Часть 28

По мнению Утахиме, произошло чудо: Кадзуя начал спать всю ночь. Честно говоря, это произошло случайно в одну из последних ночей. Возможно, из-за собственных нервов или из чувства безопасности, она держала его в люльке в своей спальне. Теперь, когда он спал на виду и на слуху, она могла спокойно лежать, зная, что при малейшем признаке беспокойства или его пробуждения она снова проснется. Впрочем, у него была своя спальня, которую она использовала скорее для хранения вещей, чем для чего-то еще. Однажды вечером, когда она осталась одна, она решила отвлечься на уборку и положила Кадзую в его кроватку, чтобы, как она предполагала, он не засыпал допоздна. Однако через несколько часов, решив, что уже достаточно потрудилась, она обнаружила его все еще спящим. Рискованно так поздно ложиться спать с четырехмесячным ребенком, но иногда ей просто необходимо побыть наедине с собой, даже если за это время приходится расплачиваться тем, что на следующее утро хочется спать. Включив камеру, которая показывала его кроватку, она отнесла видеоняню в свою спальню и легла. Устроившись в кровати под одеялом, Утахиме сфотографировала экран, чтобы известить Годжо, который отсутствовал уже третьи сутки подряд, а затем уснула с включенным дисплеем в руках. Проснувшись от звуков, издаваемых Кадзуей через радионяню, Утахиме вскочила с кровати и бросилась в его спальню, чтобы успокоить его, и только тогда поняла, что в окно заглядывает солнце. Некоторое время она просто смотрела на солнечный свет, не понимая, что видит. Как может быть утро? Она только что легла. Кадзуя спал всего несколько часов... И тут ее осенило: он спал всю ночь. Она думала, что Кадзуя чувствует себя комфортнее, когда находится рядом с ней - в конце концов, он всегда засыпал, когда она держала его на руках, - но оказалось, что для длительного сна ему достаточно просто побыть одному. Годжо не помог. Когда она позвонила и сказала ему, что Кадзуя проспал всю ночь два раза подряд, он рассмеялся и сказал: «Это на тебя похоже, ворчунья». Она поклялась любому высшему существу, что не поддастся на приставания Годжо, когда увидит его в следующий раз, просто чтобы наказать его за то, что он был маленьким засранцем. Конечно, она обманывала себя. Вновь обретенная свобода и личное время обязательно пригодятся. Когда Годжо вернулся через несколько дней, Утахиме забеспокоилась, что его проклятая энергия может нарушить тот мирный поток, который ей как-то случайно удалось наладить. Кадзуя всегда остро реагировал на присутствие Годжо, как будто его проклятая энергия влияла на него - или, может быть, это было потому, что Годжо стремился доставить ему еще больше внимания, чем Утахиме. У нее было четкое ощущение, что они противостоят друг другу. Годжо укладывал его на животик, чего Кадзуя терпеть не мог, а когда приходило время есть, Кадзуя отбивал бутылочку, если Годжо пытался его покормить. Это грозило Утахиме головной болью, но она чувствовала, что ей придется привыкнуть к подобным вещам с их стороны, особенно по мере того, как Кадзуя будет расти и становиться все более самостоятельной личностью. Тем не менее, после того как в тот вечер прошло три часа без единого звука из спальни Кадзуи, Годжо оторвал Утахиме от бейсбольного матча по телевизору и потащил в спальню, чтобы лучше провести свободное время. Она не могла отрицать, что гораздо радостнее и приятнее засыпать, когда твердая грудь Годжо прижимается к ее спине, а его руки обхватывают ее. Они не могли заниматься сексом так же, как в отеле любви, и это, наверное, было к лучшему. Утахиме до сих пор краснела, вспоминая, как нелепо они себя вели. Кое-что из того, что наговорил ей Годжо, до сих пор эхом отдавалось в голове, вызывая приступы возбуждения. Здесь не было грубого секса, криков и тому подобного, ведь в соседней спальне спал их сын, но Годжо это не беспокоило. На самом деле ему даже нравилось затыкать ей рот, чтобы она не шумела. Даже если они не могли быть буйными или шумными, это не казалось проблемой для обоих. Было что-то приятное в том, как Годжо трахал ее сзади, лежа на боку под одеялами, как он покусывал ее за ушком и шептал то, что могла слышать только она. Он благоговейно обнимал ее, прижимая к себе так, что ему удавалось делать лишь короткие, но глубокие толчки, пока она не задрожала в его руках. Он также любил перевернуться на спину и притянуть ее к себе, держа руки на ее бедрах, когда она качалась на нем. Она прекрасно понимала, почему ему нравится такая обстановка. Особенно теперь, когда между кормлениями Кадзуи стало больше времени, у нее появилась привычка подтекать, если она не сцеживала молоко регулярно. Если она была сверху, то, скорее всего, при попытке кончить она непристойно истекала, что