы… Давали объявление о том, что работаете… Ну… С потусторонним? — Да, я, — объявление, не объявление, но его контакты на одном из тематических форумов висели со вчерашнего дня. Как только он приехал в город. Этот звонок был не первым, но предыдущие двое собеседников отправились по известному адресу: ничего стоящего в их путаных рассказах не было. Мак-Броди с тоской подумал, насколько было бы проще, если б люди сразу переходили к сути дела. С другой стороны, ругать их тоже нельзя: даже для того, чтобы вызвать парамедиков нужны немалая сила духа и самообладание. Что уж говорить о тех, кому случается приезжать одновременно и со «скорой», и с полицией, но выполнять гораздо менее приятные действия, не зарабатывая этим ничего, кроме денег и общественного страха. — Представьтесь, будьте добры, и расскажите, что у вас случилось. — Я… — в трубке послышалось какое-то шуршание, — я Тереза Локсли. У меня, понимаете, у меня маленький ребенок, три года. Обычно я прошу старшую дочь приводить его домой из детского сада, ну и сегодня она тоже его привела, покормила обедом и сразу убежала по своим делам. Когда я пришла, сын спал, и я до сих пор не могу его разбудить! — Миссис Локсли, — Мак-Броди с трудом подавил нечто среднее между вздохом и зевком, — почему вы уверены, что стоит звонить мне, а не детскому врачу? — Он никогда не спал днём! — в голосе Терезы явственно послышались истерические нотки, — никогда, понимаете, а тут лежит, как… как не знаю кто, дышит, а разбудить его я не могу! И окно… Окно в детской было открыто, занавески все наружу. Анна никогда не открывает окно так широко, она же не безумная. Детская вся выстыла, там так холодно, и почему Дикки не просыпается… — Миссис Локсли, — услышав холодный, начисто лишенный эмоций голос, голос, женщина мгновенно замолкла и даже перестала сухо всхлипывать, — прошу вас, ничего не трогайте. Даже вашего сына. Закройте дверь в детскую, идите на кухню, зажгите свет и попейте чаю. Сидите и ждите меня, я приеду часа через три. С вашим сыном и вами не произойдёт ничего опасного. Диктуйте адрес. — Форт-парк, семьдесят, — Тереза судорожно вздохнула. — Вы точно будете через три часа? — Точно. Если через три с половиной я вдруг не приеду, вызывайте врачей и полицию. Полицейским скажете, чтобы они обязательно оповестили Донована. Постарайтесь запомнить, это очень важно. До свидания, миссис Локсли. На то, чтобы забить в заметки телефона адрес и выехать наконец-то со двора, ушла от силы минута. Добираться до «Багряного листа» без оглядки на ограничения скорости — полчаса, не больше. А там… Мак-Броди оторвал одну руку от руля и нащупал на шее витую цепочку. А там будь что будет. *** Ноутбук загудел, мигнул экраном, и сидевшая за ним девушка разозленно ударила по столу ладонью. У девушки были рыжие волосы — ослепительно рыжие, такие яркие, будто вобрали в себя весь солнечный свет, достающийся на долю этих земель; завиваясь мелкими колечками, они спадали ниже талии, полностью скрывая сиденье стула, на котором примостилась их хозяйка. Казалось, коснись их, и обожжешься. Потоки теплого воздуха, долетающие от радиатора, заставляли кончики прядей трепетать — так танцевал бы огонь, вздумайся какому-то безумцу разжечь его в доме. Рыжая перебрала пальцами по клавиатуре, тихо прошептала что-то себе под нос. Скоро ноутбук должен был сломаться, несмотря на то, что купили его лишь пару месяцев назад. Чем сложнее была техника, тем хуже она выдерживала соседство с фэйри. Еще один рубеж, отделявший их от человеческого мира. Еще один рубеж, из-за которого им были необходимы люди. Минут на десять в комнате повисла тишина. Сайт, на который собиралась забраться рыжая, был не так уж прост; половина информации на нем не предназначалась для добропорядочных граждан, а другая половина была исключительно личной. Но то, что когда-то создал и защитил один человек, а в этом случае команда людей, всегда сможет взломать другой. Девушка вывела на экран фотографию, несколько секунд смотрела на нее, запоминая; потом свернула, и показались ровные строчки, длинные, но все равно содержащие в себе слишком мало информации. Фамилия. Имя. Место рождения, образование, стаж работы. Официальная должность, если она есть. Специализация, точнее, то, что получается лучше всего. Мак-Броди Уильям, двадцать четыре года. Эдинбург. Нортумберлендский колледж в Берике. Отсутствует. Отсутствует. Отсутствует. Этот человек ни разу в жизни не имел дел с фэйри, — по крайней мере, таких дел, которые следовало бы занести в досье на закрытом сайте и ради которых стоило бы этот сайт взламывать. Один-единственный памятный случай, семь или восемь лет назад встряхнувший всю Шотландию, охотники на фей обсуждали только друг с другом, никогда и нигде не документируя. Полиция же его не обсуждала вовсе, потому что тогда никто не пострадал. Точнее, потери сторон были равными и составили по одной боевой единице. И оказались восполнимыми. Точнее, Неблагой Двор потерял одного из сильнейших своих воинов, но сумел пережить эту потерю. Но здесь и сейчас факт оставался фактом: можно было не ходить по защищенным страницам, а просто глянуть форумы местных любителей потустороннего. Пользователь с ником mc_bread писал там не чаще других, но никогда не отказывался дать пару полезных советов в личных сообщениях. Да и вообще, судя по всему, видел фэйри и их дела не только через экран компьютера. Рыжая нервно оглянулась через плечо. Темнота, клубившаяся в углах комнаты, стороннему наблюдателю показалась бы живой и дышащей; она же знала это наверняка. *** «Багряный лист» должен был показаться за следующим поворотом. Если верить нескольким сайтам, добросовестно изученным по пути в город, «Лист», пусть и выстроенный на очень старом фундаменте, не дорос до поместья, но был слишком велик и претенциозен, чтобы считаться обычным загородным домом. Местные любители страшилок, сочиняющие свои истории то ли на заказ, то ли под влиянием опьяняющих веществ и исключительно из любви к искусству, в один голос утверждали: в «Листе» нечисто. Правда, дальше их мнения расходились; кто говорил про сборища сектантов, кто про подпольный наркопритон или бордель, кто-то утверждал, что на самом деле дом давно заброшен, а то, что видно из-за забора, магического свойства иллюзия или «память места». По закону подлости, именно последняя теория должна была оказаться верной. Проверить ее доведется минут через пятнадцать, а пока стоило собраться с мыслями. Мак-Броди чуть сбросил скорость, чтобы ненароком не вылететь на обочину, и в следующий же миг почувствовал, что задыхается. На горле снова сжались пальцы из ледяной стали. Сделать вдох не получалось, выдохнуть или крикнуть — тоже. В легких поселилась боль, колющая сотней мелких иголочек, рванулась наружу… Прорвалась. Исчезло все: небо, земля, реденький лесок на горизонте, серый асфальт загородного шоссе, звуки и запахи. Исчезло все, кроме какой-то маленькой острой искры под левой рукой, колющей пальцы, напоминающей, что умирать еще рановато, мешающей никогда не открывать глаза. Ее не хватало, чтобы начать жить снова, но удержать где-то на хрупкой грани не-умирания она могла. — Твою… мать, — прохрипел Мак-Броди и неимоверным усилием воли открыл глаза. Оказалось, что он лежит посреди шоссе. Точнее, валяется в крайне неудобной позе, так, как и упал с