Часть 3

      — Не желаете ли стакан воды, господин? — бармен стоял за своей стойкой с самым сухим и пресным выражением лица, какое Маджима когда-либо видел в жизни, и даже его ехидные глаза не казались живыми.       Посетителей в Аваджи стало больше. Столик в дальнем углу, за которым Маджима сидел несколько часов назад, оказался уже занят. Конечно, это неудивительно. Хороший столик. Удобное расположение, откуда видно весь зал, но сам ты всегда остаёшься немного в тени и как будто не у дел. Маджима рассчитывал на этот столик.       Он сделал несколько коротких шагов к стойке. За ней с противоположного конца тоже сидело несколько мужчин, они выпивали что-то, по цвету напоминавшее то ли бурбон, то ли коньяк, то ли лимонад. В тусклом тёплом свете и первое, и второе, и третье выглядело одинаково. Маджима оценивающе присматривался к ним и к остальным посетителям, ожидая подвоха в этих гражданских пьяницах, подвоха наподобие значка Альянса Оми. Бар находится в самом центре Киташинчи, здесь всё кишит якудзами и будет кишеть теперь с удвоенной силой, по его душу кишеть. Но никто, казалось, не обратил на парнишку должного внимания, кто-то лишь бросил несколько коротких взглядов в его сторону, но выпивка под носом была в разы интереснее, чем малолетка, заглянувший во взрослое место в недетское время. В Аваджи нет якудз, по крайней мере, Маджиме хотелось быть в этом уверенным.       Он не знал, куда идти, и зачем-то пришёл сюда.       — Воды? — наконец отозвался Маджима. — Не откажусь…       Он аккуратно сел за крайнее место барной стойки, поближе к дверям. Движения почему-то получались чересчур тихими и осторожными, и Маджима подумал, что из-за этого все в помещении точно поймут, что он скрывается от кого-то. Он оглянулся на зал, но никто не показался ему подозрительным в большей степени, чем он сам. Бармен поставил перед ним стакан воды, и Маджима принялся пить его жадными глотками, но скоро понял, что это тоже может выглядеть странно. Почему у него такая жажда? Наверняка убегал или подрался с кем-то! Наверняка связался с якудзами, и теперь те его ищут! Посмотрите на его костяшки и синяк на лице! Маджима поставил стакан и опустил ладони под стойку, ведь сбитые костяшки с потрохами выдавали недавнюю драку. Но от цепких колючих глаз бармена ничто не скрылось, он многозначительно проследил за тем, как ладони Маджимы ныряют вниз, подальше от света. Впрочем, в следующую секунду он снова словно забыл о парне и принялся поправлять рядок сиропов, стоящих на столешнице с его стороны. Бармен ясно дал понять, чтобы Маджима ничего не говорил, дал понять, что он сам ничего говорить не будет тоже, но, наверное, Маджима имел право на один вопрос.       — Скажите, где в Киташинчи можно найти безопасный ночлег? — негромко спросил он.       Обычно молниеносно соображающий, теперь бармен не спешил с ответом. Он отвлекся от сиропов и взялся протирать стойку тряпкой. Бармены всегда протирают всё без конца, когда им хочется показать, что они заняты… Маджима надеялся, что тот понял значимость безопасности в его вопросе, и теперь ему просто нужно время взвесить все риски.       Ничего не выражающее лицо бармена неестественно внезапным образом переменилось в добродушное и смешливое, он улыбнулся и показательно хохотнул так, чтобы все посетители наверняка уловили, что здесь не происходит ничего серьезного:       — Знаешь, парниша, для таких как ты, Аваджи — самое небезопасное место для ночных посиделок! Детское время кончилось, правда, Кочи-сама?       Один из мужичков за стойкой, видимо, Кочи-сама, согласно закивал и коротко посмеялся в ответ, а потом снова отвернулся к выпивке и приятелю по житейским несчастьям, второму мужичку в квадратных очках. Они продолжили о чём-то переговариваться, выдерживая красноречивые паузы и завершая фразы тяжёлыми вздохами.       Маджима понял, что имел ввиду бармен, понял его трюки с неуместными интонациями и смешками. Теперь он чуял, как его спину кто-то сверлит взглядом из зала. Для таких как ты… Бармен наверняка уже в курсе охоты.       — На твоём месте, — добавил бармен, стараясь отыграть непринуждённую беседу и продолжая самозабвенно тереть столешницу, — я бы остановился где угодно, только не с бездомными! Кто знает, вдруг продадут твои ботинки за шкалик сакэ?       Значит, бездомные тоже могут быть связаны с Альянсом. Это неудивительно, ведь у якудз есть такие деньги, за которые они, кажется, могут купить Солнце и заставить его скрыться с небосвода, когда им нужно провернуть грязное дело без лишних глаз… Однако Маджима действительно предполагал, что можно было бы остановиться в уличном лагере, но теперь этот вариант отпадал сам собой.       — Кита большой, да и Осака большая, — продолжал бармен. — Не могу сказать, где лучше всего остановиться. Я предпочитаю спать дома.       Маджима перехватил его взгляд, воровато скользнувший сперва за плечо Маджимы, вглубь зала, а потом вновь вернувшийся к его лицу. Всё верно, здесь есть человек из якудза, и он сидит за одним из столиков, по чудесному случаю ещё не признав в Маджиме тощего парня, которого нужно живым или мертвым притащить к патриарху Семьи Тохоку.       — Понял, спасибо, — кивнул Маджима и почти крадучись встал из-за стойки. Он ведёт себя неестественно, нужно перестать осторожничать, иначе это абсолютно точно привлечёт нежелательное внимание.       Избегая оглядываться на зал, он вышел из бара и бодрым шагом двинулся подальше от площади и главных улиц, пошёл во дворы, непроглядно тёмные и на первый взгляд пустые от людей, но из теней то и дело выплывал чей-то силуэт, и в закоулках чиркали чьи-то спички, озаряя жаром руки и сигареты и оповещая, что место уже занято. Все прохожие теперь выглядели так, словно только что натолкали карманы кастетами и огнестрелом, как будто у всех вокруг под одеждой скрывается татуировка на всю спину, и как будто каждая пара глаз без конца рыщет в поисках парнишки, подходящего под описание, данное Семьей. Это нервировало. Приходилось вилять, плутать и неустанно вслушиваться в каждой шорох, каждый порыв капризного ветра, способный донести собой звук тяжёлой хищной поступи. Район большой, и город большой, и Альянс тоже огромный… В какое место не дотянутся его липкие лапы хоть на одну ночь?

