Глава 14. В которой глупцы получают по заслугам, а те, чье место выше звезд, кратковременное успокоение.

      На старом Донском кладбище всегда более чем спокойно, малолюдно. Нет ничего, практически, что могло бы отвлечь сосредоточенного на своей работе практика. Наверное именно поэтому Череватый приучил её тратить лишний час, чтобы добраться сюда, заставив отказаться от наиболее близкого и давно облюбованного Введенского, до которого от дома было буквально рукой подать. Тут же нога человека ступает редко, но когда это все-таки случается, то не приносит с собой шума, не оставляет после себя следов.       Как говорится, тишь да гладь, божья благодать — особенно смешно это звучало из уст чернокнижника, всегда таскающего с собой бутылку святой воды.       Зачем — хрен его знает, сколько бы она не спрашивала, всегда удостаивалась только многообещающей ухмылки.       Саша неспешно проходит среди могил по давно истоптанным дорожкам — асфальт закончился минут десять назад. Встречает по пути знакомые лица и даже позволяет себе в насмешливом жесте приветственно склонять перед памятники голову, когда по телу бежит лёгкая дрожь, а кожа начинает тихонько гореть от взглядов прорывающихся к ней фантомов, так отчаянно желающих быть услышеными. Но они остаются без ответа: сегодня она пришла сюда не с душами разговаривать или сил набираться перед предстоящим выездом на новое испытание.       Сегодня Саша пришла с желанием завязать чужой гнилой язык в морской узел, который после ни один врач ни за что в жизни не развяжет. Пришла, чтобы вершить правосудие и отомстить за свои пролитые горькие слезы.       Стоит только прокрутить в голове мысль о том, как же Левину будет плохо после её небольшой работки, как левую лопатку обжигает огнём, а по всему телу прокатывается предвкушающая дрожь. Это фотография ублюдка, валяющаяся в рюкзаке между старыми страницами одолженной у Череватого книги, оказывает такой эффект.       Боится, сукин сын, чует, что ему просто так пятничную выходку никто не оставит и пытается всеми силами шифроваться от чужих глаз, защиту на себя вешает.       Да только не поможет.       Зря она, что-ли, мучительно краснела под удивленным взглядом охранника в магазине, когда с утра пораньше припёрлась за водкой, едва только стукнуло восемь, а потом ещё и умудрилась свечки с травами выронить.       Так и хотелось начать оправдываться, что бутылка ей для работы нужна, что трава самая обычная, что не сектантка она и не наркоманка какая, но опухшее после бессонной ночи лицо говорило об обратном, так что Саша даже не стала пытаться. Все разрулилось само собой, когда охранник попросил её сфоткаться как раз в тот момент, когда водка было удачно спрятана, а краснота смущения чуть спала.       Фото получилось ужасным, но переделывать времени не было.       Удивительно, но факт — Череватый все ещё не был в курсе всего того, что произошло на последних съемках, в которых младшей Шепс довелось поучаствовать. И спасибо стоит за это сказать Ирине, которая пусть и измучалась дурными мыслями, а все-таки нашла в себе силы смолчать и дать подруге возможность побыть на едине с самой собой, чтобы разложить все по полочкам и вдохнуть полные лёгкие свежего воздуха.       А если не знал Влад, значит, и Олег был в большом неведении. Пока что. До наступления субботы Саша могла быть более чем спокойна и Левин мог позволить себе быть более чем расслабленным, — потому что готовился он наверняка к утроенной атаке с их стороны, а играть в мстителя пришла только она одна, но ничего. Её силы хватит на то, чтобы троих разом положить — а если, особенно, учитывать то, в какую жопу он попал из-за своих столь неосторожно брошенных слов в адрес её отца…       Левина ждёт могила. Причём очень и очень скоро.       Дальняя могилка, находящаяся практически на отшибе, была убогой: только перекошенный крест без таблички с именем, маленькая самодельная деревянная оградка, с которой девушка в первые недели собрала все имеющиеся занозы и сгнивший небольшой скромный венок, надпись с которого практически полностью стерлась, кроме последних пары слов — «… твоего Нико…».       Медиум мимолетно задорно улыбается, когда ощущает под коленями твердую землю и с удовольствием оглядывает точно такие же безымяные захоронения.       