доставляло ему огромное удовольствие. Как бы ни хотелось Утахиме отругать его за такое постыдное поведение, она иногда не сдержалась, если знала, что он останется на эту ночь. Ладно, может, она была такой же скверной, как и он. Утахиме надеялась, что после секса с Годжо ее гормоны успокоятся, но, похоже, у ее тела были другие планы. Она по-прежнему реагировала на прикосновения Годжо как на молнию. Даже если все было в полном порядке, по позвоночнику пробегала волна возбуждения. Он тоже знал об этом, этот ублюдок: то нагло ухмылялся, то невинно отворачивался, когда она бросала на него взгляд. Утахиме не нужно было долго уговаривать себя, когда они оставались наедине, как правило, в спальне, но иногда и в гостиной. Годжо лишь притянул ее к себе под предлогом желания пообниматься во время просмотра фильма, прижав к груди, и уже через десять минут она извивалась у него на коленях и жалобно стонала, когда он трахал ее пальцами. В те разы он даже не снимал с нее одежду, а просто опускал руку в шорты и играл с ее трусиками, пока она не требовала, чтобы он перестал издеваться и уже вошел в нее. Она так нуждалась в нем. Ее это всегда смущало, а вот Годжо был просто в восторге. Теперь, когда Кадзуя стал спать по ночам, Утахиме стала допускать и другие изменения. Она чувствовала себя немного виноватой за то, что оставляет его при себе, но ей было трудно доверить сына кому-либо, даже родным и друзьям. Первые четыре месяца единственным человеком, присматривавшим за ним всю ночь, была мать Годжо. Не то чтобы она не доверяла родителям присматривать за ним - они были любящими и радостными бабушкой и дедушкой и навещали его как можно чаще, - но и она, и Годжо не переставали беспокоиться о его безопасности, и потому оставляли его дома. Все было в относительной безопасности, что могло быть и опасной уловкой, но, поборов себя, Утахиме решила немного отпустить ситуацию. Ее родители были в восторге, когда Утахиме позвонила и спросила, не хотят ли они оставить Кадзую у себя на ночь или две. По правде говоря, она не могла выдержать и двух дней, поэтому Годжо забронировал для них хороший отель, чтобы они могли остаться в городе, а не мотаться туда-сюда, и при этом он был достаточно близко, чтобы Утахиме не волновалась за него. Вопреки мнению друзей, они с Годжо не занимались сексом все это время. Он отлучился на несколько часов, чтобы выполнить задание вместе со своими учениками, и они также сходили на ужин и в кино. И да, возможно, они не раз занимались сексом, но им нужно было спать и есть. Да, она была так же скверна, как и он. Конечно, если бы Годжо не был так настроен отвлечь ее, Утахиме, возможно, провела бы все это время, донимая родителей. В течение нескольких часов, пока его не было, она писала смс, звонила и заходила в FaceTime, чтобы проведать Кадзую. Это был его первый раз за пределами дома без нее, и она была просто напугана. Годжо пробыл в доме всего час, когда она снова встала, чтобы позвонить им, просто чтобы узнать, как дела у Кадзуи, а он выхватил у нее телефон и пригрозил телепортировать их в океан, если она не прекратит. — Почему бы нам не использовать твой рот с большей пользой? — Годжо предложил, чтобы она просто посидела с ним, пока она бесилась перед ним. Проклятье, Утахиме действительно ненавидела то, как хорошо Годжо ее знает. Раньше она могла бы назвать это манипуляцией, но теперь поняла, что это просто потому, что Годжо знал ее вдоль и поперек. Это чертовски раздражало - и ей это нравилось. Не то чтобы ей не нравилось просыпаться под звуки воркования Кадзуи в своей кроватке через радионяню, когда он просыпался счастливым и любопытным вместо того, чтобы расстраиваться из-за того, что его оставили одного, но она не могла отрицать полного облегчения, когда просыпалась без посторонней помощи. На второе утро, вместо того чтобы просыпаться и волноваться, она медленно приходила в себя: в спальне по-прежнему было темно, и лишь сквозь тонкую занавеску пробивался свет. Годжо все еще спал рядом с ней, лежа на спине, положив руку на живот и слегка наклонив голову в ее сторону. Она не могла не улыбнуться тому, каким спокойным он выглядит, когда спит. Ни озорной ухмылки, ни самодовольной ухмылки, ни мрачного взгляда, ни холодного взгляда - даже нейтральное выражение лица, которое он носил, чтобы быть нечитаемым, исчезло. Из-за этого он выглядел на много лет моложе, напоминая ей о его юности, о том, как когда-то он был просто мальчиком, а не мужчиной, на плечах которого лежал весь мир. Ей показалось, что Кадзуя похож на него, когда мирно спит. По крайней мере, сейчас у него не было никаких обязанностей, и он мог просто спокойно спать рядом с ней. Черт, как же сильно она его любила. Теперь это невозможно было