*

      Было лето, один из вечеров. Маленькая квартирка в Минато, портовом районе Токио, благоухала запахами сочной листвы, преющей на солнце; запахи проникали в бетонную коробку через открытое настежь окно и перемешивались с золотым рассеянным светом. Оконные стёкла пора бы помыть, Маджима видел на них скопившийся слой уличной пыли, из-за которой через закрытые окна света попадает чуть меньше, чем могло бы. Но сегодня они открыты, и комната казалась глубже и шире, просторнее, чем обычно. Кацуми стояла, чуть оперевшись ладонями на узкий подоконник, одетая в лёгкую ситцевую рубашку кремового цвета и в чёрные брюки, они были ей чуть велики, и Кацуми не так давно ушивала их пояс. Некоторые пряди её длинных угольных волос, выбившиеся из видавшего виды пучка, колыхались на тёплом сквозняке. Маджима сидел на её постели и смотрел на то, как на противоположной стене играют тени переливающихся холодного и горячего воздуха, их хаотичное взаимодействие особенно хорошо было видно по вечерам, когда закатное солнце светило прямо в их окна и отпечатывало их танцы на поверхностях комнаты. Холодный воздух выходил наружу, горячий — проникал внутрь.       — Почему ты не хочешь ничего рассказать о нём? — голос Маджимы, ещё детский, кому-то мог показаться слишком строгим и неуважительным для разговора с собственной матерью. Кацуми промолчала. — Ты говоришь только размытые вещи, только что-то хорошее. На самом же деле я ничего о нём не знаю.       — Я правда не могу найти ничего плохого!.. — раздался её неуверенный, усталый смех, но стих также вдруг, как и раздался. Она пыталась соврать этим смехом.       — Мама, не надо. Как тебе не надоело?       — Что такое, Горо?       — Я хочу хоть раз услышать что-то о собственном отце, чего я ещё не слышал. Ты говоришь только: это была любовь, мы были счастливы, он так красиво ухаживал, ничего страшного, что сейчас мы не вместе… И ничего больше. Ведь он нас бросил, я знаю это.       — Не говори так… — её тихая речь почти терялась на фоне шелеста листьев и щебета птиц. Она смотрела в окно и зачем-то силилась улыбнуться, но сегодня получалось скверно.       — Ну ведь бросил?.. Другим детям матери говорят, что их отец — космонавт или моряк, но ты не хочешь сказать даже этого.       — Милый, я… Ты ведь знаешь, что я совсем не умею врать.       — Зато скрывать отлично умеешь, — проговорил он и осекся. Кацуми никак не переменилась в лице, точно не заметила неподобающие обвинительные нотки. — Прости.       — Горо-чан, милый…       — Мама, не называй меня так!..       — Хорошо, бука, — посмеялась она, и её искренний смех прожурчал родником, водой, бегущей по гладким камням и вдоль изумрудной травы. — Давай будем думать о твоём отце как о самом светлом этапе моей жизни… Благодаря ему у меня появился ты, моя майская сакура.       — Мама!..       — Не сердись на меня! — она одарила его лучезарной улыбкой и снова отвернулась к окну. — Я правда так думаю. Пускай наши пути с твоим отцом разошлись, но… Пожалуйста, поверь, что он лучше большинства людей, каких ты ещё встретишь в своей жизни.       Маджима не мог понять, как может быть хорошим мужчина, бросивший беременную жену. Слова Кацуми часто звучали как циничное издевательство, но Маджима знал, что она говорит искренне, и это не оставляло внутри никакого запала для продолжения склок. Он ничем не может ей возразить… Как обычно.       — Скажи хотя бы, что он уже умер, а не сидит в тюрьме или свинтил к другой женщине, — неосторожно бросил он, ему хотелось, чтобы последнее слово всё же осталось за ним.       Плечи Кацуми дрогнули и застыли, она как будто перестала дышать. Её черты омрачились неожиданно глубокой задумчивостью, и даже золотые лучи солнца, ласкавшие её щеки, лежали на её коже, словно инородная гипсовая маска.       — Мама?