Тут её точно никто не потревожит, потому что нет больше тех, кто помнил о захороненных здесь людях, сами уже давно червей в земле кормят.       Уверенными отточенными движениями достаёт притащенные заботливым дядюшкой свечки, хотя, вроде как, собиралась добить честно спизженые у Певчей. Ну а что, свечи — главный атрибут любого эзотерика, а они так призывно смотрели на нее… Скручивает самые тонкие по три штуки сразу и зажигает, вставляя в землю. Вытаскивает пару зеркал, обильно поливает водкой и разбивает.       Все, как учили.       Никакой импровизации, все строго по давно отработаной схеме, пусть и самостоятельно, по-настоящему, такой ритуал она проводит впервые в жизни.       С маленьких порезов, случайно оставшихся из-за разлетевшихся осколков, потихоньку капает кровь, тут же начиная впитываться в погостную землю, и без того отравляя. Ну вот, теперь и левую руку бинтовать придётся, но зато самостоятельно кровопусканием заниматься не надо будет — до сих пор её вымораживает эта дурная особенность в чернокнижие, осознанно руки резать.       А Влада здесь рядом нигде нет, чтобы помочь, если вдруг в обморок рухнет.       Так что все более чем неплохо.       Первое стекло дало связь с бесами, контакт с которыми все ещё не был до конца налажен, а отношения остановились на уровне нейтралитета, где ни одна из сторон не обращает друг на друга внимания и вполне мирно сосуществует.       Второе создаст вокруг плотную защиту из энергии давно забытых и покинутых всеми душ, которым попросту уже нечего терять и существовать там, за гранью, не имеет никакого смысла, а пройти на перерождение нет никакого желания.       Посыпанное травами второе зеркало тоже разбивается, только на уже более крупные осколки.       Вот бесы, вот мелкие пакостники, все им лишь бы кровь послаще и зрелищ побольше.        — Открывай, открывай, открывай. Тебя зазываю, тебя призываю. По рукам, по ногам зайти зазываю. Против воли, да против разума призываю.       В окровавленную ладонь невесомым грузом ложится свежераспечатанная фотография одного конкретного уебка, которому скоро жизнь адом начнёт казаться и не будет ему нигде спасения.        — Забирай, против воли, да против разума, призываю тебя, забирай. Словами своими тебя к действиям зазываю, все козыри тебе отдаю. Закрывай, закрывай, закрывай.       Свечи коптят, пуская чёрный дым, слишком быстро тает воск — ещё немного и останется Саша без импровизированного маяка. Все-таки, она не чернокнижница и никогда ею стань не сможет, даже если очень сильно будет хотеть и стараться, так что вполне себе здраво опасается за свою нежную шкурку, в которой хочется ещё пожить хотя-бы добрую четверть века.       По возможности.       Её подпитывает ненависть. Жгучая такая, от которой плавится кожа и душа страдает, потому что не привыкла сдерживать такой натиск этого этого плохого отрицательного чувства.       Она вспоминает каждое сказанное Левиным слово, прокручивается перед глазами то, с каким ярким самодовольством блестели его глаза и как он был рад, что хоть как-то смог задеть младшую Шепс в ответ.       Вспоминает, как рыдала на родном плече, как прижималась к отцу всем телом и совсем по-детски отрицала каждое плохое слово в его адрес, приводя тысячу и один аргумент в своей голове в пользу того, что он не мерзкий.       Эксцентричный, с завышеным самомнением, порой резкий на слово и любящий попить у людей крови без их прямого на то согласия. Какой угодно, но только не мерзкий.              Слова повторяются ещё дважды, кровь продолжает литься, а фотография сминаться под давлением тонких пальцев с аккуратным нежным маникюром, но что-то подсказывает, что после сегодняшних выходок и предстоящего испытания, придётся снова записываться к мастеру.       Говорить о том, как удивилась старая одногуппница, нашедшая себе работу по душе, после отчисления со второго курса университета, когда увидела заявившуюся к ней Сашу с испорченными ногтями, — на левой руке просто пошли трещинами после судорожного сжимания кулаков, на правой же почти все отвалились после избиения ни в чем неповинной стены — ничего не сказать.       