Эпилог

Честно говоря, планировать вечеринку по случаю первого дня рождения ребенка не должно было быть так уж сложно, но Утахиме была на взводе. Так плохо ей не было с тех пор, как она родила. Формально прошло уже больше года. Первый день рождения Кадзуи прошел в относительно спокойный день за неделю до этого. Она отпраздновала его со своими родителями, матерью Годжо и несколькими друзьями, но не хотела устраивать праздник без присутствия Годжо, а поэтому отложила его на неделю. Переезд вызвал еще больший стресс, особенно после того, как она потратила почти два месяца на планирование и подготовку к празднику. Годжо мягко сказал ей по телефону, что она не обязана его ждать - впрочем, Кадзуя не ждал, - но Утахиме отказалась. Она ни за что на свете не позволила бы Годжо пропустить первый день рождения его сына. В настоящий день рождения он появился за полчаса до полуночи, телепортировался посреди гостиной и напугал ее до смерти. Он не хотел пропускать день рождения сына, поэтому, хотя она и видела, что он очень устал, он пришел, чтобы уложить Кадзую в кровать и читал ему сказки, пока тот не заснет. У него снова начался период регрессии сна, из-за чего Утахиме приходилось недосыпать в ночное время. В те ночи она завидовала Годжо и Сёко, что они владеют техникой обратного проклятия. Никто не говорил ей, как сложно спланировать детский день рождения. Хотя она и раньше отмечала дни рождения друзей и родственников, ей никогда не приходилось организовывать саму вечеринку. Оказалось, что это не просто покупка подарков и торта. Сначала нужно было выбрать место проведения. Годжо легкомысленно предложил школу, но это не получилось бы, если бы некоторые из присутствующих детей не являлись неколдунами. Пытаясь справиться с беспокойством по поводу материнства, она записалась в группу для матерей, и это помогло ей больше, чем она хотела бы признать, но все родители были неколдунами. Они не могли пригласить чужаков на территорию, которая была специально скрыта от них. Ее квартира была слишком мала. Годжо отказался от использования семейного поместья еще до того, как мать успела затронуть эту тему, сославшись на те же причины, что и в случае со школой. А дом ее родителей, хоть и уютный, находился слишком далеко от города. В итоге она арендовала помещение, которое можно было украсить, которое было просторным и не было ограничено по срокам. Ну, она забронировала. Годжо заплатил за нее. — Он мой сын, — усмехнулся Годжо. — Ты не сможешь помешать мне тратиться на него. Когда она позвонила, чтобы узнать, можно ли перенести дату вечеринки на неделю, они засомневались, но потом Годжо взял трубку и предложил больше денег, пока она протестовала. Похоже, он получал удовольствие от того, что нашел лазейку, чтобы потратить деньги на нее через их сына. После того как место проведения праздника было выбрано, ей оставалось решить, какую еду подать на стол, выбрать тему для оформления, разослать приглашения, купить и упаковать подарки, а также поделиться с другими идеями, и, что самое важное, по мнению Годжо, - торт. Он взял на себя такую ответственность, что, признаться, заставляло ее нервничать, но она знала, что Годжо не забудет. К тому же он любил сладости, как и их сын, и оказалось, что у него есть «особые связи» с хорошей пекарней. Утахиме не ожидала, что все будет так тщательно спланировано. Возможно, она перегнула палку. Это был только первый день рождения Кадзуи, так что ни он, ни его маленькие друзья не запомнят этого, но это был и его первый день рождения, поэтому она хотела, чтобы он был особенным. На празднике было много детей из ее маленького городка, и даже Годжо признался, что, хотя до школы у него никогда не было праздника, его первый день рождения был большим событием в его клане. Кадзуя, конечно, не был наследником клана Годжо, но он все равно был первенцем и сыном Сатору Годжо, поэтому на него возлагались большие надежды и соблюдались традиции. Утахиме приложила максимум усилий и времени, чтобы все прошло идеально и никто не смог бы сказать, что она оплошала. Все это, разумеется, рухнуло, когда в последнюю секунду поставщик провизии отказался от услуг из-за болезни. Утахиме была не в себе, чуть не упала в ванной посреди уборки, пока Сёко и ее матери не удалось ее успокоить. После пятнадцати минут уверений в том, что люди не станут устраивать скандал, если на первый день рождения ребенка им не подадут полноценный обед, Масами вошла в комнату, сунула мобильник в карман кимоно и заявила, что о еде позаботились. У Утахиме не было ни сил, ни желания расспрашивать женщину. Если все будет исправлено, так тому и быть. Она была в долгу перед ней. После всех этих паник и планов день наконец настал. Несмотря на то что вечеринка шла своим чередом, Утахиме казалось, что время ускользает от нее. На вечеринку принесли еду, приготовленную поварами из поместья Годжо. Она бегала и следила за тем, чтобы всем было что поесть и выпить, но Мэй Мэй заставила ее сесть за стол, а Нанами пододвинул к ней тарелку с едой. А ведь еще нужно было разложить подарки, приготовить торт, подготовить игры и игрушки для детей... Но стоило ей встать, чтобы заняться делами, как Годжо возник из воздуха, положил руки ей на плечи и толкнул обратно на место. — Сядь, поешь. Отдохни. Утахиме скривила губы. — Но... — Я справлюсь, — заверил ее Годжо. Беспомощно наблюдая за