*

      Ночь Маджима, так и не найдя для себя подработку на день, провёл на вокзале — спать на улице оказалось невозможно из-за непогоды. К полуночи стало морозно, зябко и противно, и никакая куртка не могла сохранить достаточно тепла, чтобы не остыть во сне. И пусть ему не хотелось покидать замечательную скамейку, найденную в одном из закрытых, непроглядываемых с улицы двориков, но здравый смысл твердил: будешь спать на морозе — заболеешь тоже. Вокзал был ожидаемо облюбован бездомными, но Маджима понадеялся на крохотный шанс того, что местные «постояльцы» либо не связаны с Альянсом, либо не признают в нём того, за чью голову предложили пару тысяч. Он, обессиленный, рухнул в кресло в зале ожидания и спустя мгновение отключился.       Веки с трудом разлепились, когда безукоризненно точные, как поступь военных, вокзальные часы указывали уже предобеденное время. Маджима спал слишком долго, но ему всё равно казалось, что он не отдохнул ни минуты. В зале ожидания оставалось так же тихо, как ночью: изредка открывалась и закрывалась дверь, люди ступали осторожно, переговаривались вполголоса и убивали время ожидания за газетой. Маджима проверил карманы: наличка и ключик от камеры хранения всё так же при нём. Присматриваясь к окружающим с неприкрытым подозрением, способным кого-то и оскорбить, он направился на улицу по тем же вокзальные коридорам и залам, какие привели его сюда вчера. Он вскользь читал информационные щиты: бесконечная вереница правил безопасности и просьб по всем вопросам обращаться к дежурным по станции.       Бездомные в большинстве своём оставались на тех же местах, что и вчера, они лежали и сидели, склонив головы, и их лиц не было видно за воротниками нескольких слоев подраных обносков или за отросшими волосами и бородами. Маджима подумал, что, может, бармен говорил о бездомных в буквальном смысле, мол, они стянут его обувь во сне и продадут кому-то, но уже у бокового выхода (он не решился идти через главные двери) его взгляд встретился с чёрствым взглядом небритого мужичка, сидевшего в углу и закутанного в такие же грязные куртки, кофты и шарфы, как и у остальных. Мужик встречал и провожал зоркими тёмными глазами всех, кто проходил через эти двери. Маджима прошёл мимо него, и тот даже чуть выпрямил спину и приподнялся, заглядывая в его лицо отчего-то округлившимися глазами, и это убедило Маджиму в том, что об обуви бармен говорил всё-таки образно. Бездомные никогда не отличались особой заинтересованностью в прохожих. Обычно их отношения с остальными гражданскими довольно простые: те, у кого есть дом, не обращают внимание на тех, у кого его нет, и это работает в обе стороны. Бездомным ни к чему засматриваться и злить этим вспыльчивых лощеных хостов или, не дай бог, якудз. Даже когда бездомные просят милостыню, они не смотрят в твоё лицо, тоже оставаясь обезличенными. Маджима вышел на улицу, понимая, что скоро сюда подтянется отряд-другой, ведь этот бездомный показался чересчур неравнодушным.       Он зашёл купить упаковку такояки у Анно-сан, хозяйки палатки на привокзальной площади. Женщина заметила его синяк, потрёпанный вид и то, как он озирается по сторонам.       — Че, сынка, попал в неприятности? — выдала она осторожным голосом, опасаясь спросить что-то лишнее.       — Можно и так сказать…       Свежая порция такояки шкворчала на раскаленной поверхности плитки, и ароматы кружили голову. Маджима был ужасно голоден, ему казалось, что он может упасть в бессилии прямо здесь. Если он не поест, он рискует мало того что не выстоять ни одной драки, он рискует даже не смочь убежать.       — Можно и так ска’ть… — задумчиво повторила женщина. — А бармен из Аваджи че? Не помог те?       — Помог… Но я не хочу слишком рассчитывать на его помощь.       Он снова в красках вспомнил события вчерашнего вечера. Драку, слова лысого о том, что за Маджимой должок Альянсу и Семье Тохоку, и то, как Бармен взглянул на кого-то за спиной Маджимы. Бармен, быть может, по каким-то причинам и правда проникся и захотел посодействовать, но, кажется, сейчас часто ошиваться поблизости Аваджи — не лучшая идея. Бармен заметно старался держать язык за зубами и устанавливал рамки дозволенного в разговорах и поведении, чтобы не компрометировать ни себя, ни своих посетителей, и Маджиме не хотелось ставить его под удар. Впрочем, если вдруг уже выяснилось, что Бармен вчера прикрыл розыскиваемого в присутствии «семейного» человека, то он уже под ударом и, может, даже ответил за содеянную наглость. Наверное, к нему всё-таки стоит заглянуть…       — Я слыхала о Семье Тохоку, — продолжила женщина, глядя куда-то в сторону, словно она не была рада тому, что Маджима слышит её слова. — Здеся у вокзала даж' не их территория, а они все равно повылазили, как тараканы… В Кансае молва быстро расхо’ится. Рыщут по следу худого мальчишки, нос с горбинкой, синяк на лице, токийский акцент. Они ведь тя ищут, сынка? Бьюсь об заклад, ты из Токио.       — Токио?.. Это потому, че я не грю вот так?       — В Аваджи тя многому научили! — одобрительно посмеялась она. — Ох, этот старый зануда!       Казалось, хозяйка палатки знала об этом приёме Бармена. Ну конечно, она знала. Бесполезно пытаться обмануть ту, кто следит за этими улочками въедливее патрульных якудз.       — Кансайский говор — эт' про звуки, про вкусы, он как… как ономияки! Он многослойный и наполненный… Ты никада не сойдешь за Осакца, если бушь выплёвывать диалектные слова посредь разговора. Речь должна звучать токо целиком и полностью, от и до… Как с ономияки, невозможным без одного ингредиента: упустишь одно словечко, и всё сломается. Вот, держи, — она подала ему до краёв наполненную упаковку такояки. — Приятного аппетита, сынка!.. — старушка умолкла на мгновение, но снова заговорила, когда Маджима собрался уходить. — Г’рят, ты затеял драку в офисе Номуровцев… Те надо уезжать. Тут Альянс тя со свету сживет за пару дней…       — Пока что я не могу уехать. У меня остались некоторые дела…       Женщина цыкнула и глубоко вздохнула с какой-то интонацией сожаления. Наверное, она считала, что последний раз видит его живым, но понимала, что у нее не получится заставить его передумать.       Они попрощались, и Маджима, приметив в конце улицы группу людей, подозрительно похожих на якудз, пошёл в противоположную сторону, по переулкам, ведущим вдоль железнодорожных путей и огибающим район Кита по дуге. Старушка сказала, что территория у вокзала принадлежит другой Семье, не Тохоку, и что-то подсказывало Маджиме, что именно Киташинчи вполне мог быть их домом. Киташинчи, а может и та улочка, полная стриптиз-клубов, кабаре и дурно пахнущих салонов. Клуб «Соно»… Ему нужно поговорить с Мэй, нужно узнать больше о том, куда он попал, чтобы решить, что предпринять дальше.       Он присел на ступеньки стальной пожарной лестницы в одном из дворов и принялся за такояки. В этих местах оказалось мало якудз, он лишь раз чуть не наткнулся на мужчин со значками на пиджаках, но вовремя свернул на соседнюю улочку.       Внутри было неспокойно. Последние несколько дней не позволяли ему быть по-настоящему уверенным хоть в чем-то, и ему не нравилось бесконечно бросаться от одной мысли к другой, высчитывать один вариант развития событий, тут же находить новый, более вероятный и рациональный, и раскладывать по полочкам уже его. Вариантов получалось на первый взгляд много. Они увесисто болтались в сознании, перекатывались и больно ударялись о черепную коробку, как старые новогодние игрушки, но на самом деле Маджима понимал, что он весьма ограничен в своих действиях. Он может доесть такояки, прокрасться, как провинившийся щенок, обратно на вокзал, купить билет до Токио и уехать… Но, кажется, всё же не может. Ещё может выйти в «Соно» на смену и попасть в водоворот событий. Многое может ждать в «Соно». Может, при обходе улицы люди Семьи Тохоку найдут его и завяжется новая драка, из-за которой его тут же вышвырнут с должности зазывалы, не заплатив ни иены. Может, «Соно» окажется собственностью Тохоку, и драка завяжется как только он ступит в фойе и поприветствует ресепшиониста, ведь к сегодняшнему дню каждый юнит Семьи будет гарантированно оповещен об операции «Поймай тощего из Токио». Но он может и не идти в «Соно» и продолжать играть по-крупному: он, очевидно, совсем лишившись рассудка, может пойти вновь в офис Номура на бульваре Мидосуджи. Двадцать второе задание, пятый этаж. Может устроить драку там и, если повезёт, собственноручно вынести оттуда пять миллионов. Эти деньги там наверняка есть. Маджима никогда не воровал, и это не воровство, он возьмёт только то, что заслуживает, так он считал. Любой другой вариант, связанный с промедлением и остановкой где-то посредине Осаки, закончится тем, что Тохоковцы разорвут его на лохмотья. Ему в любом случае нужно действовать вперёд них, самому принимать решения, чтобы, выставляя на доске свои фигуры, зависеть от внешних обстоятельств чуточку меньше… Он думал так, а сам знал, что всё равно продолжает выжидать, когда тучи рассеются и ситуация прояснится для него сама собой: он собирался идти в «Соно», действовать, но ждал, что Тохоку сами найдут его там и дадут следующую отправную точку. Разница между «быть найденным» и «быть пойманным» в этом случае заключалась в степени готовности. Маджима выйдет на улицы Осаки и явится в «Соно», когда будет готов. Сейчас ему нужно поесть и прийти в себя.       Он долго сидел на холодной ступеньке лестницы и крутил пальцами золотую цепочку на шее. Нужные мысли всё никак не шли на ум, но желудок успокаивался, кровь насыщалась растраченными микроэлементами, руки согревались, пускай и на посеревшей коже всё ещё была видна сиренево-синяя паутина сосудов. День выдался не намного теплее этой ночи, и от вчерашнего солнечного неба не осталось и следа — унылые тучи нависали низкой, плотной завесой и не позволяли теплу светила достичь земли. Золотая цепочка выглядела тусклой, пожелтевшей жестянкой, но он продолжал рассматривать её, находя в этом необъяснимое успокоение.