отрицать. Перевернувшись на спину, Утахиме придвинулась к нему, чтобы прижаться к его боку. Годжо инстинктивно придвинулся к ней, зарывшись лицом в ее волосы. Она чувствовала, как он дышит, как каждый выдох обдувает ее волосы, а когда она положила руку на его обнаженную грудь, его сердце ровно билось под ее ладонью. Как хорошо, подумала она, вот так просто проснуться. Несмотря на то что они находились в ее спальне, весь остальной мир казался им далеким, и они принадлежали только друг другу. Любить Сатору Годжо означало делиться им. Его силы были слишком велики, и хотя Безграничность и Шесть Глаз были его техниками, они принадлежали не только ему. Утахиме пришлось смириться с этим, особенно когда он отсутствовал по нескольку дней. Он вернулся к постоянной работе в школу, а также к миссиям, которые забирали его далеко. Она могла ужасно скучать по нему, но это не меняло его обязанностей и того, кем он был. Это было нелепо. Раньше она могла не видеть его неделями, иногда месяцами, а самое долгое время, которое они не встречались после первого раза, длилось целый год, но теперь, спустя четыре дня одиночества, она обнимала подушку в кровати, борясь со слезами. Это было бы не так плохо, если бы не было постоянным, но такова была одна из цен, которую приходилось платить. После многочисленных обсуждений Утахиме решила, что не вернется на работу, пока Кадзуе не исполнится шесть месяцев, но и тогда она пока не будет отправляться на задания. В ее отсутствие Годжо взял на себя ответственность, заключив неофициальный сделку с старейшинами, чтобы они оставили ее и Кадзую в покое. Он никогда не жаловался на лишнюю работу, используя, скорее всего, технику обратного проклятия, чтобы выглядеть бодрым, но она видела его раздражение всякий раз, когда он приходил. Одним из первых дел, которые она предприняла, был поход в душ. Обычно он уговаривал ее присоединиться к нему, если у них было свободное время, но иногда они просто мыли друг друга, как это было в его родовом поместье после ее родов. Проведя руками по его плечам и спине, она почувствовала, как под его кожей проступает напряжение. Засыпая в постели, он не испытывал никакой напряженности. Даже когда Годжо начал просыпаться, его мышцы не были напряжены. Вместо этого он просунул под нее руку и притянул ее к себе. Она улыбнулась, положив голову ему на грудь, и закрыла глаза, когда он провел пальцами по ее спине. — Доброе утро, — пробормотал он, его голос звучал хрипловато. — Доброе утро, — тихо повторила она. Он хмыкнул, его глаза по-прежнему были закрыты. На мгновение ей показалось, что он снова заснул, но тут она почувствовала, как что-то еще зашевелилось - вернее, ткнулось в нее. Утахиме сдержала смех. Неважно, был ли у них секс накануне; Годжо все равно просыпался твердым. Он имел дурную привычку делать это уже после родов, когда она не могла заниматься сексом. Это была не его вина, но она все равно расстроилась, потому что он не позволил ей ничего сделать, чтобы помочь ему. Такое иногда случается по утрам, и, по его словам, это должно было произойти, когда она свернулась калачиком в постели рядом с ним, выглядя сексуальной и недосягаемой. Он даже не позволил ей воспользоваться руками или ртом, заявив, что это нечестно, когда он не может почувствовать ее вкус или прикоснуться к ней. Что ж, теперь у него не было никаких оснований отказывать ей. Скользнув рукой по его животу под одеяло, прикрывавшее их нижнюю половину, Утахиме, не теряя времени, обхватила его твердый член за основание. Годжо выдохнул, его мышцы дрогнули на ее предплечье, но он ничего не сказал, чтобы остановить или заставить ее двигаться вперед. Она начала медленно, крепко обхватывая его руками и неторопливо двигая им. Когда на кончике появилась капелька спермы, она провела большим пальцем по его коже, но смазки оказалось недостаточно. Отпустив его на короткое время, она плюнула в руку, а затем снова принялась надрачивать его. — Блядь, — выдохнул Годжо, наконец открыв глаза, чтобы посмотреть на нее полуприкрытым взглядом. Его член, длинный и толстый, находился в ее маленькой руке. Она осыпала поцелуями его грудь, а другой рукой подпирала себя, чтобы проложить путь дальше вниз. Она тихонько захихикала, когда его небольшая белая дорожка защекотала ей нос и продолжила движение вниз по V-образной мышце, а затем по бедру. Одна из его рук опустилась ей на затылок, но она не сказала ему, чтобы он отстранился, и не бросила на него взгляд. Вместо этого она переместила руку, чтобы поласкать кончик его члена, чтобы потом облизать основание. — Ута, блядь, — прохрипел Годжо. — Ты не должна... Она прервала его, скользнув рукой вниз и взяв в рот половину его члена. Его затылок вжался в подушку, глаза снова закрылись, когда он