байка. Каким-то чудом у него получилось не разбиться и даже, кажется, ничего не сломать. Сам байк обнаружился неподалеку, тоже лежащий на боку. Переднее колесо лениво вращалось. Мак-Броди очень ярко представил двадцатитонный грузовик, несущийся прямо на него, и сглотнул. Надо было встать и отойти хотя бы за поворот, а там хорошенько все обдумать. Потом уже можно было и умирать. Встать получилось со второго раза. Левая ладонь была в крови — как и серебряная цепочка на шее. Мак-Броди снова выругался, на этот раз более витиевато и длинно. Дохромал до байка и, покопавшись в сумке, достал плоскую фляжку. Сознание прояснилось после первого же глотка и тотчас устроило истерику. Пришлось снова сесть, опираясь спиной на черное седло, и принять сотни раз испробованную позу: чуть согнуться, плечи вперед, дышать-дышать… Когда-то давно он видел эту картинку в случайно подвернувшихся учебниках: положение при сердечном приступе, положение при приступе бронхиальной астмы. Положение при таких приходах, как этот, тоже изобрели: в гостеприимном доме с мягкими стенами и с фиксаторами к койке, а то мало ли что. Проклятье, Мак-Броди, ты здоров, как космонавт или целое стадо быков, ты постоянно проходишь осмотры, каждый раз выкладывая кругленькую сумму и пугая врачей подробными расспросами, ты можешь наизусть пересказать симптомы десятков болезней, которых у тебя нет и не было… Так почему каждый раз, стоит только тебе приблизиться к изнанке этого мира, метка заявляет свои права?! И есть ли она, эта метка, или только чудится, или уже действительно пора идти сдаваться в психиатрическую клинику… Нет. В любой клинике он будет уязвим ещё больше, чем сейчас. У жителей Той Стороны длинные руки и хорошая память, особенно когда завязана она на крови; бегать от них всю жизнь не выйдет, пора уже решить, кто кого. Если не получится обойтись без скандала и драки, что же, он будет скандалить и драться. Влажный от крови клеверный листочек прилип к коже куртки, серебряная цепочка не то звякнула, не то шелестнула. Эта штучка не защищала — скорее помогала держать себя в руках, но вот сегодня она спасла своему хозяину жизнь. По-настоящему. «Багряный Лист» тускло светился окнами верхнего этажа — багрово, подчеркнуто зловеще, как раз под стать и названию, и слухам. Мак-Броди, потерев о руль забинтованной ладонью, остановил байк посреди гравийной дорожки. Его уже ждали: в проеме приоткрытых ворот стояла женщина, высокая, худая, похожая на человека ровно настолько, насколько это возможно для фэйри, только что оторвавшейся от каких-то своих фейских дел. Ветерок, то и дело касающийся длинных черных волос, отлетал, не потревожив ни пряди; бледный треугольник лица оставался неподвижным и бесстрастным. Ещё несколько секунд они разглядывали друг друга. Все фэйри Благого Двора красивы; каждая по-своему, но красота эта совершенна, маняща, она вызывает безумное желание вечно любоваться ей, посвящать ей стихи, и песни, и, наконец, жизнь… Отчасти дело в том, что их такими создали — или они сами создались; отчасти — в чарах, текущих вместе с холодной кровью, бесконечных и очень сильных. Мак-Броди научился видеть дальше этих чар, которых сейчас почему-то вовсе не чувствовал. Зато ощущал, что черное платье простого кроя стремится расплеснуться по ветру длинными летучими полосами вместе с гривой локонов, что тонкие изящные руки готовы обернуться не то крыльями, не то когтистыми лапами, а из глаз норовит прорваться холодный огонь. Таким, как эта девушка, тяжело притворяться похожими на людей и почти невозможно быть людьми. Что видела перед собой фэйри, он знал и так. Еще знал, что вряд ли он способен если не напугать ее, то хотя бы внушить уважение. А жаль. — Уильям Мак-Броди, — таким голосом можно было резать алмазы и замораживать ртуть. Разумеется, он мог быть звонче ручья, слаще меда и ярче месяца, но сейчас фэйри не стремилась тратить на это силы. Наоборот, она будто бы нарочно сдерживала все свое волшебство, всегда бывшее ее неотъемлемой частью, стараясь, чтобы ни капли его не вырвалось на свободу. Странное поведение. Необычное. Если она и впрямь не хочет напугать гостя или даже невольно причинить ему вред, необычное вдвойне. Он медленно склонил голову. Его имя фэйри знала. Своего, хоть истинного, хоть данного людьми, не назвала. Вместо этого она сделала несколько длинных скользящих шагов и, оказавшись прямо перед ним, обеими руками протянула простую фарфоровую чашку, наполненную до краев. — Будь гостем в этом доме. Чашка была маленькой, пальцы фэйри, которые Мак-Броди невольно задел — холодными, как ноябрьская земля. Она действительно не желала ему зла, она сама и тот, кто послал ее к воротам. Гость не может войти в дом со злыми намерениями; хозяин не может причинить тайный или явный вред, выдать гостя врагу или отказать ему в защите. Так было и так будет, пока стоит мир. Фэйри пригласила его по всем правилам, и вода в нелепой чашечке имела здесь столько же силы, сколько имели бы вино или вересковый мед в старинной чаше из черепа. Впрочем, Благому Двору черепа всегда были малоинтересны. Дождавшись, когда он вернет чашку, фэйри коротко склонила голову, стремительно развернулась и прошла во двор. Там было чуть светлее благодаря нескольким фонарикам над входной дверью. Мак-Броди успел разглядеть облетающие кустарники, укрытые на зиму клумбы и огромный черный джип, стоявший в стороне. Ещё он заметил, что, несмотря на высоченные шпильки, ходит фэйри легко и стремительно, что по двору, что по ведущим к двери ступенькам. Так и в самом деле поверишь, что все модницы на самом деле совсем не люди. Фэйри спешила. Едва дождалась, пока он оставит байк во дворе — чтобы джипу не было одиноко, да уж, — а дальше почти побежала, через большую полутемную комнату, в углах которой притаились неподвижные, но вряд ли дружелюбные тени, и дальше, вверх по лестнице. Оглядываться, чтобы проверить, следует ли человек за ней, она и не думала. Дом был обставлен дорого и со вкусом — разумеется, насколько об этом мог судить человек, большую часть жизни проведший в захолустье, на байке, в палатке и просто под открытым небом. Здесь все выглядело, как на картинках в модных и очень модных журналах для богатых и очень богатых. Правда, впечатление портило тусклое, какое-то неживое освещение, оставлявшее больше простора для воображения, чем для зрения. Для воображения — и только. Интуиция, по дороге сюда почти превратившаяся в паранойю, замолчала с тех самых пор, как Мак-Броди вошёл во двор «Багряного листа». Мысль о ловушке, то и дело всплывавшая в голове с поразительным упорством, окончательно развеялась. Да, его пригласили по всем правилам, заключив тем самым взаимный договор о ненападении. Но не будь он действительно им нужен, стали бы фэйри вот так запросто поворачиваться к нему спиной? Не попытаться любым способом пролить хотя бы каплю его крови, тем более заметив свежую повязку? Не следить, что он делает и куда вообще идет? Не предложить приказным тоном оставить оружие — а револьвер наверняка можно если не увидеть, но почувствовать? И чтобы фэйри, гордое волшебное существо нескольких веков от роду, бежала по лестнице, едва не роняя туфли? Что же у вас тут такое стряслось, подумал Мак-Броди. Что стряслось и почему вы не можете справиться с этим сами. Кончился короткий коридор, и фэйри остановилась перед