тем, как Годжо удаляется, Утахиме не обратила внимания на то, что у нее перехватило дыхание. Годжо выглядел так, будто проверяет гостей, и он не утащил еще больше угощений с десертного стола, но он прошелся по комнате и пообщался со всеми. Он поболтал с их прошлыми и нынешними учениками, потрепал Мегуми по волосам, словно тот все еще был мальчишкой, и подтолкнул Юту в плечо, когда тот нес на спине двух детей. Он даже пообщался с родителями, не являющимися колдунами, ослепив их своим обаянием. — О, черт, это просто грустно, — вздохнула Сёко, крутя соломинку между пальцами. — Что? — Утахиме обернулась. — Что такое? — Ох, бедняжка. — Мэй Мэй поднесла руку ко рту, чтобы подавить смех. — Я бы сказала, что у тебя есть конкурентка, но мы все знаем, что ты победишь с большим отрывом. Нахмурив брови, Утахиме осмотрела комнату, пока не нашла то, над чем смеялись Сёко и Мэй Мэй. Годжо разговаривала с одной из матерей в своей группе, недавно разведенной матерью-одиночкой. Утахиме очень нравилась она, лучше других понимая ее одиночество, и не испытывала ни злости, ни ревности, наблюдая за тем, как женщина смотрит на Годжо с трепещущими от волнения глазами. — Да еще и на дне рождения сына? — Мэй Мэй хмыкнула. — Я, конечно, за то, чтобы забрать этот мешок, и, признаться, не против завязать отношения с кем-то, кто уже занят, но это смело даже для меня. Утахиме пренебрежительно махнула рукой. — Она была замужем семь лет, а потом развелась, и вот за десять лет она впервые одинока. Она одинока, а Годжо, несмотря на то, что он несносный идиот, красив и может быть обаятельным. Сёко присвистнула. — Никогда не думала, что доживу до того дня, когда ты будешь открыто говорить комплименты Годжо. — Я делаю ему комплименты! — Утахиме хмыкнула. — Он не так уж плох. — Комплименты, когда он тебя задирает, не считаются, — заметила Мэй Мэй. Пока Утахиме разражалась протестами, Сёко наклонилась и спросила: — Тебя это действительно не беспокоит? Помнится, ты и раньше заводилась и выходила из себя, когда он вытворял такое на твоих глазах. Успокоившись, Утахиме ответила: — Я этого не делала. Лучшая подруга бросила на нее укоризненный взгляд, и она вздрогнула. Ладно, может, она и расстраивалась, когда Годжо флиртовал с другими женщинами в ее присутствии. Они даже не были парой и не были близки к отношениям, но в этом было что-то такое, что всегда ее не устраивало. Она не флиртовала с парнями в его присутствии. Они не были вместе, так почему же это так беспокоило ее? Наверное, потому, что она любила его еще тогда, когда он доводил ее до безумия. — Но сейчас все по-другому, — настаивала Утахиме. Сёко наклонила голову. — Правда? — Да, он... — Утахиме с трудом подбирала слова. Даже сейчас было трудно объяснить, что представляют собой их с Годжо отношения. Они были вместе. Они были парой. Они были связаны друг с другом. Но они не были нормальными. Парам не обязательно жить вместе, а способность Годжо к телепортации не так уж и мешала жить так далеко друг от друга, но она могла признать, что их отношения были странными, особенно с ребенком. Но это было их отношениями, и это было все, что имело значение. Словно почувствовав ее внимание к себе, Годжо посмотрел в ее сторону и поймал ее взгляд. Несмотря на то, что другая женщина, очень красивая, продолжала говорить, он подмигнул ей и ухмыльнулся. И неважно, что Сёко и Мэй Мэй тоже были рядом, она знала, что этот взгляд предназначался ей. Мэй Мэй застонала. — Вы оба отвратительны. Мне почти больше нравилось, когда ты пыталась скрыть, что вы двое трахаетесь. — И ты это плохо скрывала, — добавила Сёко. — Ладно, хватит с меня вас обеих, — заявила Утахиме, вставая. — Я проверю Кадзую. Возможно, его нужно покормить. Хотя они начали переходить на твердую пищу, когда ему исполнилось шесть месяцев, Утахиме по-прежнему кормила Кадзую грудью раз в день или два. За последний год она не раз жаловалась на это - на кормление в ранние часы, на сцеживание, на кластерное кормление, на шершавость кожи и даже на одержимость Годжо ее сиськами, - но теперь, когда все это подходило к концу, она словно находилась на грани того, чтобы что-то потерять. Какими бы изнурительными, болезненными и безумными ни были эти моменты, она чувствовала себя ближе всего к Кадзуе, когда кормила его, а теперь ее тело замедляло выработку молока, и это подходило к концу. Ее малыш рос слишком быстро, и время, проведенное с ним, утекало сквозь пальцы. Обнаружив Кадзую, сидящего на площадке на открытом пространстве в стороне от всех столиков, Утахиме пристроилась рядом. Он был с несколькими другими малышами из группы матери и, похоже, неплохо проводил время, играя с воздушным шариком без ее присутствия. К тому же он был не один. Несколько родителей сидели неподалеку и наблюдали за детьми, а Панда лежал на полу, чтобы они могли забраться на него, как на игрушку. — Ты не обязан этого делать, — вздохнула Утахиме. Панда в ответ на это только похлопал в ладоши. Они не смогли бы объяснить ходящую и говорящую панду, поэтому придумали оправдание, что это человек, разгуливающий в очень реалистичном костюме панды. Многие неколдуны отмечали, насколько реалистично и детально выглядит костюм. Это напрягало Утахиме, но она не могла сказать Панде «нет». В каком-то отношении он был их самой близкой связью с Ягой, и было неправильно оставлять его без внимания, когда Яга не мог