застонал. Она наблюдала за тем, как подрагивает его адамово яблоко, когда он сглотнул и испустил дрожащий вздох, чувствуя себя вполне довольной его реакцией. Держа руку у основания, она двигала членом вверх-вниз, с каждым разом все глубже погружая его в тепло своего рта. Вместо того чтобы давить на ее голову, он погладил ее по волосам, пробормотав: — Твой рот так чертовски хорош. Она тихонько мурлыкнула - от этой вибрации он зашипел, - а потом переместила руку, чтобы взять его глубже, и его член почти уперся ей в горло. Годжо вцепился в простыню другой рукой, его тело напряглось, когда он сдержал желание пошевелить бедрами, и зашипел: — Черт! Утахиме могла бы поклясться, что раньше ненавидела минет. Насколько она помнила, ей никогда не нравилось делать его своим парням в период между Годжо, хотя она и делала его, как подобает хорошей девушке. Ей даже не нравилось делать его Годжо, хотя бы потому, что он был слишком большим, но бывали случаи, когда ему удавалось как-то завести ее и раззадорить. Дело было в его голосе. Как бы ни раздражал ее Годжо, он всегда знал, что сказать, чтобы возбудить ее. Однако сейчас Утахиме чувствовала, что становится мокрой от одного только отсасывания Годжо. Несмотря на то, что к ней даже не прикасались, удовольствие пульсировало у нее между ног. Вид Годжо, дрожащего и тяжело дышащего только от ее рта, был силен. Никто больше не видел, как он доводится до такого состояния, только она. Каждый раз, когда она обхватывала губами его член, он словно таял перед ней. Черт, если бы она знала, что это поможет ему прочистить мозги, она могла бы упасть на колени и заняться им, лишь бы он заткнулся. После того как она оттолкнулась от его основания и небрежно пососала его, она расслабила горло, чтобы снова вобрать его глубже. Она успела сделать это три раза подряд, переполняемая возбуждением, когда Годжо схватил ее за волосы и отстранил от себя. — Что? — Утахиме смахнула слезы с глаз, нахмурив брови в замешательстве. — Ты не хочешь отыметь мой рот? — Боги, Утахиме, конечно, хочу, — задыхаясь, рассмеялся Годжо, — но еще больше я хочу оказаться внутри твоей пизды. Он перешел в сидячее положение, легко увлекая ее за собой, так что она оказалась у него на коленях. Она вздохнула, когда его член скользнул между её половых губ и потерся о клитор. Накануне вечером, после секса, она не стала надевать нижнее белье, ограничившись неудобной и бессмысленной атласной ночной сорочкой, которую она купила, чтобы удивить Годжо несколько недель назад. Прошло не более двух минут, прежде чем он сорвал с нее этот предмет и порвал несколько швов. Несмотря на то что ей было жарко, она надела его, пока он бесстыдно спал голым. Это было либо лучшее, либо худшее решение, но, учитывая, как Годжо стонал и плавился под ней, можно было предположить и то, и другое. Держа руки на ее бедрах, он раскачивал ее взад-вперед, покрывая свой член ее смазкой. С той ночи в любовном отеле они пользовались средствами защиты, так что это был самый тесный контакт с голым телом. Это было одновременно и слишком, и недостаточно, ощущения сводили ее с ума. — Сатору, блядь, пожалуйста, — задыхалась Утахиме, неистово прижимаясь пиздой к его члену. Она крепко обхватила его за плечи, впиваясь ногтями в кожу, а стенки ее влагалища отчаянно сжимались от желания. — Я хочу трахнуть твою хорошенькую маленькую киску, — простонал Годжо, крепче прижимая ее к себе, чтобы она случайно не опустилась на него. — Из тебя течет по всему моему члену. Неужели, отсасывая у меня, ты так намокла? Но вместо того, чтобы признать это, Утахиме заскулила: — Ты нужен мне сейчас. — Ее глаза открылись, лицо раскраснелось, и она посмотрела на него. — У нас мало времени. Годжо застонал, потянулся к тумбочке и достал презерватив. — Не волнуйся. Я быстро. — Он приподнял ее с члена так, что ее промежность оказалась прижатой к его нижней части пресса, и обхватил ее сзади руками, чтобы скатать презерватив. Закончив, он похлопал ее по попке. — Садись на мой член. Прижав ладони к его груди, Утахиме приподнялась над ним и, поднеся его член к своему входу, опустилась на него. Обычно ей приходилось не торопиться, особенно если она еще не кончала, но сегодня утром он, кажется, скользнул прямо в нее, и она приняла его одним движением. Оба они выругались от неожиданности, но даже с легким оттенком боли от того, что он растягивал ее, удовольствие от того, что ее заполнили, взяло верх. — Ты так хорош, — бормотала Утахиме, изо всех сил стараясь оседлать его. — Такой большой и горячий. — Ты выглядишь чертовски сексуально, — прорычал Годжо, прижимаясь к ней, чтобы трахать ее сильнее. Она слабо вскрикивала, смутно вспоминая о своих бедных соседях, но он, казалось, был полон решимости вытрясти