плотно закрытой темной дверью. Впервые за все время она оглянулась, коротко, тревожно; вроде бы даже захотела что-то сказать, но передумала: решительно закусила губу и повернула ручку. Еще раньше, чем воздух прорезала полоска рассеянного света, из-за двери вырвалось волшебство. Чистое, незамутненное, такое же, как и много лет назад, как и всегда; от него пахло озоном, луговыми цветами, бездомными кострами и фонарями, зажженными в самую короткую ночь лета. И его было много, настолько много, что фигура фэйри на миг поплыла, изменяясь, стремясь вернуть себе настоящий облик, а Мак-Броди отступил, уклоняясь от прямого удара, и невольно положил руку на револьвер. Что бы ни творилось внутри, злым оно не было, не хотело разрушений или чьей-то гибели. Но оно было огромным и почти необузданным. Будто кто-то взялся проводить ритуал, не представляя себе его сути, и нечаянно сделал все правильно. Оттерев в сторону так и замершую фэйри и преодолев немалое искушение заслониться ладонью, Мак-Броди шагнул внутрь, против неяркого света и ярчайшей магии. Он ожидал увидеть что угодно — символы, кровь и огонь на потолке, мёртвых людей и животных. Вместо этого увидел самую обычную комнату, разве что очень просторную и с темными углами, и склонившуюся около стены девушку в васильковом платье. Выпрямившись, она приветственно помахала рукой, и Мак-Броди с трудом удержался, чтобы не выругаться в голос. Что его купили, он подозревал. Но и подумать не мог, что настолько задешево. Эту фэйри он видел только вчера. Видел в придорожной кофеенке, куда завернул, чтобы оттянуть момент возвращения в город. Правда, тогда она выглядела самой что ни на есть обычной человеческой девушкой, студенткой, решившей подработать после занятий… Она назойливо — почти слишком назойливо — кокетничала, уверяла, что просто обязана написать на одноразовом картонном стаканчике номер его, Мак-Броди, мобильного телефона… Отвязалась, только когда он назвал ей свою фамилию. Дальше было дело техники: сида узнала его — даже не будь на нем метки, охотников, таких, как он, фэйри узнают сразу, — и сполна воспользовалась достижениями прогресса… Только вот здесь непонятно, прогресса ли? Пробить номер по Интернету — эта мысль первой придет в голову любому человеку, даже если он никогда в жизни не читал детективных романов. Но при приближении фэйри любая техника или перегорит, или начнет выдавать бесконечные глюки. Так уж исторически сложилось. Подожди, осадил себя Мак-Броди. Может, им все же нужен специалист по работе со всякой потусторонней дрянью. Еще более дрянью, чем они сами. Любой специалист, не обязательно именно он. Сквозь искусственно жизнерадостную улыбку фэйри пробилась тревога. Такая же, как и у той, черной. — Быстрее, — она не приказывала, она почти умоляла. — Сюда. Глаза наконец привыкли к темноте, и там, под её руками, Мак-Броди различил что-то похожее на человеческое тело. Что это был именно человек, он понял сразу же: своих фэйри всегда лечили сами, редко подпуская кого бы то ни было. Украденный ребенок? Пленник, раб?.. Хотя какая сейчас разница. Вскрикнула васильковая, испуганная слишком резким движением, прошелестели — уже за спиной — шаги черной фэйри. Мак-Броди вытащил из кармана фонарик — проверить зрачки. — Свет, — коротко попросил он, склоняясь к лицу пострадавшего. Тот дышал, медленно, но дышал, и грудная клетка двигалась равномерно. — Нормальный. Щелкнул выключатель. В темноте Мак-Броди видел лучше, чем обычные люди, но всё-таки хуже, чем фэйри а здесь полумрак был какой-то неестественный, словно специально созданный для маскировки нежелательных подробностей. На безликом дизайнерском диванчике лежал парень лет восемнадцати на вид, самый обычный и в самой обычной одежде — сейчас так одеваются все подростки, если только они не бунтуют совсем уж искренне. Из выдающегося были закрытые глаза, обведенные даже не синими, а черными кругами, почти белое лицо и ледяные, как выяснилось, руки. Ни переломов, ни вывихов, ни каких-то других травм — по крайней мере, на первый взгляд. Никаких видимых причин для того, чтобы валяться вот так, не реагируя ни на свет, ни на голоса совсем рядом, ни на деликатную тряску. — Что же, — Мак-Броди выпрямился, ощущая злость и какое-то подобие растерянности. Явной причины для такой каталепсии не было, а значит, оставались только чары. Проклятые чары фэйри, которых он почему-то не мог почуять, — Благой Двор позвал меня, чтобы я помог вам добить этого человека? Или спрятать труп? — Труп мы бы спрятали и сами, — отозвалась васильковая фэйри. — Этот человек нужен нам живым и в своем рассудке, потому мы и позвали тебя. — Лучше бы врача вызвали, — буркнул Мак-Броди. Поглядел на обеих фэйри, замерших перед ним. Проклятье, еще немного, и спросят «доктор, ну что там?», как в плохих сериалах. — Мы звали охотника, — черная сжала и без того узкие губы в линию. — Того, кто равно связан с обоими мирами и за плату сможет вернуть заблудившегося домой. Но не знали, что на зов откликнется самозванец. От всей ее взволнованности и вынужденного радушия, вернее, равнодушия не осталось и следа. Красивое лицо с резкими чертами стало почти отталкивающим; холодный огонь проявился тонким голубым кольцом вокруг зрачков. Чем она его сейчас ударит, когтями?.. Мак-Броди снова взглянул на диванчик. Задумчиво постучал пальцами по по светлой спинке. Совсем уж заколдованным парень не выглядел. У него наверняка оставалась в городе семья, работа или учеба, друзья, девушка. Кузен, одолживший ему двадцатку в прошлом месяце и не теряющий надежды ее вернуть. Если он не вернется, через пару недель поднимется шум. Рано или поздно выплывает на свет «Багряный лист», или благодаря внештатным сотрудникам здешней полиции, или из-за неуемного энтузиазма волонтеров. Что они здесь найдут? Развалины, сухие побеги плюща внутри дома… И обглоданный временем скелет? Будет шумиха, и хорошо еще, если не война. Война с фэйри в преддверии Самайна — это далеко не лучшая идея. Он еще раз оглядел парня. Потом посмотрел по сторонам, но не увидел ничего криминального: кресла, столики, полупустой стеллаж с книгами, но и только. Ни диких зверей, ни незнакомых цветов, ни волшебных камней. Что-то здесь не сходилось. — Осторожнее, — коротко попросила васильковая. Мак-Броди опустил глаза и наконец-то начал понимать происходящее хотя бы на десятую долю. На ковре лежала флейта. Самая обычная — или необычная, кто их знает. Знатоком музыкальных инструментов Мак-Броди никогда себя не считал. Но если была флейта, значит, кто-то на ней играл, и вряд ли это были фэйри. Задачка на полминуты размышлений, если, конечно, знать все вводные данные сразу, а не обнаруживать их случайно, едва не раздавив. Человеческий гость, флейта, сборище фэйри Благого Двора. Ну конечно. Разумеется. — Не смейте бегать в Картерхолл, — пробормотал Мак-Броди себе под нос и от души выругался. И только теперь понял, что еще его беспокоило с самой первой минуты в этой комнате. Запах. Тонкий, еле ощутимый запах цветочной пыльцы, уже почти выветрившийся. Мак-Броди приходилось видеть людей под действием этой дряни: и тех, кто только попробовал пару раз, и уже от нее зависимых. Будь здесь концентрация повыше, обычному человеку хватило бы пары минут, чтобы начать искренне веселиться, позабыв при этом свое имя. Охотники часто оказывались