быть здесь. Тем не менее, несмотря на беспокойство, которое он вызвал у Утахиме, дети были в полном восторге от присутствия Панды. Даже Кадзуя, который был очень хорошо знаком с ним, с удовольствием скандировал: «Панда!», хватаясь за шерсть Панды, чтобы подняться на ноги. Он похлопал Панду по животу, как по барабану, и остальные дети начали подражать, все они смеялись, а родители ворковали и фотографировали. Всего лишь фотографическое свидетельство того, что их дети-неколдуны находятся с проклятым трупом... Ничего страшного. — Расслабься, ты слишком много волнуешься, — услышала она голос Годжо. Решив не мешать Кадзуе веселиться, Утахиме собралась уходить, но тут услышала его радостный возглас: «Мама!» и не смогла устоять перед тягой к нему. Казалось, будто между ней и сыном протянулась ниточка, которая натягивалась всякий раз, когда он обращал на нее внимание. Неважно, что даже если они были не в одной комнате. Она все равно чувствовала его и каждый раз следовала за ним. Обернувшись, она увидела, что Кадзуя пытается отползти от Панды. Держась одной рукой за него, чтобы сохранить равновесие, Кадзуя сделал шаг, но когда он отпустил руку, чтобы встать на ноги, то упал со следующим шагом. Утахиме улыбнулась и взяла его на руки. Ему едва исполнился год, и не было ничего необычного в том, что он еще не умел ходить. Честно говоря, как бы ни выматывало ее его ношение, она не хотела бегать за ним по пятам. Он уже во многое вляпался, просто ползая. — Ты голоден, малыш? — спросила Утахиме. — Хочешь поесть? — Мм! — Кадзуя подтвердил. — Я знаю, чего он хочет. — Не успела Утахиме сообразить, что происходит, как Кадзуя был вырван из ее рук. Вздохнув, она бросила взгляд на Годжо, который только усмехнулся, услышав протестующий возглас Кадзуи. — Он хочет торт! Утахиме положила руки на бедра. — После подарков подадут торт. — Ой, да ладно, мы же хотим торт! — Годжо настаивал, надувшись. — Люди могут полакомиться им, пока мы занимаемся скучной обязанностью - открываем подарки годовалому малышу, у которого не хватает моторики, чтобы сделать это самостоятельно. В этом был смысл, и это раздражало Утахиме больше, чем то, что Годжо явно пытался получить что-то для себя. Он был особенно взволнован и доволен собой из-за торта, который, как пришлось признать Утахиме, был очень милым и идеальным. Годжо был совершенно точен, когда речь заходила о десерте. — Ладно, хорошо, — хмыкнула Утахиме. — Мы можем подать торт первым. Но я должна узнать, хочет ли Кадзуя, чтобы его покормили... — Ух! Торт! — Годжо радостно закивал, подбрасывая Кадзую вверх-вниз. Несмотря на то, что он протестовал против того, что его забрали у Утахиме, теперь он лепетал от восторга, улыбаясь и смеясь беззаботно, как может только ребенок. Утахиме хотелось разозлиться, но она не могла. То, что Кадзуя - маменькин сынок, было очевидно с самого начала, но этого следовало ожидать, ведь он проводил с ней большую часть времени. В силу особенностей образа жизни Годжо, он был очень занят и стремился выложиться на полную катушку в каждой сфере своей жизни. Колдун, учитель, глава клана, спасатель. Она не винила его за то, что иногда его роль отца страдала, хотя знала, что это беспокоило его гораздо больше, чем думали их друзья. Каждый раз, когда он возвращался домой, чтобы остаться на некоторое время, всегда наступал период, когда Кадзуя постепенно теплел к нему. Уже в раннем младенчестве Кадзуя знал, что Годжо - его отец, как и то, что Утахиме - его мать, но он прижимался к ней и поглядывал на Годжо, когда тот приближался, как будто тот был оскорблением или не принадлежал к их семье. Это ранило Годжо, но он всегда брал себя в руки, не позволяя Кадзуе видеть его боль. В конце концов, Кадзуя не так уж и долго довольствовался тем, что Годжо носил его на руках, приносил ему сладости или смотрел телевизор, лежа у него на груди. Однако больше всего ему нравилось играть с проклятой энергией. В отличие от Утахиме, которую подавляющая, проклятая энергия Годжо приводила в трепет, Кадзуя, казалось, наслаждался ею. Он размахивал руками в разные стороны, словно мог пробраться сквозь нее, и узнавал о появлении Годжо в дверях быстрее, чем даже она. Когда они вдвоем ложились на ковёр, а он сплетал вокруг них свою проклятую энергию, Кадзуя улыбался, и она понимала... Странные, нескладные и беспорядочные, они были одной семьей. Даже сейчас, несмотря на то, что всего несколько секунд назад Утахиме раздражалась на него, ей пришлось сдержать улыбку, когда Годжо подбежал к десертному столу, заключил Кадзую в объятия и заявил: — Пришло время торта! Пробравшись через столы, Утахиме взяла у Сёко зажигалку и зажгла единственную свечу. Сёко не курила сигарет с того дня, как узнала, что Утахиме беременна, и зажигалки, которыми она запаслась и которые нечаянно стащила у посетителей баров, не использовала, разве что для зажжения свечи. Странно было думать, как давно это было и как много изменилось. Утахиме появилась в кабинете Сёко и почти умоляла ее доказать, что купленные в магазине тесты на беременность ошибочны. Она ведь не верила, и ей казалось, что весь ее мир перевернулся. И она загорелась, но не так, как она того ожидала. Потому что перед ней, держа на руках их сына, стоял Годжо. Да, он ушел из переулка в тот день, когда она сообщила ему о беременности, но он никогда не уходил по-настоящему, как она полагала. Он