из нее все звуки. — Я буду думать о том, что ты так нуждаешься в моем члене во время следующей ночной миссии, и тогда я смогу сам себя освободить. Утахиме задыхалась от этого мысленного образа, настойчиво насаживаясь на него. — Прикоснись ко мне... Ей не нужно было уточнять, чтобы он понял это, и она прикусила губу, чтобы не застонать, когда он взял в ладонь одну из ее грудей. Вчера она несколько раз сцеживала молоко, чтобы избежать боли, но после целой ночи сна ее груди были полными и упругими. Всего несколько движений его пальцев - и она начала течь, намочив тонкий материал ночной сорочки. С тех пор как Кадзуя начал спокойно спать по ночам, она не раз случайно пачкала свои ночные сорочки, но Годжо старался, чтобы этого не происходило, когда он был рядом. — О, черт, Сатору, я... — Она попыталась предупредить его, все еще стесняясь, но Годжо проигнорировал ее, потянув вниз переднюю часть ночной сорочки, чтобы обнажить ее грудь. Через секунду его губы оказались на ее груди, он нежно прикусил чувствительный сосок, и на этот раз она громко вскрикнула. Почувствовав признаки протекания, она смущенно прикрыла глаза рукой, но Годжо лишь застонал и принялся усердно сосать ее соски. Когда дело доходило до поглощения молока, вытекающего во время секса, Годжо был совершенно бесстыден. На самом деле, он был почти одержим, иногда он дулся от досады, когда понимал, что она либо сцеживала, либо кормила Кадзую совсем недавно, чтобы у нее был еще запас. Честно говоря, это была одна из самых странных реакций на такой поворот в их жизни. Когда она впервые сказала Годжо, что беременна, она и предположить не могла, что все обернется именно так: Годжо будет стонать и рычать, когда будет пить из ее груди. Она поклялась унести это с собой в могилу, хотя у нее было подозрение, что Годжо проболтался об этом по крайней мере одному из их друзей. И все же, несмотря на смущение, ей было так безумно приятно, что Утахиме не могла ничего соображать. Он ласкал другую грудь, посасывая ее, и сжимал сосок, пока та тоже не начала течь. Отстранившись ненадолго, чтобы отдышаться, Годжо облизал губы. Его взгляд был затуманен похотью, лицо раскраснелось, и он наклонился вперед, чтобы поцеловать ее. Она чувствовала вкус сладкого молока на его языке, когда он старательно языком прорывался ей в рот, а молоко из другой груди стекало на него. — Ты заварил кашу, — пробормотала Утахиме, когда они поцеловались. Его губы скривились в ухмылке. — Виноват, детка, позволь мне привести тебя в порядок. Схватив ее за волосы, он откинул ее голову назад, заставив ее сесть прямо и выгнуть спину. Он облизал ее грудь, убирая молоко, а затем обхватил губами сосок, чтобы снова пососать его. Его рот на ее груди, его хватка за волосы, его таз, трущийся о ее клитор при каждом толчке его члена, окончательно вывели ее из равновесия. Ее рот приоткрылся, и она застонала, ее тело затрепетало от удовольствия, а ее влагалище сжало его член. — Сатору! — Блядь! — прорычал он, сильнее вгоняясь в нее и следуя за ее удовольствием. Он трахал ее в презервативе, грубо доводя до оргазма, пока она не застонала от перевозбуждения. Заставив себя замедлиться, Годжо медленно вошел и вышел из нее, отпустил ее грудь изо рта и прислонил голову к изголовью. — Черт возьми, Химе! Утахиме лежала на нем, прижавшись к нему, несмотря на то что из-за молока и их пота все было еще более липким. Ее стенки продолжали пульсировать вокруг него, вызывая приступы удовольствия, от которых она хныкала, а он шипел, но в конце концов они оба расслабились и затихли, в комнате слышалось только их дыхание. Ни у кого из них не было настроения разговаривать после этого, они просто лежали и грелись в лучах послевкусия. Она закрыла глаза, наслаждаясь тем, как он просто находится внутри нее, и удовлетворенно хмыкнула, когда он погладил ее по спине. Это длилось всего несколько минут, но она впитывала каждую секунду. Когда он осторожно отстранил ее от себя и уложил обратно на кровать, они стали собираться. После этого ей захотелось помыться, и она, сняв мокрую ночную сорочку, отправилась в душ, а через минуту за ней последовал и Годжо. Утахиме вздыхала от удовольствия, когда Годжо терся о ее тело, и смеялась, глядя на его волосы, нелепо торчащие вверх от шампуня. Она не знала, что было более безумным: то, что она знала, что любит его, или то, что он любил ее. В том, как он прикасался к ней в душе и смотрел на нее сверху вниз - не с вожделением, хотя она была обнажена, а с открытым восхищением. Сердце заколотилось, но вместо того, чтобы отогнать это чувство, как она пыталась сделать раньше, она смирилась с ним. После душа они переоделись в уютную одежду, и он принялся за завтрак, хотя и проворчал, что больше не голоден. Она