более устойчивыми, привыкнув дышать воздухом холмов. Что тут творилось до того, как комнату проветрили, и какую дозу получил вырубившийся флейтист, Мак-Броди боялся даже предполагать. И почему вообще ему решили дать эту пыльцу — тоже. Играть для фэйри, судя по всему, парень не отказывался, даже если не знал, что они фэйри, — а он, скорее всего, не знал. Оскорблял их маленький праздник слишком печальным лицом? И какой у них праздник сегодня, именины черной ивы за третьим болотом?.. — С кем я могу здесь говорить? — не «из вас». Просто — с кем. Кто тут самый старший, самый умный и тем не менее допускающий такие очаровательные проколы. Васильковая и чёрная переглянулись. На то ли лицах, то ли масках одновременно читались и все то же облегчение, и страх, и… — Со мной. Стена, прежде скрытая тенями, ненадолго осветилась и будто бы раздвинулась в стороны. Мак-Броди показалось: потянуло холодным ветром с запахом полыни и мёда, плеснули по стенам болотные огоньки, скользнули чьи-то насмешливые лица и мордочки… Неземная свита прибыла первой. И через все это на дорогой современный ковёр вышагнула фэйри, высокая, горделивая, в наряде из шелка цвета изумруда. Её волосы, уложенные короной вокруг головы и переплетенные то ли травой, то ли серебряными цепочками, источали слабое сияние; её безупречно ровная кожа отливала зеленым, а пальцы, полускрытые широкими рукавами, заканчивались чуть изогнутыми когтями. Это была настоящая фэйри Благого двора, древняя, как сама земля под её ногами, милостивая, как ливень в засуху, и опасная, как предваряющая его гроза. Мак-Броди, проколебавшись не больше двух секунд, почтительно склонил голову. Молчание затягивалось. — Ты вырос, лисёнок, — промолвила наконец фэйри. Голос, глубокий и звучный, одновременно всеобъемлющий и растекающийся по сотне других звуков, вплетающийся в них, хранил отголоски вечного леса. — Вырос и набрался сил, хоть я и не могу понять, откуда они взялись. Говори: что случилось с Певцом Королевы? Значит, все же Певец. Можно было погладить себя по голове за догадливость, но как-то не тянуло. Она уже называет его Певцом Королевы, почти с ужасом подумал Мак-Броди. Этого мальчишку, который по чьей-то прихоти надышался пыльцы; который, может, и искал бы в волшебной стране фей помощи и спасения, но ему даже не рассказали толком, что эта страна существует и что она на самом деле опасна. Его, которого просто притащили сюда и накачали фейскими наркотиками. Нет, фэйри почти никогда не заботились о людях, даже о своих любимых и их детях; но Певец перестаёт быть человеком, чтобы стать равновесием. Так было всегда. Так должно было оставаться, если бы кто-то слишком самонадеянный не принялся врать и распространять наркотики. А еще эта история тянула на полноценный киднэппинг, но надеяться на поддержку парней с автоматами не приходилось. Сам, все сам, раз уж решил так глупо подставиться и влезть в чужую игру. — Передоз, — холодно ответил он. — Я допускаю, что вы не первый раз используете вашу пыльцу на людях, но с этим парнем вы просчитались. Да и без пыльцы… Поверьте, я хорошо помню старые истории и знаю, как должны делаться такие дела. Певец Королевы. Как вы лгали ему? Что придумывали? Назывались обществом любителей классической музыки? Он отдавал вам все, что у него было, есть и будет — свою музыку; вы, похоже, не пожелали даже объяснить ему, для чего это делается. Неужто на острове есть кто-то другой, годный не только на то, чтобы ночь напролет играть на очередном празднике? Или вы нашли способ приставить к своему Двору тень, которой он уже становится? Почему вы пытались его убить — по незнанию?.. Фэйри подняла руку. Шелк соскользнул с зеленоватого запястья, зашуршал и уже на полу собрался складками под руками и копытцами. — В чем ты обвиняешь Благой Двор, человек?.. Человек я вам, значит, — Мак-Броди с трудом сдержал нервный смешок. Сначала назвала лисенком — и не надо быть мудрецом, чтоб догадаться, какой Лис тут имелся в виду, — а теперь честит человеком… Самое интересное, что в обоих случаях она была совершенно права. — Я не обвиняю Благой Двор. Я лишь спрашиваю, почему, желая сделать этого человека своим Певцом, вы не открываете ему правды, но при этом даете пыльцу. — К правде он был не готов. — А к пыльце, от которой его теперь придется откачивать? — Что надо сделать, чтобы спасти его? — быстро спросила васильковая. Она открыла рот впервые с начала этого разговора; Мак-Броди догадывался, почему. Младшим не пристало вмешиваться в беседу старшего с кем бы то ни было, но раз уж этот старший донельзя… стар и консервативен, придется рискнуть. Фэйри, однако, взглянула не на васильковую, а на Мак-Броди, остро и внимательно. — Пока — увезти его отсюда подальше. К людям. Здесь слишком много вашего воздуха и слишком близко граница. Там ему станет легче. Скорее всего, обойдется без больницы. Только он ничего не забудет, и при следующей встрече вам придется все ему рассказать. Без утайки. Ему самому Алан рассказал все лет в двенадцать. И, конечно, когда Мак-Броди решил, что «нельзя» — это такой синоним для «можешь попробовать», объяснял еще и еще, утаскивал от границы и во второй раз, и в десятый. Но Алан, рассудительный и притом головокружительно смелый, был способен прогуляться до ада и убедить самого дьявола зайти на чашечку чаю. Особенно тогда. — Ты возьмешься за это? — снова васильковая. Чёрная фэйри всё молчала, не сводя взгляда с носков своих туфель; её ресницы подрагивали, и Мак-Броди казалось, что он видит, как мелькают крылья птиц в тоскливом предсамайновском небе. — Отвезти его домой? — Мак-Броди покачал головой. — Знать бы, куда именно, а попробовать всегда можно. — Отвезти его домой, — холодно подтвердила старшая. — Проследить, чтобы после пробуждения он не причинил себе зла. И уговорить его появиться здесь в следующий раз. Как же. Нашли себе мальчика на побегушках. — С последним справляйтесь сами. Я никого на изнанку мира ещё не загонял и загонять не собираюсь. И будь, в общем-то, что будет. За ним и так уже охотился Неблагой Двор, причем без срока давности и шанса на прощение, и ссора с Благим не стала бы чем-то новым. Такие, как Мак-Броди, работают не на фэйри и не на людей — они просто восстанавливают равновесие. Стыдно не знать об этом, дамы. К тому же если парень откажется дальше играть вам… Он будет жить скучно и трудно, безо всяких плясок на холмах и плащей из лунного света, но это будет его жизнь, им самим выбранная. И он никогда не узнает, как раз в семь лет приходят к вам за жатвой, как скрещиваются мечи фэйри двух Дворов, как алая река захлестывает берега, а между курганами раздаётся треск старых костей и плач. Та Сторона — не игрушка и не увеселительный парк. Она никого не берет просто так и никого не отпускает, даже выпустив. Если эта фэйри сейчас не согласится… — Будь по-твоему, лисёнок, — снова шелест и переливы, будто невозмутимую лесную реку что-то всколыхнуло. Ни намека на недавнюю вспышку. — Будь по-твоему. Стукнули каблуки — черноволосая фэйри порывисто приблизилась к старшей и, чуть помедлив, что-то шепнула ей. На долю секунды Мак-Броди позволил себе поверить в то, что сейчас правильное, нездешне красивое лицо действительно исказится недовольством, гневом, да любым чувством… Но нет, Благой Двор почти никогда не угрожает и не пугает, он сразу бьёт насмерть. А