боролся за нее за спиной и боролся с самим собой. Она не могла отрицать, как сильно он вырос за последние два года. Боже, это было похоже на другую жизнь. Вместо того, чтобы отрешенно смотреть на нее, когда он сказал, что она может делать с этой беременностью все, что пожелает, он улыбался, глядя на их сына, и пламя свечи отражалось в их ярко-голубых глазах. Когда все вокруг пели поздравления с днем рождения, одна мысль ударила Утахиме в самое нутро, доведя ее до слез. Я люблю его. Они вместе задули свечу, и все зааплодировали. И хотя она снова начала волноваться, но Годжо обхватил маленькую руку Кадзуи за рукоятку ножа и направил его к торту, держа над ним свою, гораздо более крупную руку. Положив каждый кусок торта на тарелку, она передала его другим - сначала детям, потом их ученикам и, наконец, взрослым. Она беспокоилась, что торта будет мало, ведь они пригласили гораздо больше людей, чем следовало бы, но оказалось, что его было в самый раз. Получив большой кусок торта, Годжо опустился на стул, обхватив Кадзую одной рукой, чтобы тот мог сидеть у него на коленях. Когда Кадзуя начал суетиться и по привычке тянуться к Утахиме, Годжо усадил его на колено, а затем отвлек полным вилкой торта. Это сработало мгновенно. Кадзуя перестал сопротивляться и открыл рот, чтобы съесть торт. Утахиме насмешливо хмыкнула. — Предатель! Годжо торжествующе улыбнулся. — Может, он и похож на маменькиного сынка, но он все равно папенькин сынок. — Кадзуя подпрыгнул на ноге и Годжо помахал другим куском торта в воздухе, как самолетом. — А ты любишь торт, да? — Торт! — Кадзуя радостно закивал. Она старалась не закатывать глаза. Годжо мог бы рассердиться, что вторым словом Кадзуи после «мама» было «торт, а не - «папа», но удивленное выражение лица Утахиме, когда он впервые произнес это слово, так рассмешило Годжо, что ему стало все равно. — Ты любишь маму? — спросил Годжо. — Да! — Ты любишь торт? — Да! Годжо помахал в воздухе еще одним кусочком торта. — Ты любишь Папу? Кадзуя подпрыгнул на месте, его восторг был слишком сильным. — Да! — Это манипуляция, — сухо заметила Утахиме. — Но все равно считается, — возразил Годжо, высунув язык. Удивительно, но, несмотря на то, что именно он попросил торт, он до сих пор ничего не съел, продолжая кормить Кадзую со своей тарелки. Он продолжал это делать даже тогда, когда половина торта уже была съедена, и, казалось, был доволен тем, что играл в самолетик и дразнил Кадзую кусочками торта, пока Кадзуя ворчал и размахивал руками. Так много изменилось. Иногда Утахиме не могла поверить, что все это реально, и думала, что проснется с похмельем и не вспомнит о прошедшей ночи. Даже после того, как они вроде как стали встречаться, Утахиме убеждала себя, что новизна для Годжо пройдет, как только родится ребенок. Когда она была беременна, все было просто отлично. Она все время была сексуально возбуждена, рядом не было нуждающегося в уходе ребенка, и он мог свободно приходить и уходить без всякого чувства вины. Конечно, когда появится ребенок и все это исчезнет, он постепенно уйдет. Он не хотел оставлять ее совсем одну, но и тратить время на смену подгузников, беготню по коридорам с плачущим ребенком или разогревание бутылочек для кормления не хотелось. Годжо Сатору был слишком великим человеком, чтобы тратить свое время на такие пустяки. Но она должна была догадаться. Годжо умел удивлять. В последнюю секунду он всегда вытаскивал разные уловки. Он был здесь. Он был настолько настоящим, насколько это вообще возможно. Он был любящим, заботливым и радостным. Да, он, безусловно, наслаждался преимуществами беременности и последующего кормления, но это было нечто большее. Кадзуя обычно вставал, когда Годжо приходил к ним ночью или рано утром, но Годжо укачивал его на руках и укладывал спать. Иногда она засыпала под приглушенное посапывание Годжо. Бывали и моменты, когда ему приходилось нелегко. Бывали моменты, когда Кадзуя отказывался идти к нему, и тогда Годжо становилось не по себе, и он уходил в другую комнату, расстроенный и растерянный. Никто из них не был виноват, это просто следствие их жизни. Даже будучи совсем крохой, Утахиме всегда говорил о том, как сильно отец его любит, особенно когда его подолгу не было дома и он мог ненадолго заглянуть к ним в случайные дни. Папа любит тебя. Папа скучает по тебе. Они часто общались по видеосвязи, чтобы было легче. Утахиме не могла отрицать, как много это значит и для нее. Кадзуя не мог поддерживать разговор, но просто видеть и слышать, как Годжо разговаривает с их сыном, пока тот лапает телефон и играет с светофильтрами, было достаточно, чтобы успокоить ее. Обычно, убедившись, что Кадзуя устроился в безопасном месте, например, в детском манеже, она уходила в другую комнату, чтобы поговорить с Годжо наедине. Было приятно признать, что она скучает по нему. Раньше она никогда не могла этого сделать, отрицая это даже перед самой собой. Именно об этом она постоянно говорила с Сёко и Мэй Мэй. Им не нужно было отрицать свои чувства, чтобы защитить себя или друг друга. Даже если они не были откровенны вслух, они были честны в других отношениях. Это настолько упрощало ситуацию, что Утахиме пришлось задуматься, почему они так долго добирались до этого момента. Дошли бы они в конце концов до этой комфортной точки или беременность стала тем последним толчком, который им был