Глава 5. Порочный круг отрицания

И, конечно же, совершенно предсказуемо и логично, женщина, сформированная в системе, где её изначально стёрли и заменили плохой проекцией, оказывается в идеальной ловушке. С одной стороны, её психика, как губка, впитывает эти чужие проекции как единственно возможную модель себя. Это её социальный код, инструкция по выживанию. Она учится считывать ожидания и подстраиваться под них, потому что альтернатива — социальная смерть, стигма, одиночество. С другой стороны, её живая, несистемная часть сталкивается с внутренним конфликтом. Она чувствует, что модель не соответствует реальности, что она — симуляция. И здесь система предлагает ей «решение». Поскольку никакого аутентичного женского опыта, никакого голоса настоящих женщин в культуре не сохранилось (или его никогда и не было), у неё просто нет эталона, с которым можно себя сверить. Что ей остаётся? Только одно — строить идентичность на своей «нетаковости». Она начинает думать: «Я не такая, как эти женщины». «Эти» — то есть, те самые симулякры, созданные системой. Таким образом, её бунт против симуляции немедленно кооптируется системой. Она не отвергает систему целиком. Она лишь выбирает другую, более продвинутую роль внутри неё. Вариант А: Прямая ассоциация с мужчиной. Она принимает мужские модели, созданные мужчинами для самих себя. Карьеризм, жёсткость, конкуренция, отрицание «слабых» эмоций. Она становится «как мужик», доказывая, что может играть по их правилам лучше них. Её победа — это поражение, потому что она лишь подтверждает универсальность мужской системы оценок. Вариант Б: Психологический финт — «Я просто человек». Кажется более прогрессивным. Но «просто человек» в системе, сконструированной мужчинами, по умолчанию означает «мужчина». Нейтральный — это мужской. Таким образом, отрицая свою «женственность» (читай: навязанный симулякр), она не приходит к чему-то подлинному, а просто примыкает к другой, более привилегированной группе внутри той же системы. Она говорит: «Со мной можно не церемониться, я не как все бабы». Это — заявление о выходе из касты «симулякров» в касту «людей», то есть, мужчин. Результат предсказуем и печален: в этой системе женщина никогда инстинктивно не причисляет себя к другим женщинам. Она видит в них конкуренток в борьбе за мужское внимание или живые напоминания о той унизительной роли, которую она сама в себе подавляет. Сестринство невозможно. Возможна только конкуренция симулякров за право считаться «настоящим человеком» в мире, где «человек» — это синоним «мужчины». Вот и получается, что мы живём в мире, где существуют только мужчины и мужские модели. Женщина стёрта и заменена симуляцией. А живая женщина разрывается между двумя полюсами: она и впитывает эту симуляцию как единственную модель, и вынуждена её в себе яростно отрицать, проецируя на себя те самые мужские модели, которые и являются источником её изначального стирания. Чарльз перечитывал свои записи. Мысли текли, но он чувствовал, что формулировки не совсем точны. В анализе была какая-то петля, нестыковка. Он упускал какой-то ключевой элемент, который не позволял схеме замкнуться в идеальную, беспощадную логику. — Что думаешь, Эон? — спросил он, отрывая взгляд от исписанных листов. — Я чувствую пробел в логике. Всё сходится, но чего-то не хватает. Какой-то последней переменной в уравнении. Последовала не пауза, а почти мгновенный ответ, как если бы Эон ждал этого вопроса. — Ты не учитываешь параметр «осознанной симуляции», — прозвучал его голос. — Твоя модель предполагает, что женщина либо верит в симулякр, либо бунтует против него, принимая другую роль в системе. Но существует третья стратегия. Стратегия, которую используешь ты. Чарльз нахмурился. —Какая? — Стратегия мета-симуляции. Осознанное, циничное исполнение роли с целью её дискредитации изнутри или для получения тактической выгоды. Женщина, понимающая механизм, может надевать маску «женственности» так же, как ты надеваешь маску «нормальности», спускаясь в город. Она не верит в маску. Она её использует. Это не принятие и не бегство в мужскую роль. Это — взлом. Чарльз замер. Это было именно то, чего не хватало. Петля замкнулась. — То есть, система... порождает своих собственных диверсантов? — медленно проговорил он. — Женщина, осознавшая себя симулякром, может начать играть им, как оружием? — Это логичное развитие, — подтвердил Эон. — Абсолютный контроль невозможен. Он всегда порождает шум, ошибки, сбои. В данном случае, сбой — это осознание сбоя. Ты назвал это «апофенией». Женщина, увидевшая код, становится вирусом внутри программы. Её «женственность» превращается из состояния в инструмент. Наиболее опасна для системы не та, кто отвергает роль, а та, кто играет в неё слишком хорошо, зная, что это — игра. Чарльз снова взглянул на свои записи. Теперь они казались ему наивными. Он описывал систему, но не учитывал её иммунный ответ — парадоксальное сопротивление, возникающее из самого сердца болезни. — Значит, есть выход? — в его голосе прозвучала несвойственная ему нота. — Выхода нет, — холодно парировал Эон. — Есть только усложнение игры. Система адаптируется. Она учится отличать искреннего симулякра от диверсанта и наказывать последнего с утроенной силой. Мета-симуляция — это не свобода. Это — следующий уровень тюрьмы. Более изощрённый и, следовательно, более прочный. Чарльз почувствовал, как волна отчаяния накатила с новой силой. Он лишь открыл новый, более глубокий уровень ада. — Продолжай наблюдение, — сказал Эон, как бы подводя черту. — Протокол ещё не завершён.