попыталась отругать его за это, но получила отпор от Бесконечности. Они как раз заканчивали трапезу, когда раздался стук в дверь. Утахиме практически вскочила на ноги, чем заслужила упрек от Годжо, но она проигнорировала его, пока он надевал солнцезащитные очки, а она поспешила к двери. Как и ожидалось, родители были на пороге, а взгляд Утахиме сразу же упал на сына в объятиях отца, и сердце ее разорвалось от облегчения и радости. В свою очередь, Кадзуя загорелся, его ярко-голубые глаза расширились, и он издал радостный возглас, потянувшись к ней. — A вот и ты! — ворковала Утахиме, забирая сына у отца и поднимая его так, чтобы они могли уткнуться носами. Он лапал ее за щеки, издавая все более игривые визги и вопли. — Я так по тебе скучала. — Он тоже по тебе скучал, — с улыбкой сказала ее мать. — Он не доставил много хлопот, правда? — Утахиме спросила. — Ты могла бы позвонить мне, если... — Ерунда, мы были в полном порядке, — успокоила ее мать. — Ничего такого, чего бы мы не делали раньше. — Но все же... — Тебе не стоит так волноваться, — сказала ей мама. — У нас все хорошо, не так ли? Удовлетворенная тем, что он снова с ней, Утахиме поддержала Кадзую под бок, обняв его одной рукой. Теперь он мог держать себя в вертикальном положении немного лучше, хотя все еще не мог сесть самостоятельно. Довольно трудно было уговорить его перевернуться на живот в первый раз, но Годжо был полон решимости побороть какую-то мысленную задачу. Вернувшись к столу, Годжо посмотрел на Кадзую с задумчивым выражением лица. — Значит, ты хороший мальчик для своих бабушки и дедушки, но не для меня? — Он жестом показал Кадзуе, как будто они должны были с ним посочувствовать. — Он был хорошим даже для моей матери - не сделал ни одного казуса, - но не для меня?— Кадзуя прижался к ней, ухватившись за вырез ее рубашки и потянув за него, как он иногда делал, если хотел поесть, независимо от того, был он голоден или нет. Годжо усмехнулся. — О, так ты голоден? Почувствовав, к чему клонит Годжо, Утахиме быстро вмешался: — О, прекрати. Может быть, он был бы лучше для тебя, если бы ты его так не раздражал? — Я его не раздражаю! — Годжо воскликнул почти обиженно. — Он меня раздражает. Большинство людей удивились бы, как ребенок может раздражать взрослого мужчину, но в данном случае Утахиме подумала, что это не совсем исключено. Кадзуя был сыном своего отца, это уж точно. Закатив глаза, Утахиме двинулась было помочь родителям с вещами Кадзуи, но Годжо встал и отмахнулся от нее. Он взял у ее матери сумку с вещами и, поблагодарив ее, отнес в спальню. Ее мать лишь слегка запнулась, отвечая ему. Утахиме вздохнула. Им все еще было трудно общаться с Годжо на равных, ведь их учили благоговеть перед ним, но все же они исправлялись. По крайней мере, теперь они могли смотреть ему в глаза и не испускали дух каждый раз, когда он выходил из комнаты. — Так чем же вы занимались? — Годжо спросил, когда вернулся в комнату. — О, не так уж много, — призналась мать, садясь за стол. — Мы посетили несколько парков и храмов. — Заполнили половину памяти в телефоне фотографиями, — добавил ее отец. — В основном мы были просто рады провести с ним время, — сказала ее мать. — Он так напоминает мне тебя, когда ты была маленькой, Утахиме, - тихий, как будто задумчивый, и сдержанный. Мне кажется, он по-настоящему плакал только потому, что скучал по тебе. — Огромный аппетит? — улыбнулся Годжо. Ее отец кивнул. — Мы очень волновались, что у нас кончится запас, который ты нам дала. Годжо подмигнул ей. — Ага, это Утахиме. — Эй, — огрызнулась Утахиме, — это не я на днях заказала на обед пять бургеров и все их сожрала. — Что я могу сказать? — Годжо похлопал себя по животу. — Я растущий мальчик. Пока Утахиме терла висок, ее мать продолжала: — О, и мы взяли его поплавать! Мы купили ему плавки и подгузники для плавания. В отеле был закрытый бассейн, и Кадзуи понравилось. — Она наклонилась вперед, чтобы пощекотать живот Кадзуи, и улыбнулась, когда он засмеялся. — Ты должна взять его с собой. Думаю, он будет таким же любителем поплавать, как ты. — Правда? — Годжо облокотился на стол, подперев подбородок рукой. — Я видел Утахиме в воде всего несколько раз. Сёко пришлось практически умолять ее пойти с нами на пляж. — Она любила это, когда была маленькой девочкой, — сказал ее отец. — Она провела половину лета, купаясь в прудах и ручьях. Она возвращалась в дом вся мокрая и везде оставляла грязь. Годжо прямо-таки сиял от новых знаний о ее прошлом. — Это восхитительно. Утахиме сузила глаза, глядя на Годжо, который в ответ лишь дерзко посмотрел на нее. Может, и к лучшему, что ее родители не привыкли к Годжо. Она могла только представить, сколько способов он придумает, чтобы смутить ее, если сумеет