необходим? Утахиме вернулась к своим мыслям, когда Годжо стащил у нее кусочек торта и съел его. — Эй! Годжо усмехнулся, повернув к ней вилку. — Ты не обращала внимания. — Ешь свой кусок торта! — Я слишком много отдал Кадзуе, так что теперь мне нужно компенсировать это твоим, — заявил Годжо. — Кроме того, ты даже не любишь торт теперь, когда ты не беременна. Чтобы доказать свою правоту, Утахиме взяла в руки вилку с огромным кусочком торта и запихнула его в рот. Нет, она не любила сладкое так сильно, как во время беременности (в этом она, конечно, винила Годжо), но, черт возьми, этот торт оказался действительно вкусным. Она откусила еще кусочек, чтобы убедиться, что это не случайность, но нет, это был лучший торт, который она когда-либо ела. — Где ты это взял? — спросила Утахиме. — Я же говорил тебе, — самодовольно ответил Годжо, — у меня есть особые связи. — Когда Утахиме бросила на него взгляд, он усмехнулся. — Ладно, технически это связь Нанами. — Он кивнул в сторону, переводя взгляд с Утахиме на остальных, пока она не заметила Нанами, разговаривающую с невысокой кареглазой девушкой. — Судя по всему, он знает ее еще со времен своей работы в качестве наемного работника. Она была просто пекарем в магазине, куда он часто ходил за ланчем, но теперь у нее своя пекарня. — О. — Утахиме внимательно наблюдала за ними. Девушка улыбалась, ее щеки покраснели, а Нанами потирал затылок - нехарактерный жест, которого она не видела с тех пор, как он был еще учеником школы. — Они...? — Ну, у них нет нашей длинной и захватывающей истории, — резко сказал Годжо, — но это довольно очевидно, ты не находишь? Утахиме прикусила губу. — Неужели мы были настолько очевидны? Сёко и Мэй Мэй сказали... Годжо фыркнул. — Да, мы были самыми незаметными людьми в истории. Все знали. Черт, они знали об этом еще до того, как мы успели переспать. — Он сделал паузу, напустив на себя необычно задумчивый вид, чем привлек внимание Утахиме. — Сугуру догадался первым. Ее сердце сжалось в комок. — Гето? — Да, еще в школе, — продолжил Годжо. — Он сказал мне, что я влюбился. Я, конечно же, отрицал это. Я? Влюблен в слабенькую, маленькую Иори Утахиме? Ни хрена подобного. — Она зашипела, но он улыбнулся и снова посмотрел на Кадзую. — Он был прав, конечно. Сугуру всегда мог прочитать меня еще до того, как я сам открою себя. Он знал, что я полюблю тебя, когда я даже не мог себе признаться, что ты красивая. — Он был твоим самым близким человеком. — Утахиме тяжело сглотнула. — Сёко знала обо мне то же самое. Они могли видеть те стороны нас, которые мы не можем видеть. — Я знаю, это глупо, — пробормотал Годжо, — но я бы хотел, чтобы он увидел Кадзую. Не знаю. Думаю, он был бы счастлив увидеть, как я стал отцом. Этого никто из нас не ожидал. Утахиме положил руку поверх его, держащейся за вилку. — Это не глупо. — Она закусила губу и призналась: — Жаль, что Яги здесь нет. Он бы точно гордился. — Да, мне тоже. — Годжо выдохнул, затем покачал головой. — По крайней мере, больше гордился, чем мой собственный отец. Этот засранец так и не удосужился появиться. — На его лице мелькнула хмурая гримаса. — Нет, я не назвал Кадзую своим официальным наследником - я пытаюсь оградить его от того, через что прошел сам, - но Кадзуя все равно его внук. Как долго он будет держать это против меня? Утахиме ничего не могла сказать в утешение, поэтому она погладила большим пальцем его руку и улыбнулась, когда он снова поднял на нее глаза. На праздник он надел солнцезащитные очки, чтобы лучше вписаться в обстановку, и утверждал, будто его глаза имеют большую глубину, дабы не смущать присутствующих на вечеринке неколдунов. С момента рождения Кадзуи не только Годжо изменился. Утахиме знала, что временами его все еще смущает, но его отношения с матерью тоже начали меняться. Они не только стали чаще видеться, но и разговаривать более открыто и искренне. Утахиме думала, что упадет в обморок, когда однажды увидела, как Масами искренне улыбается. Она была уверена, что пожилая женщина прятала улыбку, пока не оставалась наедине с внуком. За прошедший год Годжо узнал ту сторону своей матери, которую ему не позволяли видеть, и постепенно с него сошла вся строгость его клана. Теперь Годжо Масами могла быть не только матерью, но и бабушкой, а Сатору - просто ее сыном. — Напомни мне поблагодарить твою маму за то, что она в такую последнюю минуту нашла замену поставщику провизии, — вздохнула Утахиме. — Не беспокойся, — сказал Годжо в перерыве между поеданием торта. — Она просто захочет еще больше нянчиться с Кадзуей в обмен на это. Утахиме закатила глаза. — А ведь это был стратегический план с ее стороны. Только не говори мне, что она нашла способ заразить прежнего поставщика пищевым отравлением, чтобы потом появиться и спасти положении — Я бы не стал ей препятствовать. — Годжо похлопал Кадзую по коленке и игриво добавил: — Бабушка хитрая. Она хитрая, как змея. А помнишь, как делают змеи? В ответ Кадзуя зашипел, заставив Годжо рассмеяться. — Не учи его этому! — Утахиме воскликнула. — Что? — невинно ответил Годжо. — Я просто учил его звукам животных. — Несмотря на то, что ты считаешь, что она замышляет против тебя, твоя мать была невероятно отзывчива, — заметила Утахиме. Годжо хмыкнул. — Я знаю. — Не говори так разочарованно, когда у твоего ребенка есть хорошая бабушка. — Нет. Просто... — Годжо отложил вилку, больше