"Изменчивые Земли". Глава 1: Оранжерея

      «Сколько себя помню, всегда считал, что мое недолгое детство было самым счастливым периодом. На тринадцатом году жизни утро меня встречало редким лучом солнца, пробивающимся через оранжерею. Запах папиных цветов и трав мягко наполнял легкие, а негромкий голос матери побуждал поскорее вставать и заправлять постель, ведь завтрак уже стыл на столе. Мы с семьёй жили в месте, которая называлась Комариная Пристань. Почему его так назвали? Всякий, кто из путешественников бывал в нашем поселении проездом, приплывал и уплывал на небольшой лодке и весь в маленьких укусах. Вообще, как мне папа рассказывал, чтобы лучше запоминать места, нужно называть их самыми понятными и простыми словами. Так он говорил не только о поселениях у Башен, но и о своем любимом занятии — травничестве. Многие из цветов, трав и грибов что растут в Изменчивых Землях, он назвал сам. Когда ты живешь с человеком, который целиком и полностью отдает себя любимому делу, так или иначе это влияет на тебя — в моем случае, отец нашел себе самого упорного, хотя и еще совсем молодого ученика. Поначалу, я помогал ему в самых мелочах. Стоило мне научиться ходить и говорить, он учил меня чтению и письму, а когда голове нужен был отдых, я брал в руки метлу или лейку и следил за порядком в магазине. Быстроцвет, забудка, масляник — за всеми цветами нужно было кому-то следить, пока отец занят своими делами. То немногое о чем я жалею — уж слишком я мало проводил времени с мамой. Она всегда была занята делами магазина, связанными с вещами, которых я не понимал и понять не мог — логистика поставок, счета, долговые расписки. Клиенты у нас были разные — от Первопроходцев, что шли первыми в неизвестность, до Егерей, что шли за ними следом, изучая и истребляя чудовищ. Первые говорили много и охотно. Вторые — никогда. Но мама научила меня, что ко всем нужно относиться одинаково — быть вежливым, приветливым и никогда не держать обид, даже если тебе сказали что-то плохое. Из-за ее воспитания у меня появились настоящие друзья — Роуз и Аннеке. Роуз была дочерью кожевника — от ее рук всегда плохо пахло, потому что дома она тоже не сидела без дела и помогала дубить кожу, а вот Аннеке был настоящим сиротой и беспризорником — всегда находил приключения на задницу, особенно если нам хотелось иногда выйти за пределы деревни и хоть немного посмотреть на то, как именно изменилась природа в этот раз. Конечно, нам ни разу так и не удавалось улизнуть от бдительной стражи и вместо приключений мы получали затрещины, оплеухи и строгий выговор. Изменчивые Земли опасны — говорили все, но мы конечно же не слушали взрослых. Аннеке верил, что там, за границей влияния Башни, удивительный мир, где ты можешь оказаться где угодно. И я считал так… До одного рокового дня. Утро началось с сильного дождя, капли которого барабанили по стеклянному потолку, изредка пошатывая выключенные лампы с солнечным светом. Мама не будила меня — еще рано утром она отправилась в деревню, дабы уладить какие-то дела на рынке. Я зажег очаг, погрел еду в котелке и хорошо поел, чтобы были силы на все дневные дела. Чтобы волосы не мешали, я завязал их в хвост, взял лейку, набрал воды в колодце и пошел выполнять пусть и рутинную, но любимую работу. Наблюдать, как разные растения реагировали на живительную влагу, приносило мне неописуемое удовольствие. Могильный цветок, например, начинал слегка мерцать беловатым светом. Именно потому на кладбищах, когда идет дождь, лампы выключали и позволяли цветам освещать могилы — народ болот считал, что именно так умершие дают нам понять, что их посмертие проходит спокойно и счастливо. Если полить благолистник, его листья чуть скручиваются, а зловонка перестает источать свой неприятный кислый аромат. Когда дело с растениями было закончено, я взял метлу и принялся выметать всю скопившуюся пыль. В магазине стояла практически полная