*

      Спустя несколько часов Маджима уже приближался к клубу. Электронное уличное табло, расположенное у дверей очередной лапшичной, ядовито красными цифрами показывало во всю прыть идущий шестой час вечера, у него оставалось не так много времени до начала смены, и он ускорил шаг. Впрочем, там же, около лапшичной с тривиальным названием «Вкусная лапша», он успел подраться с якудзами со знакомыми ему значками. Якудз было всего двое, и Маджима уже почти не помнил эту драку. Она не показалась ему сложной, но где-то на его боку теперь расцветало новое синеющее пятно — он пропустил один весомый удар под ребра, и к синяку теперь лучше не прикасаться, место удара жутко болело. Да и бить уже сбитыми костяшками тоже оказалось не слишком приятно. Коросточки снова оторвались, соскреблись о лицо одного из якудз, и на поверхности поврежденной кожи образовались аккуратные кровяные шарики. Маджима промокнул их об штаны и торопливо двинулся дальше, пока двое мужчин с трудом пытались подняться и не дать ему уйти.       Он обвёл дотошным взглядом нужную улочку. Около шести часов вечера людей было ещё немного, но девушки в откровенных одеждах уже завлекающе позировали напротив некоторых заведений, а мужчины, в большинстве своем ещё относительно трезвые, уже глазели на них и, не скрывая мерзких ухмылок, подходили к ним и начинали разговор, готовые выложить всю зарплату за, в лучшем случае, десять минут развлечений, которые они смогут обеспечить. На асфальте напротив «Соно» всё ещё виднелись разводы почерневшей крови. Должно быть, левая рука того лысого, пробитая насквозь его же оружием, ещё некоторое время будет причинять ему ощутимый дискомфорт. Маджиме пришлась по нраву эта мысль, и он едва улыбнулся, но сейчас не время веселиться: он изучал ситуацию из-за угла здания на перекрестке, и вокруг него шелестели объявления, прочтённые вчера. Он подумал, что долго оставаться на перекрестке, наверняка включенном в маршрут патрульных якудз, не стоит, и всё же направился вглубь красно-фонарной улочки, изредка оглядываясь назад.       Его ладони потели и дыхание участилось, когда он стоял у самых дверей в «Соно». На улице у клуба якудз не наблюдалось, и у него остались хоть какие-то надежды на то, что он не собрался ступить в ловушку, самонадеянно решив, что непременно справится с армией вооруженных амбалов. Он медлил, стоя у дверей, и во рту опять пересохло. Нужно лишь дёрнуть ручку на себя и войти внутрь. Это легко.       — Маджима-кун? — донеслось откуда-то со стороны.       Маджима вздрогнул и обернулся на звук. Мэй, одетая совсем не так, как вчера, выглядывала из-за угла здания. Теперь на ней были надеты чёрные свободные брюки, тёплая, хоть и потасканная, зимняя обувь, объёмная куртка с теплым воротом и шапка. Взглянув на неё сейчас, нельзя было даже предположить, что эта юная девушка с заходом солнца обращается той, кто вытягивает из мужчин деньги пачками за возможность лишь узреть пластику её танца.       — Мэй?.. Ты почему здесь? Тебе разве не нужно… готовиться к открытию?       — Маджима-кун, я хотела пого’рить… Вчера Ишимото-хан прервал нас, да и то, че случилось потом… — её реснички подрагивали то ли от волнения, то ли от ветра.       Маджима подошёл к ней, почему-то почувствовав облегчение от того, что не нужно заходить в клуб прямо сейчас.       — Пошли, — сказала Мэй и повела его за собой во внутренний двор через узкий проход между зданий.       Здесь, в тени и скрытности, кричащая неоном и развратом улица за пределами двора не казалась реальной даже на толику, и почти вакуумная тенистая тишина, запертая высокими стенами со всех сторон, прерывалась только шуршанием в мусорных баках. Крысы.       — Я и сам хотел поговорить, — подал голос Маджима. — Думаю, ты сможешь помочь мне понять некоторые вещи.       — Конешно… Че ты хошь узнать? — её заинтересованный взгляд бодро бегал по его лицу, и её брови были чуть сведены к переносице. Сегодня она казалась ещё более задумчивой, чем вчера, и помимо этого отчего-то неспокойной или даже настороженной.       — Владелец клуба… — начал Маджима. — Это человек Тохоку?       — Нет… — отрицательно покачала головой Мэй. — Семья Хагивара из Альянса Оми. Хозяин «Соно» — их Патриарх… Хагивара Ацу.       — Значит…       — Если люди Хагивара узнают, че у тебя проблемы с Тохоку, они ни за че не возьмут тя на работу, понимаешь?       — Ты поэтому не зашла в клуб вчера, когда началась драка?.. Я думал, ты просто не хочешь, чтобы из клуба вышло ещё больше людей Тохоку…       — Нет, эт' не их территория… — она схумрилась ещё сильнее, глядя в сторону. — Хагивара и Тохоку постоянно нахо’ятся в состоянии, близком к войне, из-за территорий… Они делят Киташинчи как две самые крупные Семьи Альянса на севере Осаки, оттесняют друг друга то туда, то сюда, но эта улица никада не принадлежала Тохоку… Ты попал в круговорот дерьма. Извини, че я так выражаюсь, но эт' правда.       Круговорот дерьма, подумал Маджима, звучит просто отлично…       — Так значит… Тохоку не имеют права заходить на эту улицу?       — Да, но те’рь они заходят, со вчерашнего дня случилось уже неско’ко потасовок, кого-т' увезли с огнестрелом. Девочки слыхали выстрелы этой ночью… Если в клубе узнают, че это ты виноват, тя бу’т искать не ток Семья Тохоку, но и Семья Хагивара… — она умолкла, её лицо приняло кислое выражение, а глаза опустились вниз по неведомому Маджиме чувству вины или сожаления. — Че ты сделал? Почему они тя ищут? И почему ты пришёл в клуб, если считал, че он принадлежит Тохоку?       Маджима глубоко выдохнул. Ситуация совсем не становилась проще, и ему показалось, что его голова разболелась ещё пуще. Похожие ощущения он испытывал, когда в школе приходилось доказывать, что на отлично выполненное задание сделал он сам, а не списал у кого-то.       — Я потребовал с Компании Номура пять миллионов, — сказал он. — Эта контора оказалась во владении Тохоку. Завязалась драка, и они, видимо, очень сильно обиделись на меня, теперь ищут, чтобы… Не знаю, зачем. Наверное, хотят утопить в каком-нибудь заливе.       Мэй взглянула на него с опаской, и ей наверняка не понравилось то, с какой лёгкостью Маджима говорит о таких вещах.       — Зачем было требовать с Номура деньги?.. Все ведь знают, че Компанией владеют якудзы.       — Моя мать… — начал Маджима. Он старался подбирать слова. — Её наняли в Номура через кадровое агентство. Там бушевала вспышка гриппа, потому что начальство не отпускало сотрудников на больничный, все просто… Продолжали работать и заражаться. Моя мать, она… Грипп дал осложнения, и она умерла от пневмонии, — он с трудом выговорил эти слова. На мгновение ему показалось, что под чутким взором Мэй его ноги сейчас подкосятся и он свалится на землю прямо здесь, но он постарался собрать остатки самообладания в кулак и не сдаваться так скоро. Его голос немного затвердел, он заговорил резче и громче, чтобы не дать своей слабости быть услышанной. — Это несправедливо. Мне не хватает денег на то, чтобы заказать ей достойное прощание, с дорогой урной, монахами и обрядами… Я отказался от захоронения. Но мне всё равно нужно как минимум пять миллионов… Если кто-то ответственен за произошедшее, это Компания Номура и Семья Тохоку, поэтому я приехал за их деньгами. Я хочу, чтобы они понесли хоть какую-то ответственность, пускай даже это будет неофициальная… компенсация.       Маджима промолчал о том, что где-то внутри начинала булькать и закипать туманная жажда расправы. Промолчал, что его интерес понемногу углублялся дальше денег, и что ему всё чаще думалось о том, как именно он мог бы расквитаться с Номуровцами за всё, что они сделали. Впрочем, ещё он знал и охлаждал свой пыл знанием того, что ему следует нарыть побольше достоверной информации, ведь сейчас, кажется, он может оперировать только отрывочными слухами.       — Маджима-кун, мне так жаль… — прошептала Мэй, избегая смотреть на него. Наверное, она хотела бы обнять его в качестве поддержки, но это было не слишком уместно, поэтому она стояла напротив, как вкопанная, и сцепила ладони в замок.       — Не надо. Я хочу только одного — заставить их ответить, взять их проклятые деньги и попрощаться с матерью. У меня не так много времени до того, как её кремируют по государственному пособию… Унизительно, — в отвращении оскалился он. — Каждая мать при живом сыне должна получить достойное прощание.       Отсутствие посторонних звуков в колодце двора создавало странные ощущения, словно они странным образом смогли разговаривать в вакууме. Голос Мэй здесь звучал ясно, но сдавленно и плоско, как и его собственный голос, который, казалось, застывал и вдруг обрывался, распространившись только на пол метра из его рта. И всё же Маджима мог поклясться, что если бы они с Мэй разошлись в разные углы двора, а это метров двадцать, они слышали бы друг друга отменно, словно стоят также близко, как и сейчас. Он постарался прислушаться к шорохам крыс в мусоре, чтобы отвлечься от необычных слуховых ощущений, но скоро эти звуки показались ему отвратительными по неизвестной причине.       — И че ты собираешься делать щас?.. Идти в «Соно» — не лучший вариант, учитывая разборки меж' Тохоку и Хагиварой. Я ждала тя, шоб сказать именно это… — тихо сказала Мэй, с осторожностью переводя разговор от непростого рассказа о матери Маджимы.       — Не знаю. У меня остаётся не так много вариантов и времени, — отозвался он. — Я ухватился за возможность с клубом, потому что мне нужны деньги, хоть я и понимал, что несколько тысяч, заработанных здесь, ничего не изменят… И если бы клубом владела Семья Тохоку, я бы рискнул и пошёл дальше, но раз так… Связываться с другой Семьёй и становиться их потенциальным врагом мне ни к чему.       — Значит, ты?..       — Пойду в офис Номура. Не знаю.       — Эт' же билет в один конец…       — А что мне остаётся?! — резко прервал он.       Мэй стихла, и Маджима почувствовал себя неуютно, словно он виноват в чём-то.       — Я понимаю… Ради близких мы должны идти на всё, — вдруг подала она слабый голос. — Мой мелкий братишка… Ему пятнадцать уже, но он… недееспособен. Не мо’т ходить в школу, г’рит ток отдельными звуками. Врачи ска’ли, ему можно помочь, хотя б попытаться провести операцию. Наша мать упорно моет эту конченую посуду в ресторане и все пятнадцать лет пытается накопить деньги. Мне эт' надоело, поэтому я оказалась на этой улице… Я понимаю, Маджима-кун. Иногда нужно делать плохие вещи, чтобы добиться хорошего.       