убедить их чувствовать себя более комфортно рядом с ним. — Кроме того, мы в основном оставались в отеле, хотя один раз сходили поесть, — закончила ее мать. — Проще было просто брать еду в магазине на соседней улице и есть в нашей комнате. Утахиме показалось, что выходные прошли не слишком весело, но, судя по теплым улыбкам и светлым лицам родителей, они получили огромное удовольствие. Она чувствовала себя виноватой в том, что не позволяла им проводить больше времени с Кадзуей. Отчасти это было связано с расстоянием и ее беспокойством. Поскольку она еще не работала, то могла навещать их в то время, когда Годжо отсутствовал. Она была уверена, что они это ценят, как и мать Годжо, которая была рада, когда он позвонил ей, чтобы сообщить новости и разрешить навестить внука. Отец так и не появился, но ни Годжо, ни Масами о нем не говорили. И хотя Утахиме было немного грустно, она решила не поднимать эту тему. С этим им предстояло разобраться. Может быть, когда-нибудь, надеялась она, его отец начнет постепенно исправляться. Она не хотела, чтобы он думал о Кадзуе только как о возможном наследнике Годжо, но, впрочем, он и сам, наверное, воспринимал своего сына именно так. Утахиме была рада, что Годжо больше общается с матерью, хотя та порой и заставляла ее нервничать. Должно быть, эта черта передалась по наследству. — Что ж, нам, наверное, пора в путь, — сказал ее отец. — Это, конечно, не Токио, но я и забыл, какой это дорогой город. Годжо резко поднялся со своего места за столом. — Утахиме, тебе стоит погулять с ними сегодня. Они едва успели посмотреть город, да и приезжают сюда нечасто. — О, нет, все в порядке! — настаивала ее мать. — Мы прекрасно провели время. Спасибо, что позволили нам провести время с Кадзуей. — Глупости! — воскликнул Годжо, разворачиваясь, чтобы вырвать Кадзую прямо из рук Утахиме. И мать, и сын издали одновременно звуки недовольства, но Годжо прижал Кадзую к себе. — Вы тоже заслуживаете отдыха. Утахиме лучше меня знакома с Киото, и я уверен, что вы бы хотели провести время со своей дочерью. — Я… — Ее мать заколебалась, потом взглянула на отца. — Это было бы... приятно. — Она оглянулась на Утахиме, сжимая руки в кулаки. — Но я уверена, что у тебя уже есть планы. Я знаю, что ты мало времени проводишь с Годжо, так как он очень занят. — Нет, я уверен, что ей нужно отдохнуть от меня после последних двух дней, — со смехом сказал Годжо. — К тому же, это даст мне возможность побыть один на один с этим маленьким монстром. — Он держал Кадзую на уровне глаз, и оба они смотрели друг на друга серьезными взглядами. — Ты перевернешься. Я знаю, что ты можешь это сделать. Ты просто упрямишься, как твоя мать. — Это не соревнование, — хмыкнула Утахиме. — Это станет основой его будущего! — заявил Годжо. Утахиме изогнул бровь. — Я думала, ты не станешь слишком сильно давить на него, когда дело дойдет до тренировок. — Это не тренировка, — сказал Годжо. — Это первый шаг на путь в его жизни. — Он снова прижал Кадзую к груди и усмехнулся. — Нам будет очень весело вместе, правда? Может, если ты перевернешься, мы сможем изгнать пару проклятий. — Не берите его с собой, чтобы изгнать проклятие! — Всего лишь маленькое? — Годжо надулся. — Оценкой два? — Это не... — Утахиме сжала переносицу. — Я полностью ожидаю, что ты отправишься с ним в Токио, но не бери его ни на какие изгнании, когда будешь там. — Ладно, ладно. — Годжо резко вздохнул. — Тогда нам придется подождать до твоего первого дня рождения. — Нет! — Почему нет? Именно тогда я изгнал свое первое проклятие. Это традиция дня рождения! Она не знала, играет он с ней или нет, но пререкаться с ним дальше не могла, по крайней мере при родителях, чтобы не вызывать у них недовольства. Одно дело, когда они знали, что у их дочери были близкие отношения и ребенок Годжо Сатору, но наблюдать за их общением было почти пугающе. Они не могли поверить в то, как она иногда с ним разговаривала и как он никогда не сердился на нее за это. Это был не тот образ кланов, которому их учили. Переодевшись в одежду, более подходящую для поездки по городу, чем для пребывания дома, Утахиме вернулась в гостиную, немного беспокоясь о том, как ее родители перенесли пребывание наедине с Годжо. К счастью, он сумел их успокоить, рассказав о своей должности преподавателя в школе Токио. Он был искренне увлечен ею и своими учениками, говорил об этом так свободно, что даже Кадзуя чувствовал себя комфортно в его объятиях. — Так, я готова, — сказала Утахиме. — Сейчас найду свою сумочку. — Вот, воспользуйся этим, — сказал Годжо, доставая из бумажника черную кредитную карту и протягивая ей. — Отведи их по магазинам и куда-нибудь поесть. Но это было уже слишком - в разговор вклинился ее отец: — Нет, нет, мы