тишина, за исключением дождя за окном и тихой мелодии гриба-звонарника, который отец убрал поглубже в шкаф, чтобы он не мешал спать по ночам. Вскоре дверь распахнулась, и в магазин ввалился отец — весь замерзший и промокший. Его лицо было бледным. Таким же бледным, как у тех людей, которые почему-то плавали вниз лицом в нашей реке, и которых стража ловила стоя по колено в тине. Сейчас то я все понимал, но тогда мне казалось это чем-то обыденным. Отец метался по магазину, открывал шкафы и спешно набивал рюкзак — сушеная еда, которую мы никогда не ели, вода, веревка, огниво и прочее. Я стоял рядом с ним, сжимая метлу от волнения, стоя в своей опоясанной бежевой котте с шапероном и простых мешковатых штанах. Я спрашивал, что случилось. Но он не отвечал. Отец продолжал собираться, бубня себе что-то под нос — про Башню Комариной Пристани, про меня, про маму. Вскоре, он наконец заметил, что все это время я стоял рядом. Он крепко схватил меня за плечи, обнял и посмотрел мне в глаза. Я никогда не видел, чтобы в его темных зеленых глазах было столько страха. Его волосы цвета созревшей пшеницы потемнели от дождя — капли с них стекали по лицу, как будто он плакал — но отец никогда не плакал. Он что-то пробормотал мне, вновь крепко обнял и сказал, что должен сходить за мамой, что мы как можно скорее должны уйти. Он всучил мне мешочек с семенами, сказал беречь их во чтобы то ни стало, ведь они могут однажды спасти мне жизнь и сказал ждать его. И я ждал. Я сел на стул, одетый, готовый отправляться в путь, прижимая к себе метлу, словно то единственное, что позволяло мне сохранять рассудок, но в какой-то момент я уснул. Не то на мне сказалась усталость из-за работы по дому, не то дорожная одежда сильно согрела, не то стресс так сильно истощил мой маленький организм — сон одолел меня и забрал в свои объятья. Очнулся я лишь от осознания, что в магазине стало слишком громко. Дождь хоть и перестал стучать по стеклам и крыше, но его сменил сильный ветер, раскрывший ставни и застучавший ими с могучей силой по оконной раме. Я открыл глаза и увидел яркий свет в окнах. Дверь распахнулась. Но это был не отец, а все тот же ветер, открывший мне вид наружу. Прямо за порогом, я ступил в глубокий снег. Не дом свой я увидел, не Комариную Пристань — лишь высокие белые горы. Так Изменчивые Земли забрали у меня все…»

***

      Йохан смотрел на бескрайние горные просторы всего мгновение. Стоило ветру вновь подуть в сторону дома, оказавшегося в полном одиночестве на склоне, как холод пробрал мальчика до самых костей. Он закрыл дверь на щеколду, потом захлопнул оконные ставни и быстрым шагом пошел к камину, чтобы развести огонь. Когда искры от огнива породили крохотный огонь, мальчик раздул его, подбросил аккуратно дрова и наблюдал. Он делал все, как его учили — под низ стружку, сверху полена. Он пытался заняться чем угодно, лишь бы не думать о том, что теперь нет ни отца, ни матери, ни друзей, ни дома. В одно мгновение магазин опустел и стал лишь инструментом для выживания. Как только огонь распалился и воздух в помещении стал нагреваться, Йохан сел на стул, что стоял рядом и уставился в огонь. По его щеках потекли слезы — более он был не в силах сдерживать бурю, что зародилась в его душе. Громкие всхлипы и крик отчаяния наполнили дом, но лишь на время. Когда буря в душе стихла, буря снаружи лишь усилилась. Стеклянный потолок замело, и мрак накрыл магазин — лишь камин дарил тот свет и тепло, за которые мальчик цеплялся изо всех сил. В конце концов он понял — оставаться тут нельзя. Рано или поздно, но либо природа возьмет свое и прорвет оборону из хлипкой двери и окон, либо кончатся еда и припасы, оставшиеся в ничтожном количестве. Магазин отца был полон вещей, знакомых до последней трещинки: стеклянные банки с кореньями, пучки сушёных трав под потолком, глиняные горшки на подоконнике. Но тишина, наступившая после дождя, сделала всё