Её слова оказались неожиданно личными. Маджима ощутил себя соринкой в глазу, словно его не должно быть здесь, эти слова не должны были быть услышаны им. Он не знал, что ответить.       — Я тоже понимаю тебя, — лишь сказал он, тоже опасаясь смотреть на неё, и склонил голову.       — Какой понятливый мальчишка! — диалектом пробасил незнакомый голос из-за его спины, и, в подтверждение мыслей Маджимы, звуки в колодце двора из любого края и с любого расстояния казались близкими, и мужской голос тоже раздался словно отовсюду разом.       Мэй и Маджима дёрнулись в сторону, поворачиваясь лицом к выходу из двора и отступая чуть вглубь.       В тёмном от сырости и плесени колодце зданий появился рослый, плотно сложенный мужчина, его силуэт походил на величественную гору, безразличную к жалким людским невзгодам. Пиджак цвета тусклых, выгоревших кораллов, увенчанный дорогим на вид желтым галстуком, имел на груди круглый значок, слишком маленький и незаметный на крупной фигуре. Гладкая лысина на угловатой голове умудрялась поблескивать даже в скудном естественном свете, тонкой вуалью спускавшемся с неба. Его отталкивающее, немного звериное лицо с густыми бровями и волевым подбородком глядело на детей то ли злым, то ли изучающим взором маленьких глаз, а на толстых губах лежала улыбка, совсем не делающая его лицо доброжелательным.       Маджима закрыл собой Мэй и сделал шаг вперёд, где-то внутри понимая, что мужчина выше него на две головы, и что одна его ладонь могла бы разломить его череп, как грецкий орех. Мужчина не кричал «попался!», как остальные якудзы Киташинчи, и выглядел совсем непохоже на всех засланных гончих, пусть даже самых трофейных и дорогих хозяину, как тот Лысый, явно занимающий пост кого-то вроде лейтенанта. Этот мужчина-гора наверняка думал о себе по меньшей мере как об авторитете, и, судя по всему, он и правда им являлся для кого-то. Люди без Имени не производят такое внушительное впечатление с первого взгляда.       — Че… Че вам надо? — хмуро процедил Маджима, внимательно наблюдая, как мужчина делает один степенный шаг за другим. Слова на диалекте не могли направить по ложному следу, ведь его нос с горбинкой, худощавое телосложение и синяк на лице всё ещё оставались при нём, но ему вдруг захотелось… притвориться.       — О, те’рь я вижу! — рассмеялся мужчина и остановился посреди двора. Его низкий смех гулко ударился о стены. Маджима всё ещё не мог рассмотреть значок на пиджаке. — Какой прыткий и зубастый, как ласка!       — Можете передать своему Патриарху, что у него остался один день, — Маджима гордо вздернул подбородок, скрывая то, в каком ужасе бьётся сердце. Он снова и снова вспоминал слова стариков о таланте к блефу и сейчас пытался убедить в этом себя самого, ведь ему казалось, что, вообще-то, перед соперником вроде этого здоровяка у него нет шансов.       — О-о, — серьезно протянул мужчина, сощурив веки. — Не шутишь?       — Не шучу.       — Ай, как хорош, демоненок! — довольно рассмеялся он вновь. Маджима не понимал, что всё это значит. — Интересно, на че у Доджимы-хана остался один день? Потрудись объяснить, малец.       — Доджимы?       Маджима слышал об этой Семье в Токио. Только глухой не слышал о Доджиме. В последние пару лет Доджима разжился, растянул свои сети и прибрал к рукам самые лакомые кусочки города, а его солдаты свысока смотрят не только на гражданских, но и на якудз других Семей Клана. Семья Доджима обогащалась и разрасталась так стремительно, что, кажется, никакая фракция в Токио не могла похвастаться столь ошеломительными темпами роста. Никто не хотел иметь дел с Доджимой, а те, кто хотел — искали больших денег и риска для жизни. Весь Клан Тодзё, казалось, кичился тем, что в его рядах появилась такая организация, гордилась, как гордятся хозяева бойцовских собак, выгуливающие их без намордника, но для более мелких Семей Тодзё само существование Семьи Доджима означало путёвку в вечное, неизменное собирание объедков с барского стола. Доджима Кохэй слыл человеком предприимчивым и деятельным, но все опасались, что однажды его предприимчивость поставит Клан в критическое положение. Все опасались, пусть никто ничего не говорил вслух. Доджима относительно молод, его Семья отделилась и стала самостоятельной тоже не так давно, и руководящий состав Клана вслух только радовался да восторгался талантом Доджимы, его обонянием на деньги и умением обернуть всё в свою пользу, но якудзы как никто другой знают, что предприимчивые, дерзкие и умелые начальники уж очень быстро переходят от этапа «на общую (и свою) пользу» к этапу «пошли вы всё к чёрту, свиньи, теперь польза будет только для меня». Якудзы — в большинстве своем жадные, скользкие личности, и они отлично видят подобных себе и стараются убрать их с пути заранее. Но с Доджимой что-то пошло не так, его никто не убрал, никто не остановил, и его слава росла день ото дня. Улицы Токио звенели, как надоедливый утренний будильник, слухами о Доджиме. Кто-то говорил, что это великий человек, новое поколение якудза, которое поведет вперёд экономику всей страны, кто-то удивлялся строгости дисциплины в его Семье и распространял наполовину правдивые россказни о