гостя все равно нельзя убивать, тем более когда тебе сказали, что приглашен он был по всем правилам и что за помощь его надо отблагодарить, чтобы самим не остаться в должниках. Интересно, накажут ли этих девчонок за самоуправство, а если да, то насколько скверно это для них обернется. Когда старшая фэйри снова заговорила, ее глаза были совершенно спокойными и холодными. Изумруд, тихая сонная река… В таких любят селиться кэльпи, страшные водяные кони, не знающие пощады. — Ты человек, и ты стоишь на страже равновесия. Такая преданность сама по себе заслуживает похвалы, но ты ведь оказал… окажешь услугу нам всем. Можешь просить любую награду: ты получишь все, что сейчас пожелаешь. Всерьез ли она надеялась, что Мак-Броди попадает в эту ловушку, старую, как мир, или расставила её просто по привычке? Все, что сейчас пожелаешь. Чертовски заманчиво… и лживо. Дивный Народ не может не играть и не лгать — это их природа. Сказки о том, как игравшим всю ночь музыкантам заплатили золотыми листьями, а еще о том, как пообещавший отдать неведомо что король потерял своего ребёнка, — эти сказки возникли не на пустом месте. Когда общаешься с фэйри, надо быть дотошнее юриста и осторожнее сапера: никогда не знаешь, что и где рванет, какую обманку они тебе закинут, чем околдуют. Да, пожалуй, только юристы и могут с ними говорить на одном языке: мелкий шрифт, напечатанный между строчек — вот на что похожи слова фэйри для современного человека. Мак-Броди позволил себе улыбнуться. Не усмехнуться презрительно или там торжествующе, а просто приподнять уголки губ: понимаю. Работа такая. У меня тоже работа, не сердитесь, леди. — Я желаю сохранить за собой право на одно желание, выполнить которое будет в силах Благого Двора. Хватит ли этих сил — решаю я. И срока давности у этого желания не будет. Васильковая фэйри еле слышно фыркнула и удостоилась поистине замораживающего взгляда. Даже воздух немного похолодел. — Будь по-твоему, человек. Если бы им не жаль было тратить на меня спецэффекты, подумал Мак-Броди, можно было бы насладиться ударом грома, или порывом ветра, выбивающим оконные стёкла, или чем-то подобным. Но мы все слишком хорошо знаем, что я на такое не падок с самого, дьявол бы их всех побрал, детства. Да и ладно. Договор был заключен и, можно сказать, подписан. Оставалось решить некоторые технические задачи — например, как усадить бесчувственного человека на байк и довезти в целости и сохранности до города. Что говорить полиции, если его вдруг остановят, и кому сообщать об этом в первую очередь. И какого хрена он должен тащить этого Певца к себе, потому что из того сейчас не добудешь ни имя, ни адрес. Додумать ему не пришлось. Старейшая фэйри опять заговорила, еле слышно звякнув цепочками в прическе: — Чтобы наше задание не слишком обременило тебя, мы дадим тебе помощника, а Певцу — провожатого. Мысленно выругаться ему не пришлось тоже. Тени в углу истончились, раздались на долю мгновения в стороны, и из недавней темноты к центру комнаты прошла высокая худая женщина. Совершенно обычная на фоне трёх остальных: светловолосая, коротко стриженая, в вязаном свитере и потертых джинсах, в высоких военных ботинках, неуместных среди дорогого модного интерьера, как и камуфляжная куртка самого Мак-Броди. Словом, можно было радоваться, что и в фейском пристанище отыскалась наконец родственная душа. Мак-Броди смотрел в пустые глаза цвета весеннего льда и радовался, что ему не обязательно говорить что-то вслух. Немая сцена в традициях лучших зарубежных и отечественных драматургов длилась и длилась. Это был ещё не конец, но уже туше, ход, на который нечем ответить. Ещё не смерть, но уже — её дыхание. Васильковая фэйри глядела на них двоих со смесью брезгливости, жалости и безграничного ужаса. Черная — так, будто ей хотелось поскорее сбежать как можно дальше. Старшая — с предвкушением. — Машина во дворе — твоя? — ответа не было, и Мак-Броди, мысленно чередуя молитвы с проклятиями, добавил: — Повезешь его за мной, мне на мотоцикле не слишком удобно было бы. Это в город. Вот теперь она кивнула, медленно, примороженно. То ли вспоминала, как это делается, не видя в движении особого смысла, то ли ей было больно. Ну, благие и добрые, чтоб вас… Дальше — у менее подготовленного или догадливого человека отвисла бы челюсть, Мак-Броди, к счастью, подозревал, что должно случиться, — худая женщина с мальчишеской стрижкой подошла к дивану и без видимых усилий подняла Певца на руки. Парень никак не отреагировал — и то хорошо. — Флейту лучше возьми сам, — тихо, с той же смесью страха и жалости подсказала васильковая. — Нам к ней прикасаться не стоит. А ему только сломать не хватало, ага. Играл бы он хоть на вистле… академист. Стриженая женщина уже подошла к двери. — Не прощаюсь, — коротко сказал Мак-Броди. Повернулся четко, почти по-военному — и вышел, сжимая холодный металл дорожки через все границы. Надо было идти. Из этой комнаты, из дома… Подальше, мимо современных картин и дизайнерских интерьеров, мимо светильников, фонариков и цветов в горшочках. От мерзости, захлестывающей горло, от двойных предательств и топкой трясины. Джип уже глухо урчал, подрагивая всем корпусом; ворота «Багряного листа» уже открывались. Мак-Броди осторожно положил флейту в рюкзак — должна выжить и не повредиться, хотя кто знает, насколько она хрупкая? — и завел байк. Не встречаться бы с вами всю жизнь. Дивный Народ, надо же. Волшебная раса. Вы научили людей петь песни и нанизывать хрустальные бусинки слов на одну нить? Но вы же принесли оружие, и яды, и ложь, без которой сами существовать не в силах. А песни — может, давным-давно кто-то заметил, что они, как и смех, и свист, и хлопанье в ладоши, отгоняют вас от домашних очагов, не оставляя шанса поживиться? Слова — люди научились сражаться с вами вашим же оружием… Мак-Броди осознавал, что его трясет, и только крепче сжимал руль быстро окоченевшими пальцами. Вокруг было серо, и черно, и холодно, впереди лежал город, где ему придётся какое-то время жить и драться за жизнь; сзади легко проглатывал повороты джип, за рулем которого сидела странная страшная женщина, а на заднем сиденье лежал пока-не-совсем-Певец Благого Двора. Ничего необычного. Жизнь такая, работа такая. Когда он видел Шип в первый — и, как долго думал, в последний — раз, на ней была серебристая льняная рубашка и сразу поверх — такого же цвета кольчуга. Когда он видел её в последний раз, она смеялась, легко, как птицу, удерживая страшный клинок в полторы руки, на вид слишком тяжелый для женщины. Даже потом, сидя на земле и зажимая разрубленное бедро — оно было важнее плеча, — смеялась без голоса, одними губами, то и дело принимаясь просто скалиться. Тогда её длинные, ниже пояса, волосы были прорезаны семью косами, а каждая из них — перевита от половины шипастым побегом, на конце которого покачивался нежный цветок. Прозвище «Шип», данное наполовину за эту прическу, наполовину за легкость нрава, она сама недолюбливала, но не называть же каждому встречному своё истинное имя?.. …Зарвавшихся щенков надо учить. Но не самому же Королю этим заниматься… По счастью, в осеннюю полночь никто из соседей не курил в окно и не выгуливал собаку. Мак-Броди остановил байк поближе к дому, прикинув, что для джипа на узкой улочке места должно было хватить, но впритык. Снова подхватил