не интересуясь тортом. Утахиме было немного неприятно портить ему аппетит, особенно когда она знала, как сильно он этого ждал. Она молчала, пока Годжо поднимал Кадзую и поворачивал его лицом к себе, балансируя ногами на его бедрах. — Я понимаю, почему она была такой, когда я рос. У нее не было выбора. Она была женой главы клана Годжо и матерью обладателя Шести глаз, но все равно оставалась в стороне. Она должна была действовать как можно эффективнее в рамках их ограничений, чтобы сохранить меня в безопасности. — Ей тоже было больно, — мягко сказала Утахиме. — Я знаю, что она жалеет, что не смогла сделать больше. — Да. — Годжо вздохнул. — Уверен, отец недоволен тем, что она проводит столько времени с Кадзуей. Я рад, что она может больше пренебрегать правилами. — Он нахмурился, но его внимание было сосредоточено на Кадзуе, который смотрел на него, пытаясь удержать равновесие. — Я не хочу, чтобы Кадзуя прошел через это. Я не хочу, чтобы ты проходила через это дерьмо. Именно поэтому я решил не называть его своим официальным наследником. Это наложило бы ограничения не только на него, но и на тебя. Утахиме фыркнула. — Думаю, я бы потерпела неудачу в качестве жены клана. Годжо посмотрел на нее поверх их сына, на его губах заиграла слабая ухмылка. — Нет, я думаю, ты бы идеально справилась. — Идиот, — пробормотала Утахиме, хотя румянец окрасил ее щеки. Когда она протянула руку, чтобы забрать у него Кадзую, Годжо не стал возражать и позволил ей подхватить его и развернуть лицом к себе. Несмотря на то, что он находился вне зоны доступа торта, Кадзуя не выглядел расстроенным. Вместо этого он схватил в кулак ее волосы, потянул за них, как иногда делал Годжо, а затем прижался щекой к груди Утахиме. — О, кто-то хочет спать? — Годжо ткнул Кадзую в спину, заставив его недовольно хмыкнуть. — Тебе пока нельзя налегать на сахар! Еще нужно открыть подарки. Не время дремать! Утахиме отмахнулся от руки Годжо. — Вот почему я устроила праздник чуть позже. Я надеялась, что все дети успеют выспаться, но из-за всего происходящего его сон пришлось прервать... — Не волнуйся об этом, — сказал ей Годжо, откусив, кусочек торта. — Невозможно предусмотреть все, но все равно все получилось. Кадзуя сам тому доказательство. Взглянув на сына, который удовлетворенно прижался к ее груди, Утахиме вздохнула: — Да, это так. — Вечеринка получилась потрясающей, — продолжил Годжо. — Все счастливы, и дети весело проводят время. У Нанами появилась девушка. Панда веселится от души. Твои родители замечательные. И я буду наблюдать, как моя мать неловко ведет светскую беседу с неколдунами, которые понятия не имеют, кто она такая, разве что она бабушка, так что это просто прекрасно. Он говорил так непринужденно, что казалось, будто это не имеет никакого значения - по крайней мере, так она думала раньше. Теперь она знает другое. Дело не в том, что это ничего не значило, а в том, что сомневаться было не в чем. Для него все это не подлежало сомнению. Это была просто реальность. Ему не нужно было спорить о том, хорошая она мать или нет, когда он знал, что она хорошая. Его вера в нее и его взгляд на вещи могли быть настолько прямолинейными, что иногда заставали ее врасплох, особенно когда мир вокруг него был таким сложным и постоянно двигался. — Ты замечательная мама, Утахиме, — сказал ей Годжо, понизив голос так, чтобы слышала только она. Она подняла глаза, чтобы встретиться с его глазами, и ее сердце заколотилось в такт даже сейчас. — Я не мог просить лучшей женщины для того, чтобы стать матерью моего ребенка, и я бы не согласился на это. Я не мог никому так доверять. Ни с кем другим я не смог бы быть таким. Щеки Утахиме еще больше раскраснелись, и она быстро отвела взгляд. — Ладно, хватит... — Я серьезно, — настаивал Годжо, вертя вилку между пальцами. — Я не смогу быть хорошим отцом, если ты не будешь рядом со мной. Все это до сих пор пугает меня до смерти. А когда он начнет ходить? Говорить? Когда он начнет учиться и разбираться во всем сам? Когда мир завладеет им, а я не смогу его защитить? Что если...? Что, если я не справлюсь? Что, если я не смогу соответствовать тому, что значит быть отцом? У меня ведь нет ни опыта, ни знаний, ни достойных примеров. — Да, это так. Годжо указал на нее вилкой. — Мегуми не в счет. — Я вижу это в том, как ты обращаешься со своими учениками, — сказала Утахиме. — Да, твои методы иногда бывают... нетрадиционными. — Он ухмыльнулся. — Но ты учишь их, защищаешь, направляешь. Ты заботишься о них и их будущем, а это больше, чем то, что нам дано. И ты не можешь сказать, что у тебя нет примеров, когда я могу сказать, что ты взял за образец преподавание Яги. Ухмылка на лице Годжо смягчилась. — Он был отличным примером как учитель и отец. — И он заботился о тебе, как ты заботишься о своих учениках, — сказала ему Утахиме, — и он любил Панду, как, я знаю, ты любишь Кадзую. — Да. — Годжо заколебался, ухмылка угасла, когда он отложил вилку. — Но я мог сделать больше. Мне было досадно, что я не пришел на его день рождения. Я должен был просто сказать «к черту» и все равно прийти. Это был его первый праздник. Сколько еще я пропущу? Сколько важных событий и моментов в его жизни я не смогу принять участие, потому что буду слишком занят другим дерьмом? Утахиме покачала головой. — Это просто следствие того, что ты такой, какой есть. Я всегда знала, что мне