вокруг чужим. Каждый предмет словно отодвинулся от мальчика на шаг, и даже привычные запахи — мята, сухой мох, старая бумага — уже не успокаивали. Йохан сидел на стуле, прижимая к себе метлу, и его взгляд блуждал по стенам, цепляясь за тени. На крючке возле двери, там, где отец обычно вешал свой рабочий фартук, висела сумка. Не та, с которой он ходил на рынок за специями, — эту Йохан раньше не видел. Она была чуть больше отцовской полевой аптечной сумки, но меньше заплечного мешка и казалась очень старой. Кожа тёмно-зелёного, почти болотного цвета, с потёртостями по краям и странными разводами, похожими на лишайник. Никакого блеска, никаких металлических пряжек — только круглые, матовые застёжки, будто спрессованные из мха. Йохану вдруг показалось, что если к ним прикоснуться, они окажутся тёплыми. С сумки свисало несколько ремешков разной длины, и один из них, самый тонкий, был оборван и завязан неумелым узлом. На клапанах, там, где у обычных сумок просто кожа, у этой были вшиты маленькие окошки из мутного, желтоватого материала, похожего на крылышко майского жука. В глубине одного из окошек что-то слабо светилось — не огонь, а ровное зеленоватое свечение, как от гнилушки в лесу, только живое и размеренное.       Мальчик сполз со стула. Метла осталась стоять у камина. Сумка висела слишком высоко, и ему пришлось подтащить табурет. Встав на цыпочки, он приблизился. От сумки пахло сырой землёй и чем-то сладковатым — так пахло в оранжерее после того, как отец поливал самые редкие растения из своей коллекции. Запах был не противный, а таинственный, как осенняя листва, прибитая дождём. Йохан протянул руку и коснулся кожи. Она оказалась не жёсткой, а податливой и прохладной, словно живая кора. Окошко под его пальцем чуть заметно дрогнуло — внутри что-то шевельнулось, и мальчик отдёрнул руку, испугавшись, что сделал больно. Но свечение не погасло. Оно мерцало всё так же ровно, и он вдруг понял: сумка не просто висит на крючке и ждёт. Она живая. И она знает, что он здесь. Тогда-то он и вспомнил: отец иногда, уходя надолго, вешал что-то на этот крючок и говорил маме: «Пусть дышит». Йохан не понимал этих слов и не спрашивал. Но теперь, стоя на скрипучем табурете, он смотрел на сумку и чувствовал, как от неё тянется невидимая нить к мешочку с семенами, что лежал у него в кармане. Они словно узнали друг друга. Сняв сумку с крючка, он вернулся к камину, чтобы осмотреть то, что было внутри. В нескольких отсеках, отливающих зеленоватым свечением он увидел растения, которые не стояли на полках для продажи — они были разные, лишь уловимо знакомые, тем не менее — живые. Сумка показалась Йохану гораздо более надежным хранилищем для семян, нежели простой мешочек, и он занялся очень кропотливой и важной работой — разложить семена по отсекам. Ему не сложно было отличить их друг от друга, учитывая как часто приходилось этим заниматься, потому работа проходила быстро. Когда семена были разложены, свечение зажглось и в других отсеках. Странная, едва мерцающая почва приняла семена, как будто специально создавалась для них. Йохан застегнул клапаны, подтянул ремень под свой размер — так, чтобы сумка легла точно на левое бедро. Затем перекинул ремень через плечо наискосок: от левого бедра через грудь к правому плечу и обратно за спину. Сумка оказалась под левой рукой, плотно прижатая к боку. Поясные ремешки он защёлкнул вокруг талии — теперь сумка сидела как влитая, ничуть не болтаясь. — Ты как наша оранжерея… — его слова прозвучали тепло и мягко, словно эта сумка была единственным, что напоминало об отце, но время не ждало. Йохан крепче сжал свою серо-коричневую метлу, которая была сильно выше него и вполне могла послужить посохом в дороге, и стал собираться в путь. Стены затрещали, загудели, а пол начал скрипеть, прогинаясь под ногами. Мальчик оделся как можно теплее, собрал в холщовый мешок всю еду и бурдюки с водой, взял с