Чёрный чёрствый хлеб тупой ломает нож

Зимой в квартире у Кащея холодно. Он, давно привыкший к сквознякам и негреющим батареям, расхаживает по дому в дырявом трико и в растянутой майке; курит у настежь открытого окна, босой выходит на балкон – и хоть бы что, никакой мороз его не берёт. А вот Люда холод не переносит и, иной раз оставшись у Кащея на ночь, мёрзнет: то в спину ей дует, то ноги одеялом не укрыты, то нос краснеет и течёт. В попытках согреться она всё липнет к Кащею, хочет, прижавшись потеснее, обнять, положить голову ему на грудь, ледяные ступни к его ногам прижимает и каждый раз, когда он, думая, что Люда заснула, пытается высвободиться, она как назло открывает глаза и жалобно так шепчет: «Ну мне же холодно…» Любая другая девка давно бы уже нахер пошла – вот только с Людой Кащей ничего поделать не может и терпит; слишком у неё глаза красивые, а ещё печальные и просящие. Он ругается, конечно, но лежит смирно, ждёт пока выровняется её дыхание, а у самого чуть ли не звёзды перед глазами пляшут: Кащею и липко, и жарко, тело быстро затекает и повернуться не получается – разбудит. По спине волнами расходится колкое раздражение. Кащей сам на себя злится: за то, что Люду сразу после секса домой не спровадил, пока ещё не поздний вечер был, за то, что квартиру утеплить давно уже не может или хотя бы плотное одеяло достать. Вот и терпит поэтому. У Кащея башка от недостатка сна и неудобной позы раскалывается, и он, повернувшись, всматривается в Людкино лицо: ровное и умиротворённое. Уснула походу. Выбравшись наконец из кровати, Кащей натягивает штаны и выходит из комнаты. Когда на грудь ничего не давит, дышится куда легче. Неяркий жёлтый свет заливает кухню, на плите греется чайник. В окне почти ничего не видно, и Кащей щурится, пытаясь разглядеть в темноте очертания дома напротив. Он курит и в задумчивости не замечает, как тлеет сигарета, пеплом осыпаясь на белую поверхность стола. Людка опять все мозги выжрет, но сейчас Кащею абсолютно похер: это его кухня, это его дом. И если она смогла выжить его из спальни, то отсюда, с насиженного места – не получится. Пусть только попробует что-то начать, пусть только рот раскроет – Кащей ей сразу всё растолкует популярно, прикрикнет, если надо – да так, что мало ей не покажется. С бабами по-другому нельзя: словами с первого раза они никогда не понимают. От всех этих мыслей пустота в желудке ощущается сильнее, и Кащей, откинув окурок на подоконник, поднимается из-за стола. В холодильнике как обычно пусто: на полке только одна банка какого-то тухлого варенья и открытый шпротный паштет. Его Кащей и достаёт – для бутера сгодится. В хлебнице одни крошки и завалявшаяся буханка чёрного. Кащей, достав нож, отрезает первый кусок. То ли это хлеб слишком сухой, то ли нож совсем затупился, но ровно у Кащея не получается: всё разваливается, крошками рассыпается по столу. Он собирает их и в рот закидывает, глотает, продолжая резать. И снова неудача. Да так можно весь хлеб сожрать по крошке и без бутерброда остаться! Кащей, голодный и злой, теперь левой рукой прижимает буханку к стене и, надавливая, отрезает наконец ровный ломтик. Паштета, оставшегося только на самом дне жестянки, не так много, и то, что удаётся выскрести ножом, Кащей тонким слоем размазывает по хлебу. От рыбного запаха рот наполняется слюной, а в животе закручивается тугой узел, и Кащей уже откусить готовится, когда в коридоре под тяжестью шагов начинают скрипеть половицы. Люда, заспанная и с головой укутанная в одеяло, заходит на кухню, жмурясь от света. — Чё встала? Замёрзла опять? — Я за водой. О, это у тебя чё такое? — не церемонясь и разрешения не спрашивая, Люда тянется к его, Кащееву, бутерброду, а он, неожидавший такого поворота, стоит молча и смотрит, как она, прикрыв в удовольствии глаза, жуёт себе с улыбкой на губах и пальцы облизывает. В груди у Кащея огнём горит: обломов таких он не терпит. Сейчас всё ей выскажет, пусть место своё знает. А то чё это – не дело же совсем. Улицу держит, значит, а бабу свою построить не может? Кащей хмурится, кулаки сжимает и хочет уже, не сдерживаясь больше, матом Людку покрыть, на место поставить. Вот только все слова поперёк горла встают, когда она глаза на него поднимает. Довольная такая стоит, улыбается. Пьёт из его кружки и, уходя, оборачивается на пороге: — Ты только не засиживайся, мне одной холодно. И всё по новой.