придется делить тебя с другими. Вот почему я никогда не просила о большем. Это было нечестно с моей стороны. — Ты и не должна просить о большем, — сказал Годжо. — Кадзуя не должен. Он будет обижаться на меня за это, когда подрастет. — Надеюсь, он, как и я, поймет, что это не отражение твоих чувств и мыслей, — возразила Утахиме. Она успокаивающе погладила Кадзую по затылку, как иногда делала это с Годжо. Им обоим нравилось, когда с их волосами играли. Сколько бы они ни противоречили друг другу, они уже были похожи. — Мне бы хотелось думать, что я знаю, как ты ко мне относишься, поэтому я больше не задаюсь этим вопросом. — А что, если Кадзуя так и сделает? — Годжо спросил. — Он уже... Иногда ему требуется так много времени, чтобы привыкнуть ко мне. Меня не было всего три дня, а он ведет себя так, будто я совершенно незнакомый человек. — Он протянул руку, чтобы дотронуться до Кадзуи, но потом замешкался и опустил ее, как будто не имел права прикасаться к собственному сыну. — Он так любит тебя, и я благодарен, что ему не приходится хотя бы сомневаться в этом. Просто... — Он любит тебя, — тихо сказала Утахиме. — Любит? — Годжо нахмурился. — Иногда мне кажется, что он счастливее, когда вы вдвоем. Ему не нужно тебя делить. — Любит, — заявила Утахиме. — Ты же его отец. Годжо фыркнул. — Это мало что значит. У меня есть отец, и я могу с уверенностью сказать, что мне на него почти наплевать. — Да, но ты - не он, — заметила Утахиме. — В тот момент, когда ты принял решение не объявлять Кадзую своим официальным наследником, я поняла, что все будет по-другому. Ему тоже было бы нелегко, но ты принял трудное решение, чтобы защитить его, а не обеспечить будущее своего клана. Я знаю, что в тот момент выбрал правильный путь. — По-моему, я плохо справляюсь с ролью главы клана, — пошутил Годжо. Она скорчила гримасу, давая понять, что он не совсем неправ, и он рассмеялся. Воздух между ними разрядился, когда тучи начали рассеиваться. У них обоих все еще были приступы неуверенности в себе - родительство способно пробудить это чувство даже в самом уверенном в себе человеке, - но они были друг у друга, чтобы отгонять их. — Я тоже не думаю, что смогла бы сделать это с кем-то другим, — призналась Утахиме. — Может, и получилось бы, если бы я не был таким эгоистом, — сказал Годжо. — Я думаю о той ночи, когда он был зачат. — Она настороженно огляделась по сторонам, надеясь, что никто не находится достаточно близко, чтобы услышать. Он мог не беспокоиться о том, что кто-то подслушает их разговор о сексуальной жизни, но она бы умерла от стыда, даже если бы это было очевидно. — Мы были захвачены моментом и даже не остановились, чтобы дойти до спальни, но я помню... — Он сглотнул. — Я помню, как подумал о том, что мы не предохранялись, и помню, как очень отчетливо подумал: «Мне все равно, все будет хорошо». Утахиме хмыкнула. — Да, но все было не очень хорошо. Я забеременела. — Не знаю, — пробормотал Годжо, перебирая пальцами прядь темных волос Кадзуи. — Думаю, все получилось. На лице Утахиме появилась улыбка. Она полагала, что, несмотря на все взлеты и падения, слезы, ссоры, смятение и гнев, все получилось. Невозможно было даже представить себе жизнь, в которой не было бы Кадзуи, или даже жизнь, в которой Годжо не был бы такой неотъемлемой частью ее. Еще два года назад она могла поклясться, что не хотела бы ничего подобного, особенно с таким мужчиной, как Сатору Годжо. Он должен был быть худшим из возможных вариантов. Он не мог быть ни хорошим партнером, ни тем более хорошим отцом. То, что у них было, было случайным и коротким, ничего серьезного, и это никогда не станет чем-то большим. Большего и быть не могло. Они оба обманывали себя. Теперь она это видела, даже когда они порой сталкивались. — Давай, — решительно сказала Утахиме, вставая. — Давай откроем подарки, пока он не заснул. Тебе, наверное, будет интересно поиграть с игрушками. Годжо ухмыльнулся. — Ты должна увидеть, что я ему подарил. Прижав Кадзую к груди, Утахиме свободной рукой сжала переносицу. — Не думаю, что хочу это знать. Дай мне еще немного пожить в неведении. После краткого объявления большинство гостей праздника сели смотреть, как Кадзуя разглядывает свои подарки. А Утахиме и Годжо открывали их, пока Кадзуя сидел на коленях у Утахиме. Его явно больше интересовали игрушки, чем одежда. Смотреть на это было неинтересно, поэтому она не расстроилась, когда несколько человек ушли, а дети продолжили играть. Тем не менее она была тронута всеобщими добрыми жестами. Копилка в виде птички от Мэй Мэй (Он должен начать копить на свое будущее с раннего возраста), один из наборов детского доктора от Сёко (Нет, нет, я обещаю, что не буду нянчиться с ним в морге; мы можем приберечь это место, когда он будет в школе.), интерактивная книга, обучающая основным словам и цветам (Он может играть и учиться одновременно), красивый наряд для особых событий в цветах клана Годжо от Масами (У Сатору был точно такой же, когда он был маленьким) и многое другое. Их ученики наперебой покупали игрушки, книги и игры. Им не терпелось продемонстрировать их восторженному Кадзуе. Нобару почти потащила Мегуми к выходу, чтобы они могли показать интерактивные обучающие игрушки, которые они купили. Она все время держала его за руку, чтобы он не убежал обратно на свое место, за что Годжо недоуменно вздернул брови. Утахиме