кухни нож и оценивающе посмотрел на растения. Помогут ли они в пути? Что стоит взять, а что придется оставить умирать? Места в отцовской сумке было достаточно, поэтому решение было принято исключительно из детского прагматизма и момента отчаяния — бери все и не оставляй ничего. В сумку полетел и могильный цветок, и гриб-звонарник, и даже те растения, которые отец принес совсем недавно и даже не успел изучить. Все в разные отсеки, а что могло сосуществовать — в большой, общий, так же укрытый странной мерцающей почвой. Но вскоре, внимание мальчика что-то привлекло. Очередной звук раздался за расшатанными ветром стенами, и это был ни ветер, ни снег — а вой. Звонкий, протяжный и пугающий.       «Беда никогда не приходит одна» — мамины слова проскользнули в голове, как змея. Сердце ударило в горле и осталось там, пульсируя, а ладони покрылись потным блеском. Лишь спустя секунды, Йохан бросился на кухню в поисках оружия. Взяв еще один нож, он срезал с метлы прутья, и той тканью, что мама протирала стол, примотал его к палке. Кто бы не пришел, он был готов настолько, насколько это было возможно. В тишине шаги по снегу слышались отчетливо — нечто приближалось. В окне проплыл силуэт — желтые глаза, искрящаяся шерсть. Когти вонзились в дерево, расцарапывая ее. Добыча была близко, там, внутри. Йохан оцепенел от страха. Самодельное копье, что оказалась в его руках, стало непомерно тяжелым — конечности перестали слушаться — он мог лишь смотреть, как нечто прогрызается к нему с желанием отведать плоти и костей. Бежать было некуда. Колени подогнулись сами собой, и мальчик прижался спиной к стене, потому что стоять было не на чем. Ремень от сумки с растениями больно впился в лопатки, когда Йохан поднял копье в сторону двери. — УХОДИ! УХОДИ! — голос сорвался в визг, и он сам не знал, кому кричит — зверю или себе. Он сам хотел уйти отсюда, как можно дальше, вернуться домой в любящие объятья семьи и к всегда поддерживающим друзьям. Но он не мог. Когда существо наконец проломилось в дверь. Искрящаяся шерсть оказалась не шерстью — это были крошечные кристаллы льда, вросшие прямо в кожу, и при каждом движении они звенели, как битое стекло. Желтые глаза слепили, словно фонарь из светлячков в ночи, а из пасти с двумя рядами зубов свисала слюна. Медленно перешагивая порог своими шестью лапами, чудовище готовилось напасть — кожа на носу сморщилась, а задние лапы будто согнулись, готовясь к прыжку. Йохан медленно сунул руку в сумку и достал оттуда первые семена, что врезались в ладонь. Резким движением он бросил их прямо существу в глаза, надеясь, что выиграет себе хотя бы мгновение, но эффект был неожиданный даже для него. Стоило семенам коснутся пола, как они проросли в одно мгновение, вытягивая из дерева влагу и укрывая пол целыми кустами из шипованных стеблей. Чудовище оторопело, когда его лапы запутались в листьях быстроцвета — простого, но очень неприятного огородного сорняка и этого с лихвой хватило Йохану. Он сжал свое копье изо всех сил и бросился в атаку, крепко зажмурив глаза. Он почувствовал, как лезвие раскалывает ледяные кристаллы и впивается сначала в кожу, а затем, пробивая ее, разрезает плоть. Вновь воцарилась тишина. Когда Йохан открыл глаза, он увидел морду твари, которая смотрела на него практически в упор, но могла лишь покусывать древко метлы, пока она торчала из ее горла. Нож раскололся на части, когда выходил из туши, но древко метлы осталось целым. Нужно было лишь его вытащить. Йохану потребовалось время, чтобы отдышаться. В глазах все плыло, сердце стучало как дикое, а руки не переставали дрожать. Кровь чудовища медленно стекала на его ботинки, и лишь тепло этой крови привело мальчика в чувство. Он упер ногу в голову поверженного зверя и приложил все силы, чтобы вынуть оружие, но сил совсем не осталось. Мальчик уселся рядом и крепко прижал к себе сумку, сместив ее к сердцу. Отдохнуть. Совсем немного.