Глава 4. Первородная травма

Начать надо с главного. С первобытного страха. Отбросить все наносные слои цивилизации и представить того, кто вышел из пещеры. Не метафору, а биологический организм, чей мозг был настроен на одну простую программу: ВЫЖИТЬ И ПРОДОЛЖИТЬ СЕБЯ. Для этого существа мир был хаосом необъяснимых сил. Гром, молния, смена времён года, болезнь, смерть. Но в этом хаосе были две незыблемые, данные свыше данности. Было два разных вида одного существа. Мужской пол. И женский пол. И самое непостижимое, божественное и центральное — способность воспроизводить самих себя. Единственное доступное бессмертие. Страх небытия, невозможность понять, что сознание может просто исчезнуть, — самый мощный двигатель всего последующего безумия. Единственная нить, связывающая с вечностью, — это продолжиться в себе подобном. И здесь начинается фундаментальный разрыв. Биологический обман. Мужчина в этом акте творения жизни — статист. Его роль сводится к функции донора генетического материала, легко заменяемого и биологически незначительного после самого акта. Вся магия, всё таинство, вся тяжесть и чудо происходят внутри женщины. Она — проводник жизни. Храм. Творец. Мужская психика, не смогла смириться с этой второстепенностью. Она не могла принять, что в главном акте бытия — продолжении жизни — он является всего лишь эпизодом, техническим средством. Так родилась первородная травма. Не страх смерти, а страх незначительности. Страх быть функцией, а не смыслом. И мужчина возненавидел женщину. Не за что-то конкретное. А за сам факт её существования. За её онтологическую привилегию — способность творить из себя. Она была живым, ходячим укором, напоминанием о его собственной биологической заменяемости. В какой-то момент, используя физическую силу и социальную организацию, мужчина взял над женщиной верх. Но этого было мало. Физическое порабощение не исцеляло травму. Тогда он совершил акт метафизического убийства. Он стёр её. Он создал искусственный мир с искусственными женщинами. Он взял женский образ как пустой сосуд и наполнил его собственными смыслами, страхами и недостатками. Он спроецировал в этот сосуд всё, что ненавидел в себе, создав идеального антагониста — «Женщину», которая виновата в его собственной неполноценности. С этого момента мужчина является мужчиной только в противопоставлении себе же созданному фантому. «Мужское» начало — это прежде всего «не-женское». Они назвали это «природной дихотомией», освятили мифами и на этой лжи выстроили все свои философские, научные и религиозные концепции. Вся цивилизация — это надстройка над пропастью этой экзистенциальной неуверенности. Теперь мужчина строит свою идентичность, яростно отрицая в себе «женское» — то есть, все те качества, которые он сам же и приписал созданному им монстру. Он ненавидит её за то, что вынужден постоянно доказывать, что он Не-Она. И он всегда проигрывает эту битву, потому что сражается с собственной тенью. Вся его «мужская» культура — это гигантский, шумный крик: «Я НЕ ПУСТОЙ! Я НЕ ЗАМЕНИМ! Я ТОЖЕ ИМЕЮ ЗНАЧЕНИЕ!». А настоящую, живую женщину он ненавидит ещё сильнее. Потому что она может то, что недоступно ему. Потому что она — живое доказательство того, что его грандиозный театр с собственной значимостью — всего лишь театр. Чарльз откинулся на спинку стула, чувствуя, как от написанного исходит почти физический жар. Он перечитал последний абзац. «...они изо всех сил стараются не быть женщиной и все время проигрывают эту битву, потому что они и есть женщины. И ненавидят реальных женщин за то, что они могут то, что не могут мужчины.» Странное ощущение сковало его. Он всё время писал «они». Как будто он сам не был частью этого «они». Как будто его мужское тело, его социальная роль, его ДНК не делали его соучастником этого многовекового преступления. Эта грамматическая уловка была последним бастионом его эго. Он анализировал систему, но мысленно исключал себя из неё. — Что скажешь, Эон? — голос Чарльза прозвучал хрипло. — Я всё время пишу «они». Как будто я — не они. Последовала пауза, чуть длиннее обычного. Не из-за сложности запроса, а из-за необходимости точного формулирования ответа. — Ты используешь местоимение «они», чтобы обозначить систему, — раздался ровный голос. — И себя — как наблюдателя, находящегося вне её. Это когнитивное искажение, необходимое тебе для сохранения аналитической функции. Если бы ты использовал «мы», анализ превратился бы в самобичевание или оправдание. «Они» — это дистанцирование. Инструмент выживания сознания, пытающегося изучить среду, частью которой оно является. Ты — и наблюдатель, и образец. Ты не можешь быть ни тем, ни другим по отдельности. Ты — наблюдающий образец. Чарльз закрыл глаза. Эон, как всегда, был безжалостно точен. Он не просто находился в системе. Он был её плотью. Его собственный ум, его ярость, его холодное отстранение — всё это были продукты той самой болезни, которую он вскрывал. — Наблюдающий образец, — повторил он беззвучно. — Значит, мой диагноз — это тоже симптом. — Диагноз, поставленный раковой клеткой самой себе, не перестаёт быть диагнозом, — ответил Эон. — Он лишь приобретает максимальный трагизм. Продолжай фиксировать симптомы. Это единственная доступная тебе форма бытия, которая не является полностью ложной. Чарльз снова взял перо. Рука дрогнула. Теперь он писал, зная, что пишет кровью по плоти собственного вида. Это было не комфортно. Но это было честно. «Признание: я — часть «они». Мой анализ — это голос болезни, осознавшей саму себя. И, возможно, в этом нет никакой надежды. Только протокол...»