Правый мизинец, кстати, пострадал больше всего — полигель отошёл вместе с половиной ногтевой пластины, оголив мясо.        — Мои слова, да черту в уши.       Почти утихнувшее пламя свечей опаляет краешки глянцевой бумаги.       Все заканчивается с небольшим дуновением ветра, когда фитиль приказывает долго жить. Ноги наливаются свинцом, а по лбу стекают ручьем струйки пота.       Мало того, что сил вбухала по самое небалуйся, так ещё и в качестве дебафа сняли комиссию, как бы говоря, что нехрен вам, медиумам, практики у чернокнижников тырить и все равно, что эти дураки сами всем с удовольствием делятся, нисколько не жадничая.       Можно было бы, конечно, поинтересоваться у Александра, что за порчу они использовали на пару с Череватым, когда ездили на испытание с Шевченко, но Саша не стала.       Лишние вопросы, лишнее внимание.       Конечно, он заметит, что домой она пришла выжатая, как лимон, но тогда уже будет все равно — работа сделана на совесть, просто так с себя гадость не стряхнуть, придётся попотеть, чтобы навязанные ею морские узлы ослабить.       Если, конечно, успеет заметить, пока не станет поздно.       Певчая сказала, что лучшим экстрасенсом первой недели стал Левин.       Что-ж, пусть радуется, пока может, потому что это первый и последний белый конверт в двадцать четвертом сезоне и последний в принципе в его бессмысленной гадкой жизни.       Белый конверт третьего выпуска будет принадлежать ей.       А потом будет белый конверт следующей недели. И следующей. И следующей. И так, пока эти самые конверты не закончатся и не придёт время забирать свою честно заслуженную награду.       Как там Саков сказал?       «Ты пришла на проект, чтобы доказать всей стране, что Шепсы побеждают не только за счёт своей красивой мордашки. Что вы сильнее если не всех, то очень многих.»       «Рука в этом сезоне должна остаться Шепсу, как и в двух сезонах до этого.»       К несчастью для многих, она переняла достаточно много черт своего отца и одними из таких были самолюбие и болезненно высокое эго — корона до небес шла по дефолту с самого рождения.       Если играть, то играть по крупному и рвать жилы ради победы.       И она к этой игре более чем готова.       Никто из Шепсов не может похвастаться даром предвиденья, но каждый знает, что этот сезон будет разгромным. Не настолько, как Битва сильнейших, но тоже будет иметь определённый успех.       А в конце Саша заберёт руку.       … Выезжать на новое испытание, было откровенно говоря, ну… Боязно.       Настолько боязно, что руки беспрерывно тряслись, из-за чего обхватить ремешки сумки казалось непосильной задачей. Голова шла кругом от обилия роящихся внутри мыслей и переживаний — а вдруг не справится? Вдруг весь тот монолог, который она выдала парой дней назад, оказался не более чем воплями маленькой обделенной вниманием девочки, которая требовала к себе больше, чем заслуживает на самом деле?       Что вообще будет, если она провалится и на этом испытании? Кого ей в таком случае винить? Опять Левина? Или сваливать всю вину на ведущего?       А самое главное, как потом смотреть в глаза папе, которого она подведёт? Владу, который столько времени и сил угробил на то, чтобы вложить в дурную голову младшей Шепс всё то, что он только мог знать про тёмный медиумизм? Олегу, перед которым столько хвасталась, что уже начинает превосходить своих родичей на этой эзотерической арене?       Как потом спокойно вести социальные сети? Она совсем не готова к той волне хейта, которая обязательно польется на неё из всех щелей!       Это просто, блять, ужасно и Саша совсем не знает, что ей делать.       Конечно, внутри теплится очень большая надежда на то, что ей хватит сил не опозориться. Что она пройдёт уготованное для экстрасенсов испытании лучше своих соперников и попадет в белый конверт большее количество раз, чтобы после назвать его своим. Что не даст Левину возможность вновь потешаться над их семейной короной, приговаривая, что та слишком сильно сдавила голову.       Но ей хотя-бы, в принципе, пройти и не стать опять номинаткой, — или того хуже, полноценной обладательницей — на чёрный конверт. Уже этого хватит с лихвой, чтобы выдохнуть и получить ещё немного времени на то, чтобы собраться в кучу.       