чужой рюкзак и пошел показывать дорогу. Собственная — вернее, конечно же, Алана — квартира в искусственном свете выглядела не слишком прилично. Меньшей комнатой еще можно было пользоваться, в большой были сложены до потолка вещи. Мак-Броди прошел в маленькую, щелкнул выключателем. — Положи его на диван, что ли, — сказал он Шип, не особенно надеясь на хоть какой-то отклик. — Сама слишком близко не подходи, мало ли, ты тоже фэйри… Я вернусь через пару часов. Учти, моего здесь почти ничего нет, портить вещи без толку, а если попробуешь что-то поджечь или затопить, навредишь в первую очередь ему. Он разыскал на кухне пару целых кружек. Принес в комнату одну из них вместе с чайником. На этом долг гостеприимства можно было считать выполненным: парень по-прежнему не приходил в себя, хотя дышал ровно, а фэйри могли долго обходиться без еды. К тому же предложи он Шип свой хлеб, она наверняка сочла бы это издевкой. На улице Мак-Броди выкурил еще одну сигарету, прислонившись к байку и глядя вверх, на еле светящееся окно. Что он вообще творит? Если этот Певец, будь он неладен, очнется в чужой квартире, он будет иметь полное право заявить в полицию, и виноватым выйдет Мак-Броди, потому что Шип наверняка исчезнет. Даже если парня будут проверять на алкоголь и наркотики, пыльца все равно не входит в стандартный список, а главного подозреваемого никто не будет слушать… Это если Мак-Броди застанет квартиру и дом на месте, когда вернется. Не надо было ему вовсе ехать в «Багряный лист». Информация? Плата? Ха. Ничего он там не получил, кроме проблем на свою и без того не слишком здоровую голову. Засветился перед фэйри, нахамил, впутался в их дела… Прекрасно. Ему бы хорошо разобраться со своими бедами, а не подчищать чужие. Уезжать сейчас было опасно. Уехать очень, очень хотелось: свалить куда-нибудь, желательно вообще на материк, чтобы избавиться от необходимости видеть Шип и говорить ей что-то. Она могла победить его хоть чарами, хоть на мечах, хоть врукопашную, — тот, кто считает, что с женщинами драться нельзя, просто никогда не сталкивался с фэйри. Вместо всего этого она смотрела в пол, не говорила ни слова и двигалась так, будто ей переломали и потом срастили все кости. Неблагой Двор не прощает ошибок. Шип проиграла один-единственный раз, просто потому, что это должно было случиться. И проиграла ему, человеческому мальчишке, который приперся требовать у Короля каких-то ответов, считая, что имеет на это право. Этого хватило, чтобы ее передали Благому Двору в качестве безгласной прислужницы. Не казнили, и то хорошо, — хотя у фэйри, наверное, нет понятия казни. Но… проклятье, почему он должен был столкнуться именно с ней? Ладно. Мак-Броди поискал, куда бы пристроить окурок, и в конце концов заметил урну на углу. Надо было ехать по следующему вызову. Украденный ребенок — сюжет до смешного классический; но пока он здесь сидит и страдает, могут затереться какие-то важные детали, следы. В конце концов, может припереться полиция со своим официальным экспертом. Лучше бы он сразу отправился к Терезе, честное слово. Больше пользы для общества, меньше вреда для него самого. Форт-парк, семьдесят. Впрочем, даже не назови ему Тереза Локсли номер дома, он бы не ошибся: путь указывали полупрозрачные белые шторы, вылетевшие из окна второго этажа и теперь развевавшиеся под порывами предгрозового ветра, как паруса «Летучего Голландца». От них почти ощутимо веяло тревогой, замешанной на остатках недавнего счастья и благополучия. Зачем фэйри похищают человеческих детей? Кто знает. Свои у них и в самом деле рождаются редко, но не реже, чем погибает кто-то из более старших. Это обычно, если нет войны, но воевали ли в обозримом прошлом с кем-нибудь сиды Шотландии, Мак-Броди так и не смог вспомнить. Как бы то ни было, дети иногда пропадали; ещё более иногда их возвращали сами фэйри или такие вот наемники, но в любом случае родителям было обеспечено от нескольких дней до нескольких лет безумной грызущей тревоги. Легко ли поверить в такую бессмыслицу, а когда уже поверил — смириться с тем, что твой ребёнок в руках существ, очень приблизительно знакомых с понятием «логика»? Тереза Локсли оказалась невысокой, очень хрупкой женщиной с короткими светлыми волосами. На треугольном личике выделялись огромные заплаканные глаза, обведенные кругами размазанной косметики; руки мелко подрагивали. На воздвигшегося перед ней двухметрового парня с, как Мак-Броди подозревал, не слишком добрым выражением лица, она посмотрела почти обреченно, но без страха. — Это вы, да? — голос у нее не дрожал, но говорило это не о хорошей выдержке, а, скорее, до масштабах предыдущей истерики. Мак-Броди знал такой тип людей: если им придется показать, как им плохо, больно и так далее, они сделают это с максимально возможным достоинством. — Да, я. Вы мне звонили. — Проходите… — Тереза махнула рукой куда-то в сторону полутемного коридора. — Не разувайтесь, смысла уже нет. И напомните, как вас зовут, я уже забыла имя… — Уильям Мак-Броди. Можно просто Уильям, можно просто Мак-Броди. Лишь бы не Билли. Несмотря на то, что та часть квартиры, которая была освещена (полутемные дома явно хотели стать бичом сегодняшнего дня, и им это с успехом удавалось), больше напоминала приют хронического холостяка, а не взрослой женщины с двумя детьми, разрешение не разуваться было актом невиданного человеколюбия. Или, что более вероятно, остаток ночи Тереза предпочитала отмывать светлый пол от разводов грязи, а не захлебываться собственными мыслями. В детской было холодно, пахло уличной пылью и раннеосенним ветром. А еще — Мак-Броди остановился, жестом запретив Терезе переступать порог, — а еще подгнившей листвой, черными зимними веточками, только что освобожденными от покрывающего их льда и — частично — коры; болотом, старыми костями и железом. И горьким прозрачным дымом. Так не бывало почти никогда, а если и бывало, заканчивалось очень скверно. Воздух на миг загустел, отказываясь проходить в легкие, но стоило коснуться подвески-клевера — образумился. Да, какое-то время назад здесь действительно побывали фэйри Неблагого Двора. Причем — после выдоха во рту остался привкус крови и серебра — двое. И им нужен был только ребенок, убивать они не собирались. Для этого и потребовался второй: присмотреть, чтобы никаких нежелательных или слишком ранних гостей… Наверняка уже возвращавшаяся домой Тереза наткнулась на недружелюбную собаку или позднего прохожего сомнительной степени трезвости. Или с ней произошла какая-то другая подобная неприятность. Фэйри уже вряд ли смогут повернуть ход истории, но на одного человека им сил хватит. Потом эта парочка исчезла, — запахи размывались, это был всего лишь след, не подкрепляемый теперь ничем, — даже не оставив после себя своего подменыша. Они спешили, они очень спешили… Мак-Броди прошёл к окну, зачем-то стараясь ступать как можно громче и тверже; выглянул, запутался взглядом в белой летящей ткани, но различил пятно луны, подгрызенной с одного бока тучами. Они спешили. Тот, кто отдал им приказ, не любит ждать, ох как не любит, и они делали своё дело, не задавая вопросов, не сомневаясь, не испытывая жалости или сочувствия, которых все равно были лишены с самого появления на свет. Более того: если бы ворожба фэйри, не привыкшего, кстати, размениваться на такие мелочи, не помогла