не можем! — Годжо, я не собираюсь тратить твои деньги! — Утахиме вспыхнула, положив руки на бедра. — Я сама могу угостить своих родителей. — Я потратил годы, пытаясь спустить на тебя свои деньги, но ты мне не позволила, — проворчал Годжо в ответ. — Если ты не собираешься позволить мне баловать тебя, тогда позволь мне сделать это. Считайте, что это знак моей благодарности бабушке и дедушке моего сына за то, что они дали нам возможность провести время вместе - и за то, что они подарили мне единственную женщину, которую я когда-либо мог полюбить. Утахиме закрыла рот, ее лицо порозовело, когда она продолжила смотреть на Годжо. В конце концов, честности в этом было слишком много, чтобы даже она могла с этим справиться, поэтому она отвела взгляд и выхватила кредитную карту из его пальцев. — Ладно, — пробормотала она, — но я не буду тратить на все подряд. — Только на дорогие вещи, — весело сказал ей Годжо. — Не экономьте. Пользуйтесь! Я хочу, чтобы мне позвонил финансовый консультант моей семьи. — Я не собираюсь тратить так много, — проворчала Утахиме себе под нос, ее щеки все еще были покрыты румянцем. Ее родители были на пределе своих возможностей, так что им потребовалось совсем немного, чтобы дойти до двери. Утахиме замешкалась, бросив взгляд на Кадзую. Он только что вернулся к ней, а теперь она снова его бросает? Она не могла этого сделать. Это его очень расстроит, а она так по нему скучала. Может, ей стоит взять его с собой? Годжо, вероятно, не хотел оставаться с ребенком наедине на полдня. Это был первый раз, когда он впервые заговорил об этом. Может быть... — Эй, — сказал Годжо, вставая с дивана. — Ты ведь мне доверяешь? Утахиме моргнула и посмотрела на него. — Конечно, доверяю. — Тогда иди и проведи время со своими родителями. — Годжо прервался и посмотрел на Кадзую, который потянулся, чтобы схватиться за рубашку Утахиме, а другой рукой сжимал рубашку Годжо. — Я не... У меня не было близких отношений ни с одним из моих родителей, на самом деле, и я думаю, что это важно и хорошо, что ты это делаешь. Это приятно - дает мне некоторое облегчение. — Он одарил ее кривой улыбкой. — Один из нас должен быть из нормальной семьи, чтобы мы не испортили этого ребенка окончательно. — Ты его не испортишь, — сказала ему Утахиме, протягивая руку к его лицу. — Я постараюсь. — Годжо наклонился и поцеловал ее, нежно и мягко, а его рука легла на ее бедро. — А теперь иди. Я обязательно сделаю неимоверное количество фотографий и видео, чтобы ты потом могла их просмотреть. Утахиме улыбнулась. — Хорошо. — Хорошо. Годжо стоял прямо, глядя на нее со странным выражением лица, что заставило Утахиме нахмуриться. — Что? — Ты действительно единственная женщина, которую я мог бы полюбить, — сказал ей Годжо. — Я сказал это не для того, чтобы убедить тебя. — Ах... — Утахиме попятилась, ошеломленная таким искренним заявлением. — Я... Годжо рассмеялся и снова поцеловал ее, прежде чем она успела сорваться на него за излишнюю наглость. — Тебе не обязательно это говорить. Я знаю, что ты тоже меня любишь. Она любила. Боги, она действительно любила. Она так любила Годжо. Она любила их сына. Она любила их друзей, своих родителей, даже его мать. В прошлом было так много людей, о которых она заботилась, и которые, как ей хотелось, могли бы встретиться с Кадзуей, - друзья, потерянные из-за мрака, пропитавшего их жизнь. Они так много потеряли, проведя последние несколько лет в попытках восстановить свою жизнь и мир вокруг, а также искупить свои грехи и неудачи. Непонятно, как она могла быть так счастлива сейчас, когда у других не было такого шанса. Жизнь мага была нелегкой. Она была наполнена болью и страданиями, и она каждый день смотрела на себя в отражение. Жестокость казалась бесконечной, и бывали моменты, когда она сомневалась, стоит ли вообще это продолжать, стоит ли она этого. Но когда ее сын обхватил рукой один из ее пальцев, когда он улыбнулся ей, все еще цепляясь за рубашку отца для поддержания равновесия, Утахиме поняла, что это так. Если бы все ее страдания сводились к этому, она, не задумываясь, прожила бы их снова. Она каждый раз выбирала Годжо, даже несмотря на боль, даже несмотря на то, что поклялась ненавидеть его и никогда больше не позволять ему прикасаться к себе. Она все равно выбрала бы его, если бы ей дали еще один шанс. Родительство выбрало их, и оно не было легким и не всегда было приятным, но Утахиме была благодарна, что переживает его вместе с Годжо. Когда-то она думала, что между ними никогда не будет ничего серьезного и большего, чем есть на самом деле, но на самом деле они все время были предназначены друг для друга. Они просто еще не знали об этом, но сейчас, когда между ними был их сын, в душе она знала, что это так.