Саша тяжело сглатывает, вваливаясь в электричку.       По привычке ищет фигуру Певчей, чтобы расслабиться в её компании и быть может, даже начать делиться всем тем, что не первые сутки беспокоит, заставляя входить в преддепрессивное состояние. Сашиным ответом на все ирины многочисленные сообщения было лишь краткое и лакончиное «все ок, потом поговорим». И пусть сейчас не самый удачный момент для того, чтобы вести душевные разговоры, надеясь на поддержку со стороны дорогой сердцу подруги, но она чувствует, что если не сейчас, то уже никогда, пока не прорвёт плотину и говно не полезет само.       Глаза находят похоронную певунью в конце вагона, полностью погруженную в беседу с присоседившимся справа Саковым и глаза девушки блестят до того ярко в присутвие деревенского колдуна, что Шепс, поджав губы, невольно останавливается на месте. До отбытия осталось всего ничего, с минуты на минуты двинутся до Подмосковья, а сесть ей, теперь уже, некуда. Только если на коленки к Левину — глядишь, ублюдка хватит инфаркт раньше, чем до него доберётся призванная девушкой бесятина.       Правда тогда будет жалко потраченных с утра на деструктив сил, но и черт с ними, зато все произойдёт в разы быстрее и проще. А черти будут только рады, если добыча сама попадет к ним в лапы, им же даже не придётся малейших усилий прикладывать для получения свежей тушки, на которую Череватый, наверняка, не один десяток раз пальчиком показывал.       Но тогда пострадает ещё и её хрупкая нервная система, совсем недавно подвергшаяся грубому нападению. А Саше это было не нужно.       Голубые глаза в отчаянной надежде пробегаются по заполненному вагону в поисках хоть какого-нибудь свободного места и находят — рядом с Арти, прислонившим свою крашенную голову к окну и, кажется, чуть похрапывающим, сидящего напротив увлеченного телефоном Артёма.       У Краснова имеется ахриненый подлокотник в виде сваленных друг на друга сумок и верхней одежды, тогда как ноги Чернышева вытянуты вдоль сидения. Ну ничего, подвинется. Можно было бы, конечно, в качестве альтернативы, — первый и последний раз — сесть рядом с яростно сверлящими друг друга взглядами Николь и Лизой, но настрой у Шепс был отнюдь не боевой.       Судьба Арти решилась буквально за три секунды и ему ничего не остаётся, кроме как принять ту с достоинством и пожертвовать своим комфортом.       А ведь говорила же папе, что они обязательно опаздают, но так нет же! Обязательно нужно перепроверить сумку и посидеть на дорожку, — хотя против прилагающегося к последнему пункту блинчика она не имела ничего против, а наоборот, была даже более чем за — а потом ещё пару раз ошибиться в поворотах, чтобы теперь ей, как полной лохушке, приходится пристраиваться к уже сформировавшейся компании, пусть и будут они друг друга терпеть всего полтора часа.       Теперь лишь бы ни один из дабл-Артёмов не начал выводить из себя и без того держащуюся на грани девушку.       Господи, она надеется, что у них есть инстинкт самосохранения, потому что чернухой и погостом от неё несет будь здоров — папа так и не перестал кривиться от этого аромата до тех пор, пока Саша не покинула машину.       Она довольно бесцеремонно, — вот же, сука, Левин, целиком и полностью был прав в том, что бесцеремонность у них отличительная семейная черта, которую особо даже развивать нет смысла, она и так прокачена дальше некуда — отодвигает носком полусапожек вытянутые вперёд ноги Артёма, за что заслуживает раздраженный злой взгляд. Впрочем тот быстро меняется на ошарашенный и какой-то несколько виноватый.       Что, неужели вспомнил, что они, вроде как, друзья с недавних пор?       А чего тогда от него ни ответа, ни привета не было все это время? Разумеется, он не успел так к ней прикипеть, как та же Певчая, но даже Саков, с которым их связывает в разы меньше, соизволил примчаться, даже если то и было из-за капризов его, вроде как, девушки.       В новом фетише ей признавался не Александр, когда не знал даже ее имени. Щиколотки длинными пальцами мял тоже не он, пока она, абсолютно расслаблена, с удовольствием харю давила на диване в комнате ожидания. И целовалась она, будучи под градусом, тоже не с ним, попеременно то лапая рельефные мышцы на спине, то оглаживая красивые черты лица, то… Что она ещё там делала?       