и мать вернулась слишком рано, они все же прикончили бы её и вообще любого переступившего порог. Поэтому они — женщина с зелёной кожей и болотной травой вместо сухожилий, чье пение напоминало бульканье трясины, и высокий воин в плаще из темноты — и не стали зачищать след: все равно с Неблагим Двором не каждый рискнет связаться… Эта мысль ощущалась сильнее прочих, висела в воздухе, вкручиваясь в виски. Не каждый рискнет. Каждый-не-рискнет. Здесь дело в разы серьезнее и опаснее, чем отобрать у дам Благого Двора очередного кандидата в пажи, музыканты, да просто в фэйри; здесь надо рисковать не только жизнью, но и смертью, и посмертием. Тереза тихо кашлянула. — Вы… знаете, что с Диком? — Пожалуй, знаю, — закрыв окно, Мак-Броди повернулся наконец к детской кроватке. Неблагие никого не боятся, потому что боятся их. Причем вполне обоснованно. Проклятье… — Подойдите, пожалуйста. Возиться с солью, железом, серебром и прочей рябиной не было ни сил, ни желания, поэтому Мак-Броди прибег к самому топорному способу из всех существующих: смиренно склонил голову и перекрестил мирно спящего ребенка, размашисто, три раза. Тереза непонимающе приоткрыла губы, готовясь что-то сказать; не успела. Человеческий облик — к слову говоря, Дик Локсли был крайне милым малышом даже на взгляд постороннего, к тому же на дух не переносившего маленьких детей, — начал оплывать, как свеча. Исчезали пижамные штанишки и полосатая майка, отброшенное в угол одеяло съеживалось, разглаживались светлые волосы, удивленный угол бровей, вздернутый нос… Минута, две — и на месте трехлетнего мальчишки лежало большое подгнившее полено, небрежно завернутое в кусок чего-то серого и равного. Миссис Локсли отстранилась и только потом закричала. Успокоить её удалось только с помощью двух стаканов холодной воды и долгих уговоров. Кухня у Локсли была средоточием хаоса; чтобы усадить Терезу хоть куда-нибудь, потребовалось скинуть со стула пачку журналов и плотно исписанных бумаг. Скинуть, кстати, на безнадёжно захламленный диванчик. К счастью, истерики в Терезе хватило ровно на двадцать минут; по прошествии этого времени она выпрямилась, судорожно всхлипнула и уже сама налила себе минералки, отыскав бутылку где-то под столом. Тереза внушала жалость, но жалость, смешанную с уважением. Видно было, что судьба била эту женщину не десять и даже не сто раз, но смирилась с тем, что она все равно выживет, и теперь только иногда наносила тонизирующий пинок: не расслабляйся. Не забывай. Край чашки обреченно позванивал, когда Тереза стукалась об него зубами. Мак-Броди смотрел, как тусклый свет путается в волосах женщины, и боролся с желанием курить. Наконец миссис Локсли сама выудила из бардака на столе пачку сигарет и щелкнула массивной зажигалкой. — Что теперь делать? И, — Тереза передернула лопатками, — что там было за… за… Как вы это провернули? — Это не обман и не дурная шутка. Это, — вот что надо отвечать, когда тебя спросят, почему земля круглая? — так сказать, другая сторона жизни. Вы в детстве читали сказки? — Разумеется. Да у меня своих… двое, я наизусть… — Тереза осеклась. — Вы хотите сказать, что Дика украли эльфы? — Фэйри. Лучше называть их так. К тому же вы сами подозревали что-то такое, разве нет? Вы ведь позвонили мне, а не врачу и не в полицию. — Здорово, — пробормотала женщина и закашлялась. — Если бы я не видела вот этого всего своими глазами, я бы вызвала бригаду из психушки… Будем лежать в соседних палатах и перестукиваться через стенку. Почему я вам верю, а? Сама не знаю, почему я позвонила вам? Почему оно… исчезло, когда вы его перекрестили? — Это самый простой способ, — первые два вопроса Мак-Броди оставил без ответа, не желая вдаваться в схоластические споры. — Правда, действует не всегда, а только в случае истинной веры. — Вы так верили, что ли? — Нет. Вы. Вы хотели увидеть правду. Этого оказалось более чем достаточно. Глубоко затянувшись, Тереза выпустила в потолок струйку дыма. — Ты сможешь его вернуть? — на «ты» она перешла без расшаркиваний и предупреждений, но Мак-Броди и не подумал обидеться. Локсли держалась хорошо, а по сравнению с другими — и вовсе молодцом. — У меня с деньгами не очень, но есть гарнитур старинный, он дорогой… Да я что угодно сделаю, только верни Дика, ты же можешь!.. — Если бы, — он снова заговорил резко, и Тереза испуганно вздрогнула, — на моем месте оказался тот, кто забрал ребенка, или его, так сказать, соратник, он воспользовался бы этим предложением с радостью. Но сына вы бы все равно не увидели никогда. Как и этого мира. Не бросайтесь словами, миссис Локсли, а лучше внимательно перечитайте сказки и, на всякий случай, Библию. Вернуть ребёнка сам я не смогу, но сейчас позвоню тому, кто этим занимается. Об оплате договоритесь уже с ним. Берет он, кстати, недорого. Оставив Терезу приходить в себя — или, наоборот, окончательно из себя выходить, — он, прислонившись к холодному стеклу лбом наполовину для равновесия, наполовину для обретения баланса с кипящими мыслями, уставился в экран мобильного. Несколько сотен номеров, подписанных то обычной латиницей, то мозгодробительной смесью букв и цифр, то оставленных совсем без опознавательного знака… Интересно, сколько из этих людей мертвы, а сколько считают мертвым его самого? Он приехал в город только вчера, но объявиться старым знакомым Алана пока не успел. Почему-то не тянуло. И обращаться за помощью сейчас тоже не хотелось. Но как, в конце концов, он пойдет искать кого-то у фэйри, если у него дома сейчас кипят два чайника под плотными крышечками? Хлопнула входная дверь. Тереза ахнула, подскочила и выбежала в коридор, на ходу пытаясь затушить сигарету. Прислушавшись, Мак-Броди различил два голоса; второй тоже был женский, молодой, чуть резковатый. Кажется, у новопришедшей сразу же завязалась с Терезой ссора, но — обычная бытовая. Телефон взорвался серией шорохов, а вслед за ними в динамик пробились и слова. — Ты что, ещё жив? — Как видишь, — Мак-Броди хмыкнул. Есть люди, которые не меняются, что бы вокруг них ни происходило. Жаль только, что не всегда это признак стабильности и благополучия. — А раз жив и сумел мне дозвониться, значит, ты не в плену и тебя не ослепили? — Кажется, нет. — Тогда какого дьявола ты мне звонишь в час ночи!.. Диалог в коридоре продолжался и, кажется, обретал градус драматизма, достойный шекспировских трагедий. Слушать и там, и тут было затруднительно, пусть и необходимо, и Мак-Броди сосредоточился на телефонном собеседнике. — Звоню, чтобы предложить работу. Сам я взяться не могу, откажусь в твою пользу. — Уилл, ты темнишь, как схваченный за крылышко английский пикси. Раз позвонил мне, значит, и работа по моему профилю? Украденный ребёнок? — Вроде того. Голос Терезы, доносившийся чуть приглушенно, снова зазвенел опасными историческими нитками. Вот почему нельзя работать с Той Стороной так, чтобы не работать при этом с людьми?.. — Тогда почему сам не возьмешься? — Ребенка похитил не Благой Двор. Пауза. В оконное стекло ударилась первая дождевая капля, помедлила немного, а потом с решительностью самоубийцы заскользила вниз. — Кто тогда? — Филологи объявили день сомнительных каламбуров? Не-бла-гой. — Ну хорошо, — после непродолжительного молчания определился динамик. — Мне перезвонить позже? — Пожалуй, да, — Мак-Броди прислушался. Тихо. Кого там