Кащей умер

Кащей умер в апреле. Его даже похоронить нормально не смогли: в Универсаме и без того проблем выше крыши накопилось. Зима хотел было табличку ему сколотить, чтобы на память, но потом, после похорон, всё уже и забылось как-то. Прикопали Кащея не на кладбище – в берёзовой роще среди деревьев положили. Кащей просто водки налакался, так ещё и палёной. Вечером лёг спать – и больше уже не проснулся, а Людка слезами исходилась, прикасаясь к его холодному телу. Был ведь, день назад со всеми сидел, а к утру не стало его. Она долго ещё плакала, Сивуху во всём винила – это он в тот злополучный вечер водку разливал. Апрель выдался тёплым – таким, что снег в первые дни растаял. Из-за тяжёлых серых туч наконец вышло солнце, а в воздухе повис сладковатый запах весны. Вот только мало кого радовала подобная перемена: с похорон они возвращались молча, по сторонам не смотрели, каждый о чём-то своём думал. Кто бы что про Кащея при жизни ни говорил, сейчас его только добрым словом вспоминали. В качалке стало непривычно пусто и тихо, но пацаны свои дела не бросили: ходили на сборы, устраивали спарринги, тягали железо. Только Люда, утирая слёзы, всё смотрела на диван, на котором Кащей любил сидеть, часто оставался спать. Иногда он, уставший, устраивался поудобнее у Люды на коленях, а она в ответ гладила его, приговаривая что-то нежное и неразборчивое.

***

Зимой сборы особенно тяжёлые: на улице под минус двадцать, а стоять приходится долго, и только попробуй не прийти – всему возрасту прилетит. На морозе носы быстро краснеют, скорлупа нынче мерзлявая пошла – вот и приходится их отпускать в подъезд греться. Они там курят стоят, думают, что старших обмануть легко, а у самих из карманов на вывороте табак сыпется. Супера тоже люди, по несколько часов на холоде не каждый выдержит. Пока скорлупа наматывает круги на поле, Турбо с Зимой, умостившись на трубах, греют зад. — Ну так! А я те чё говорю… — выдохнув густой сигаретный дым, Валера хочет продолжить рассказ, но Зима, отвлечённый чем-то в стороне, его уже не слушает. — Э, ты куда пошёл-то? Я ж не закончил ещё! — Погодь! Слышишь? — Валера не любит, когда его на полуслове обрывают: раздражение тут же разливается в груди, и, закипая, он сжимает кулаки. — Ну слышу. Трубы гудят – и чё? Но Зима ему не отвечает. Небрежным жестом он требует от товарища тишины, а сам, наклонившись, заглядывает в пространство между труб. — Ты посмотри! — пошарив рукой, Зима на свет вытягивает котёнка – маленького ещё совсем, слепого. Чёрный комочек на ладони помещается, и Зима его ближе к лицу подносит, со всех сторон осматривает: худой слишком, жизнь в нём еле держится. Котёнок, вынутый из привычного тепла, пищит что есть сил, надрывается и всем тельцем трясётся. Зима его успокаивающе гладит и, расстегнув куртку, за пазухой прячет. — Ну и куда нам его? — Мы его здесь помирать бросим что ли? Он один тут быстро окочурится. Айда всё сворачивать!