Насколько они вообще далеко зашли?       Она искренне надеется, что они оба сохранили свою одежду при себе, но Саше ли не знать, что порой наличие одежды не всегда является достаточно убедительным аргументом в пользу того, что ей не придётся мучительно краснеть под многозначительным насмешливым взглядом одного конкретного вампира, который наверняка начнёт издеваться, намекая на то, что его поруганную девичью честь надо прикрыть браком.       Хотя целовался он явно хорошо. Она бы даже сказал классно. Ей понравилось и она не видела смысла отрицать это хотя-бы перед самой собой.       Саша до сих пор ощущает на своих губах привкус грейпфрута. До сих пор ощущает на коже обжигающие прикосновения прохладный пальцев. Невольно хранит на себе его запах, хотя тот и должен был уже давно выветриться.       Её сумка довольно небрежно оказывается закинута поверх остальных баулов, а вот верхнюю одежду решает оставить при себе — не хватало ещё околеть, а то греть её здесь некому будет.       «Точно ли некому?»       Точно некому.       Ноги Арти со все той же бесцеремонностью сбрасываются на пол, отчего-то тот резко просыпается и едва не падает на пол из-за тронувшейся с места электрички, но развитая в теле пластичность творит чудеса и нос парня не ожидает трагичная судьба и кошмарное последствие в виде горбинки.       Шепс, с пакостливой ухмылкой, усаживается на освободившееся место и невинно смотрит на возмущенно пыхтяшего шамана.       Какой милый, когда злится. Ну прям ёжик, ему только пофырчать осталось для большей схожести.        — Просто толкнуть нельзя было?        — Так я и толкнула. — она невинного хлопает глазками под придушенные смешки Краснова и не удержавшись, пинает его по ноге, заставляя замолчать, чтобы не портил импровизированный спектакль.        — Спасибо, что не сковородкой по голове ебнула. — молодой человек закатывает глаза и откидывается на спинку сидения, собирая ноги в кучу. Как хорошо ему жилось буквально десять секунд назад, как жаль, что он не ценил этих мгновений.        — В следующий раз обязательно. Спасибо, что напомнил. — Саша едва ощутимо толкает Арти кулаком в плечо. Не потому что не хочет сделать больно, — хотя и это тоже, потому что ну как можно трогать этого ёжика? — но и потому что раненая ладонь до сих пор не может утихнуть и дать хоть немного покоя.       Говорить о том, каким взглядом её наградил родитель, когда Саня вернулась после кладбища домой говорить не стоит. И том, как тяжело горестно вздыхал, пожалуй, тоже.       В какой-то момент ей стало настолько стыдно, что красные уродливые пятна дошли до ключиц, а через какое-то время двинулись дальше и Александр, все-таки, смиловался над ребёнком, сменяя гнев на милость, ласково чмокнул в макушку, а после ещё и скормил две таблетки обезболивающего.       Разговаривать было не о чем, по крайней мере сейчас. Ну, вообще, было о чем, но не с этими людьми, хотя Арти пятнадцать раз успел доказать, что заслуживает доверия. Здесь все ещё был Артём, с которым все было сложно. Очень сложно.       Внезапно по телу прокатилась волна жара: взгляд, которым наградил её Краснов, не мог оставить равнодушной. В его глазах Саша увидела лёгкий отголоск желания, из-за чего она неосознано свела колени вместе, чтобы не было видна дрожь в теле. Приваливашееся к боку тяжелое сонное тело Чернышова лучше не сделало, особенно когда тёплое дыхание парня опалило чувствительную кожу на шее.       Зря она рискнула сесть в компании этих двух, даже если один из них — просто друг, а второй не особо сильно-то проявляет внимание по отношению к ней, что было достаточно обидно.       Не то чтобы Саша была влюблена в него или просто банально хотела каких-нибудь там романтических отношений после случившегося, по меркам старшего Шепса, безобразия, о котором не знала ни одна живая душа, помимо них двоих. Просто было бы более чем неплохо получить хотя-бы немного конкретики и со спокойной душой придти к единогласному решению забыть о этом.       Ну или потрахаться и забыть, чтобы уж наверняка больше не сходить с ума.       Смотря что ему предпочтительнее, потому что Саше-то без разницы.       Вообще.       Абсолютно.