принесло, что Тереза до сих пор не вернулась… — И спасибо. — Да не за что, — его собеседник коротко хмыкнул. — Разберусь с этим делом — заскакивай. Хочется, знаешь ли, взглянуть на живую легенду. — Фэйри тоже хочется. Скоро в очередь выстроятся. — Ну тогда так: на члена семьи, с которой я дружил и дружбу. Договорились? — Договорились. Телефон коротко запищал. Потомственный охотник на фэйри Дональд Макэхерн, будучи суеверным человеком, не любил долгих прощаний. Суеверным ровно настолько, насколько это уместно для имеющего дело со всякой чертовщиной, без перехода в мелкие страхи и ритуальчики. Как ни странно, эта особенность ему даже помогала. Друг семьи, надо же… Но ведь действительно — друг. Алан оставил хорошие знакомства и хорошую школу, и не его вина, что Мак-Броди не умеет этим распоряжаться сам. Отражения в оконном стекле метнулись, поплыли и собрались наконец в нечто напоминающее две человеческие фигуры. Рядом с Терезой стояла молодая девушка, по возрасту вполне годившаяся той в дочери. Высокая, худая, в больших очках. Судя по лицам обеих, только что они обсуждали, допустимо ли вызывать на дом всяких шарлатанов, когда разумнее было бы вызвать полицию. Мак-Броди был уже по горло сыт спорами и обсуждениями. Выцепив из беспорядка на столе ручку и обрывок чистого листка, он быстро написал номер. — Держите. Можете звонить прямо сейчас, я предупредил. Удачи, миссис Локсли. Простите, что не берусь за ваше дело сам, но Макэхерн специалист гораздо более высокого класса. До свидания. Последним, что он слышал, выходя из квартиры, был голос Терезы Локсли: — Боже, Анна, только не начинай снова! *** Против всех ожиданий, дом стоял на месте, и из окна маленькой комнаты по-прежнему лился неяркий, рассеянный свет. Дверь в квартиру все так же была заперта, из-за нее не доносилось ни звука. Все указывало на то, что за время его отсутствия ничего страшного не случилось. Мак-Броди провернул ключ в замке, толкнул дверь коленом, как привык, и сразу же отшатнулся назад, на лестничную площадку, выхватывая револьвер. Дверь должна была открыться под прямым углом и только тогда замереть, встретив на своем пути обувницу. Вместо этого она сразу ударилась во что-то мягкое и остановилась. Шип поднялась на ноги и встала перед ним, лицом к лицу. Мак-Броди молча сглотнул, спрятал револьвер под куртку. Жестом велел фэйри пройти вглубь квартиры. Ну конечно. Он сказал ей не подходить слишком близко к Певцу, чтобы тот побыстрее пришел в себя. Но фэйри почти не понимают полутонов, — разумеется, когда не собираются на этом играть, — и все время она просидела на коврике у входной двери, ожидая хозяина дома. Сколько его не было, полтора часа или два? Или больше? У Мак-Броди снова возникло ощущение, что он стал соучастником чего-то очень мерзкого и неправильного. Певец лежал там же, где и раньше, и в той же самой позе: на спине, чуть повернув голову набок. Воды в чайнике на вид поубавилось. Шип, в ее нынешнем замороженном состоянии, вряд ли стала бы пить сама; значит, напоила парня. Уже хорошо. Будить его насильно Мак-Броди не стал, развернулся и прошел на кухню. Забирать с собой чайник он не собирался: здесь чаем явно было не обойтись. — Иди сюда, — Шип, замершая изваянием на свободном пятачке коридора, повернула к нему голову и только через несколько долгих секунд прошла следом. — Садись. Где Алан держит коньяк, Мак-Броди знал. Оставалось надеяться, что в шкафу отыщется полная или почти полная бутылка. Пить в одиночестве — это алкоголизм, а вот вдвоем с фэйри — допустимое безумие. Шип, перед которой он поставил наполненный на три четверти стакан, посмотрела сперва непонимающе, затем — по-прежнему безо всякого выражения. Правда, какая-то искра в глубине светлых ледяных глаз все же блеснула. — Знаешь, — Мак-Броди ногой выдвинул вторую табуретку и тоже сел, — я допускаю, что то, что я сейчас скажу, прозвучит как издевательство. Но ты была лучшим противником, которого только можно встретить. Она снова ничего не ответила. Мак-Броди засомневался даже, оставили ли ей речь: он не раз слышал о людях, которые, побывав у жителей холмов, утратили способность говорить. Правда, вместо этого они получали какой-нибудь дар: лечить, шить, ковать, играть на музыкальных инструментах в сотни раз лучше, чем прежде. Шип не выглядела ни одаренной сверх прежнего, ни особенно счастливой. Кто знает, может, Королева просто не захотела слушать ее голос? О чем хорошем могут рассказать воины Неблагого Двора, лишь о сражениях, гибели и диких тварях… Впрочем, онемевшая или нет, виски Шип выпила в два длинных глотка. Мак-Броди подумал, что такими темпами ему не грозит напиться: гостья прикончит все гораздо раньше. Но жадничать не стал, налил еще. Когда ему было лет семнадцать, они с Шип чуть не убили друг друга. Он остался живым и почти целым просто потому, что даже великому воину суждено однажды проиграть — так предсказала Шип какая-то полубезумная пророчица. Чтобы заявиться тогда к Королю Неблагого Двора и чего-то у него требовать, надо было быть последним дураком. Особо умным человеком Мак-Броди себя не считал, но и глупостей, равных этой, с тех пор больше не совершал. Он и вовсе не стал бы возвращаться в Шотландию, не пропади вдруг Алан со связи. Разыскать человека, ставшего ему все равно что отцом, — это не то же самое, что прийти хамить древнему, страшному, совершенно нечеловеческому существу. Это должно было быть проще. Проще пока ни черта не было, да что там — он приблизился к цели только на два шага. Проверил загородный дом, где ничего интересного не обнаружилось. Приехал сюда, чтобы наткнуться на пустую квартиру. А теперь вот сидел и пил виски с фэйри, а на диване за стенкой лежал отходящий от волшебной наркоты парень, которому выпала судьба играть для Королевы Благого Двора. Может, и не только играть, ха. Просто прекрасно. Шип услышала шаги раньше, чем он. Развернулась всем телом, встала. Певец, вышедший на кухню, напоминал студента после сдачи третьего экзамена подряд. Бледный чуть ли не до белизны, с покрасневшими глазами, обведенными чернотой, с растрепанными волосами. Но взгляд у него был вполне осмысленный, и шел он почти прямо. Шип бережно подхватила его под локоть, усадила на свое место. Это движение так контрастировало со всем остальным ее поведением, что Мак-Броди чуть не подавился виски. — Привет, — сказал он, отставляя стакан. Подумал, что наверняка выглядит для постороннего законченным алкоголиком. — Слушай, я понимаю, что все это выглядит очень подозрительно, но я тебя не похищал. Оклемаешься, и иди на все четыре стороны. Ну, лучше, конечно, домой. — Я знаю, — Певец тихо кашлянул. Удивленным или испуганным он не выглядел. — Ее ты бы точно не похитил. Шип уже безо всяких просьб и намеков сходила за чайником и кружкой, налила парню воды. Вот, значит, какой была ее нынешняя служба, — защищать Певца Королевы и чуть ли не приносить ему тапки. Бывало и похуже, бывало и гораздо достойнее. Парень так же негромко поблагодарил ее, отпил. Сцепил на кружке пальцы, огляделся по сторонам и в упор посмотрел на Мак-Броди. — Расскажете, что со мной случилось? Судя по полному отсутствию беспокойства, с фэйри он общался уже давно и некоторые особенности их гостеприимства уже успел понять. Мак-Броди нервно усмехнулся и взболтал в стакане остатки виски. — Расскажу, — пообещал он.