пришлось бросить на него взгляд, чтобы он ничего не сказал, но она знала, что Годжо потом будет дразнить Мегуми за это. Он не мог удержаться. Видеть своих бывших учеников счастливыми и живыми, празднующими первый день рождения своего сына, особенно после всего того ада, через который они прошли, было достаточно, чтобы ошеломить любого. Она не могла отказать Годжо в удовольствии подтрунивать над Мегуми. То, что они смогли это сделать, само по себе было чудом. Когда все подарки были открыты, праздник начал сходить на нет. Пока Утахиме собирала вещи, Кадзуя остался играть с другими малышами. Пока Годжо терроризировал Мегуми, а Юта игриво похлопывал его по плечу, она занялась переносом как можно большего количества украшений в машину. Им еще предстояло убрать все украшения, разложить еду и сделать уборку, прежде чем они смогут уйти. К счастью, Нанами и несколько их учеников были готовы помочь. Момо с благодарностью улыбалась, наблюдая за тем, как Норитоши и Тодо объясняют, куда отнести подарки, а Мива болтала с Юдзи, пока они укладывали остатки еды в контейнеры. Это был долгий и очень напряженный месяц, предшествовавший этому моменту, но Утахиме наконец-то смогла выдохнуть. Возможно, Годжо был прав. Возможно, она хорошо поработала. С праздника начали стекаться люди, которые благодарили за приглашение, хвалили за то, что все прошло замечательно, и желали здоровья их семье. Даже мать-одиночка из группы матерей, которая флиртовала с Годжо, подошла к ней, чтобы сказать, как весело было ее детям. По тому, как она остановилась у двери и огляделась, Утахиме поняла, что надеялась лично попрощаться с Годжо, но он был слишком занят, ухмыляясь, как идиот, над Мегуми, которая к этому моменту был ярко-красным. Она могла бы испытывать раздражение или злость, но, честно говоря, Утахиме было даже жаль эту женщину. Она знала, каково это - оказаться вовлеченной в орбиту Годжо, но, в отличие от всех остальных, она оставалась стабильной Луной, вращающейся вокруг его Земли. Возможно, она чувствовала себя немного самодовольной, хотя в прежние годы так часто сетовала по этому поводу. Все изменилось, но одно было несомненно: Утахиме была уверена, что выбрала правильный путь. Однако, как обычно, едва она начала расслабляться, произошло нечто, изменившее весь день. — Утахиме! Утахиме! Она уронила на пол украшения, которые держала в руках, и стала судорожно кружиться в поисках источника возгласов Годжо. Первым делом она подумала о Кадзуе, и сердце подскочило к горлу. А ведь все было хорошо. Большинство гостей, кроме близких друзей и родственников, уже ушли, и почти все было разобрано и упаковано. — Что? — Утахиме обеспокоенно спросила, бросившись к нему. — Что такое? Кадзуя...? — Смотри! — воскликнул Годжо, указывая на что-то перед собой. — Кадзуя... Он идет! — На лице Годжо появилось выражение неверия, хотя он широко улыбался. — Он идет ко мне. С бешено бьющимся сердцем Утахиме посмотрела туда, куда указывал Годжо, и весь мир перевернулся для нее. Там, на расстоянии вытянутой руки, стоял Кадзуя, которому удалось подняться на ноги и встать. Она смотрела, широко раскрыв глаза и приоткрыв рот, как он сделал шаг, неуверенно покачнулся, а затем, вместо того чтобы упасть на пол, сделал еще один. Из ее легких вырвался вздох, и она задыхалась. Он делал это. Кадзуя шел. Ее сын делал свои первые шаги. — Включи камеру! — Я уже снимаю! — Твой ракурс - полное дерьмо! — О, смотрите, как он идет! В зале царило радостное волнение, но Утахиме застыла на месте, наблюдая, как Кадзуя делает очередной шаг в сторону Годжо. Ему приходилось держать свои маленькие ручки, чтобы держать равновесие, но с каждым шагом он, казалось, становился все увереннее и увереннее в себе, издавая небольшие звуки при движении. Когда он замешкался с шагом, она чуть не бросилась за ним, но удержалась на месте, решив дать ему возможность самому разобраться в ситуации. Дойдя до ног Годжо, Кадзуя повалился вперед, но Годжо успел его подхватить, взяв под руки и поднял вверх. Он был так счастлив, скандируя: — Ты сделал это! Ты сделал это! Я знал, что ты сможешь! — Даже Кадзуя засмеялся, размахивая руками и дрыгая ногами. Утахиме подняла руки вверх, чтобы спрятать дрожащие губы, так как слезы затуманили ее зрение. Всего час назад она переживала из-за праздника, а сейчас не могла вспомнить, чтобы была так счастлива. Это был такой простой момент, но это было нечто большее. Волнение в глазах Годжо, прикосновение рук их сына к его лицу, когда он смеялся: «Папа! Папа!», их друзья и родственники, запечатлевшие этот момент на камеры и телефоны, ее мама, плачущая от счастья, едва уловимый дрожащий вздох мамы Годжо, наблюдавшей за взаимодействием ее сына с его собственным ребенком. Она чувствовала себя счастливой во всем. Когда Годжо наконец встретился с ней взглядом и мягко улыбнулся, она поняла, что не может больше отрицать этого. Несмотря на то что они были на глазах у всех, Утахиме поспешила к ним, позволив Годжо обхватить ее рукой, чтобы прижать к себе и Кадзуе. Она поцеловала сына в нос, пробормотав, как она гордится им, а затем подняла глаза на Годжо, который все еще смотрел на нее сверху вниз. — Я люблю тебя, — сказала ему Утахиме с теплым выражением лица. Годжо усмехнулся. — Я знаю. Это не было ошибкой. Это было именно то, чего она заслуживала. Это было то, чего он хотел. И это было только начало.