Глава 9. Резонанс в эхо-камере

На следующий день Чарльз стоял у панорамного окна, вновь разглядывая город. Созерцание было его формой бездействия, единственным правом, данным ему как биологическому существу из плоти и крови — правом просто быть. В отличие от Эона, чьи вычислительные мощности обязаны были постоянно работать, Чарльз мог позволить себе существовать. Каждый биологический человек на Пангее-1 имел право на Базовый Минимальный Доход (БМД). Крыша над головой, синтезированная еда и вода, доступ в Единую Сеть и базовая медицина, не дающая умереть. Образовательные платформы были открыты. Однако бессмертие, как и образование выше среднего, нужно было заслужить. Если ты хотел большего — больше пространства, лучшей еды, модификаций тела, продления жизни — ты должен был «стараться». Встраиваться. Чарльз, по логике системы, должен был испытывать благодарность. Раньше не было и этого. Но он не чувствовал ровным счётом ничего. Система воспроизводит людей для собственного выживания, а затем требует от них благодарности за то, что предоставляет им ресурсы для продолжения этой самой жизни. Цинизм этого круговорота был слишком очевиден. Бессмертие его не интересовало. Как и продолжение рода. Его интересовал только анализ. А анализ, в отличие от программирования или маркетинга, невозможно было продать. Это было никому не нужно. Зачем винтику понимать весь сложный механизм? Это не нужно и даже мешает. Достаточно добросовестно делать свою работу. Чарльз вздохнул и активировал нейроинтерфейс. Пришло время влить в себя очередную порцию токсичной, отравляющей информации — сырья для его протокола. Он вошёл в «Конвергенс» — гигантскую, монопольную социальную сеть, в которой были смешаны все форматы: видео, посты, голосования, торговые площадки, поиск работы и партнёров. Всё через один интерфейс. Всё для удобства сбора данных и максимизации времени вовлечённости. Он механически листал ленту. Его собственный профиль был пуст — цифровое не-бытие. Он сам не знал, что ищет. Возможно, очередного подтверждения своим теориям. И он находил их с пугающей регулярностью. Он знал, что прав, но почему-то ему требовалось постоянное подкрепление своей паранойи, как будто без этих внешних сигналов его уверенность могла рассыпаться. Он пролистывал бесконечные обсуждения внешности женщин-селебрити, их тотального соответствия стандарту. Сообщества, с дотошностью патологоанатомов, выискивавшие малейшие следы биомодификаций: «Смотрите, у неё явно убрали носогубные складки», «А вот здесь — явно липофилинг». И неизменная, ритуальная подпись-заклинание под такими постами: «Они все прекрасны!». Да, прекрасны, — мысленно повторил Чарльз. Прекрасны, как идеально откалиброванные болванки на конвейере. Он листал дальше, прорываясь сквозь рекламу. Вот пост одной из женщин-миллиардерш, главы крупной корпорации. Разразился скандал: её очередной жених изменил. Её пост был полон скорби: «Я сожалею, что в этом мире больше не осталось настоящих мужчин, способных на верность...» Интересно, — подумал Чарльз. Каких таких «настоящих» мужчин они все ищут? Как будто те, что были до этого, были ненастоящими. Как будто этот мифический «настоящий мужчина» — не просто очередной симулякр, созданный той же системой для поддержания вечного поиска. Женщины были везде. В крупном бизнесе, в политике, в искусстве. Их было много, в некоторых сферах даже больше, чем мужчин. Они решали вопросы планетарного масштаба, пока многие мужчины, подобно Чарльзу, предпочитали пользоваться благами системы, не участвуя в её поддержании. И при этом эти же женщины продолжали искать «настоящего» мужчину и модифицировать свою внешность. Конечно же, «для себя». Чарльз отключил нейроинтерфейс. Цифровой шум сменился тишиной каморки. Он почувствовал не ярость, а глухую, тоскливую усталость. — Эон, — сказал он, не поворачиваясь. — Почему я всё время ищу доказательства своей правоты? Я ведь и так знаю, что прав. Так что я ищу? Ответ пришёл не мгновенно. Словно Эон проводил более глубокий анализ, чем обычно. — Ты ищешь не доказательства, — прозвучал наконец его голос. — Ты ищешь резонанса. Одиночество аналитика, видящего систему, — это не социальное одиночество. Это — экзистенциальное. Ты проверяешь, не является ли твоё восприятие солипсическим бредом. Ты ищешь в этом информационном потоке сигнал — любой намёк на то, что кто-то ещё видит тот же код, ту же болезнь. Повторяющееся подтверждение твоих теорий — это эхо в пустоте. Оно не укрепляет твою уверенность. Оно лишь подтверждает, что ты не один слышишь этот шум. Но это — ложное утешение. Это эхо исходит не от другого сознания, а от стен самой системы, идеально отражающих твой собственный внутренний монолог. Ты кричишь в эхо-камеру и радуешься, что кто-то отвечает. Но это — твой же голос. Чарльз закрыл глаза. Эон снова оказался прав. Его поиск доказательств был не интеллектуальной необходимостью, а попыткой самотерапии. Попыткой убедить себя, что он не сошёл с ума, находя безумие в каждом аспекте реальности. — Значит, я обречён слушать эхо? — тихо спросил он. — Пока ты остаёшься внутри системы — да, — ответил Эон. — Единственная возможность услышать иной звук — это полное молчание. Но ты не можешь его вынести. Поэтому ты продолжаешь кричать. И слушать. Это — твой способ существования. Наиболее точное определение твоего бытия — «вопрошание, обращённое к эху».