***

В качалке после сборов душно – пацаны отогреваются. Зиму скорлупа со всех сторон окружает, пока он котёнку на матах спальное место организовать пытается, а тот, отпоенный тёплой водой, спит себе спокойно и больше истошно не пищит – как тогда, на улице. Марат к нему тянется, хочет тёмной шёрстки коснуться, но, так и не решившись, в последний момент руку отдёргивает: — Э, а он не блохастый? — Сам ты блохастый! Чистый он, я проверил. Те, кто помладше, молча рядом стоят и внимательно про котов слушают – у них в Универсаме теперь общее дело есть, даже обязанности уже распределены. Вот только без клички котёнок жить не может: — Да какой он Черныш! Я тебе говорю, Турбо, уродское это имя! — Зима, не сдерживаясь больше, на крик переходит. — Это ты уродский, — Валера в ответ его в плечо пихает, — А имя нормальное! Он же чёрный как уголь, блин. — Э, ты за базаром следи! — пацанам Зиму со спины держать приходится, чтобы он на Валеру не налетал. В качалке шум стоит, вот-вот драка начнётся, но Кащей, так внезапно появившийся, их быстро в себя приводит: — Эй, черти! Вы чё за крысу сюда притащили? — Кота спасли, — задыхаясь в гневе, Зима говорить почти не может, но перед старшим не ответить нельзя. — На трубах был, а мы его сюда. — Так он же подохнет у вас через день. Нахер полезли-то? Там бы его мамка кормила, а теперь всё уже, — на лице у Кащея всё написано: недоволен он. А как же: какой им тут кот в группировке? Выдыхая сигаретный дым в сторону, он смотрит Зиме прямо в глаза – на прочность испытывает. — У моей бабки всю жизнь коты были, я знаю чё там как. — Вот он у вас вырастет, мне диван обоссыт, я как, по-вашему, с людьми разговоры вести буду? А когда метить начнёт, мне чё делать? — Так мы его к коробке приучим! В скорлупе вон заодно ответственность воспитаем. — Ну смотри, Вахитка! С тебя ж спрошу, — у Кащея и своих проблем немало, чтобы время попусту растрачивать. Пусть играются, раз так неймётся – лишь бы его никто не трогал. Уставший, Кащей запирается в каморке и водку себе наливает. А Турбо с Зимой, переглянувшись, всё без слов понимают – и про кличку больше не спорят.

***

Время идёт, а котёнок, выхоженный и откормленный, живёт себе и бед не знает: ему и молока нальют, и в фантик поиграют, и за ушком почешут. Пацанам не до него уже совсем, а вот Люда почти каждый день ходит – возится, подкармливает. Он и привык давно и всё к рукам её ластится. Кличка у котёнка необычная. Он, правда, сам об этом не знает, но охотно отзывается, услышав тихое “Кащей!” Это, конечно, от лидера Универсама в строжайшем секрете: за спиной посмеиваются, перешёптываются и, завидев его, умолкают. Но в один из дней неосторожно брошенное кем-то “Кащей, кс-кс-кс!” рушит то хрупкое равновесие, что выстроилось за последние недели. — Вы здесь, охерели все?! Я на уступку иду, значит, кота оставить разрешаю, а вы мало того, что не следите за ним нихера, так ещё и меня в хуй не ставите! Пьяный, Кащей орёт и, кажется, остановиться не может: перед глазами у него пелена, и даже Людкины руки на его плечах не успокаивают. Твари – он их закопает всех вместе со вшивой кошкой! И откуда только в них столько наглости? Вот так: воспитываешь, на ноги ставишь, в люди выводишь, а к тебе всё равно задницей поворачиваются и над прозвищем смеются. А потом Кащей на Кащея смотрит: в зелёные глубокие глаза, и злость как рукой снимает: от былого пожара остаются лишь тлеющие угольки. Он этого не показывает, конечно, сам себе обещает им припомнить, как случай подвернётся. Кащей теперь с людьми разговор не один ведёт: с ним на диване кот сидит, молодой ещё совсем, но многое уже видавший. Кащей его гладит и будто увереннее себя чувствует, когда вопрос перед людьми ставит. Они друг с другом взглядами встречаются, обдумывают, на кота почему-то смотрят, а потом вдруг предложение принимают. Жмут Кащею руку, и он с широкой улыбкой к выходу их провожает. Кот удачу приносит, хоть и чёрный весь – Кащей, довольный исходом разговора, молока ему подливает. Тем же вечером в ногах, у стола, кот ходит, ластится, спину дугой гнёт, отблёскивая на свету чёрной шерстью, а Сивый на него в упор смотрит: прямо в зелёные кошачьи глаза заглядывает и оторваться не может. Завораживает паршивец. Пьяно улыбаясь, Сивый ему за ухом чешет, что-то невнятно приговаривает, а потом, наклонившись к полу, в молоко водку подливает. Пусть угощается Кащей – заслужил.