том, что солдат там дрессируют фашистскими методами. Другие говорили, что все дело в деньгах. «Да не режут им яйца, чего ты несешь, старый болван?! Деньги! Доджима гребёт их тракторными ковшами, очнись! Он может купить верность любого мальчишки, а скоро… Помяни мое слово, через десяток лет весь Токио ляжет под Доджиму, как старая шлюха!» Кто знает, может, человек как Доджима положит под себя не только Токио, не только Тодзё, но и пойдёт дальше, загребет больше, так много, что никому и не снилось. Сейчас все знали, что Доджима в самом начале пути, но его люди, солдаты Семьи Доджима, уже изо всех сил сочились уверенностью в том, что их Патриарх — величайший из великих. Его солдаты, его лейтенанты и капитан, должно быть, видели в нём кого-то приближенного к Богу… Но что Тодзё делает в Осаке, почему сейчас?..       — Не нужно выпускать коготки, парниша! Перед тобой лейтенант Семьи Доджима, Шимано Футоши. Клан Тодзё.       Имя Шимано тоже можно было временами выловить в сплетнях гражданских и бравадах пьяных якудз в Токио. Маджима не знал многого, но нутром чуял, что этот человек ведёт серьёзные дела. Ему стало тесно в пространстве двора, словно Шимано невидимой аурой занимал вокруг себя всё, до чего дотянется его взор.       — И что, Шимано-хан, зачем вы пришли сюда?       На самодовольном лице мужчины мелькнула усмешка, он неторопливо приценивался и приглядывался, уверенный в том, что ситуация находится под его полным контролем, и его взгляд скреб шершавыми наждачками по коже.       — Девчонка мо’т идти, — Шимано кивнул Мэй. — У неё наверняка много дел в клубе.       Маджима с Мэй переглянулись, и она осторожно прошла на улицу, почти вплотную прижимаясь к стене, чтобы оставаться от здорового мужика подальше. Без неё стало совсем погано, Маджима почувствовал себя особенно уязвимым, и ладони сжимались в кулаки сами собой.       — Маджима, верно? — снова заговорил Шимано и сделал шаг вперёд. — Юнец, устроивший территориальный переполох в Осаке, спустивший с цепи крупнейшую Семью Альянса, за раз обработавший шестерых якудз и вышедший из драки без единой царапины. Звучит как байка старого алкаша, но, тем не менее, эт' правда… Ско’к' те годков?       Маджима сделал шаг назад, сохраняя прежнюю дистанцию. Он ни на мгновение не помышлял поддержать диалог и вместо этого прислушивался к звукам вокруг себя. Всё это вполне могло оказаться ловушкой, сейчас его притеснят в таком удобном, скрытом от людей месте, окружат со всех сторон и схватят. Бесчисленное количество мыслей сменялось за доли секунды, и тело натянулось в опасливом ожидании, как струна.       — Хорошо. Ты не настроен болтать, ага? Тада перейдем к делу, ты не про’ив? Как те такое предложение: я дам те пять лямов, и мы прям щас едем в Токио, в морг при больнице Дэхан.       У Маджимы перехватило дух.       — О чём вы?.. — всё, что он смог выдать.       — Те’рь ты готов слушать? — его рот растянулся в едкой улыбке. Если этот человек улыбается так всегда, то у него наверняка никогда не будет друзей.       — Че вам надо от меня?       — Зришь в корень. Смышлёный. Я обрисую те положение дел, шоб ты правильно мя понял… Девчонка уже ска’ла те о тёрках за территорию между Тохоку и Хагиварой, да? Хагивара-аники мой клятвенный брат, и он, веришь или нет, оч' заинтересовался пацаненком, устроившим эдакую бурю в городе за считанные часы. Семья Хагивара не станет охотиться за тобой за доставленные неудобства, если ты примешь несколько предложений. Первое. Ты берёшь пять лямов, и под моим личным руководством мы едем в Токио, отдавать почести твоей почившей матушке. Неплохое предложение, да? Эт' именно то, че те нужно.       — Это только первый пункт. Ничего не бывает за просто так, — выдал Маджима, изучающе всматриваясь в лицо Шимано, бесконечно выражающее одну и ту же эмоцию снисходительного превосходства.       — Чё правда, то правда. Перейдём ко второй части нашей славной сделки: ты возвращаешься в Осаку и помогаешь Хагиваре-аники провернуть одно дельце. За эт' получишь ещё пять лимонов сверху. Жирненькое предложение, не так ли? — он высмаковывал каждый звук и каждый слог, продолжая испепелять Маджиму своим тяжёлым взором, словно испытывал на прочность его терпение и самообладание.       — Какое дельце?       — Такое, на которое ты вполне способен. Тохоковцы бу’т отправлять один ценный груз в Токио, а те нужно бу’т всего лишь зачистить склад от людей. Вырубить их, связать, не имеет значения. Другой человек позаботится о грузе и сдела’т так, шоб от этого дела Хагивара-аники остался в плюсе.       Шимано казался очень довольным собой, когда завёл речь о второй части сделки, и из его уст поставленная задача звучала как плёвое дело. Маджима пытался оставаться беспристрастным и не позволять одурманить себя так просто, но мысли раз за разом возвращались к озвученным суммам.       — А ваш интерес в чём? — спросил он, изо всех сил выискивая в Шимано как можно больше отталкивающих черт, способных сработать стопроцентным противовесом для заветных десяти миллионов.       — В сочных как стейк процентах! Семья Хагивара не мо’т в открытую срывать сделки Тохоку, а бодаться хочет, поэтому здесь волею случая вступаю я, шоб помочь брату. Забавно, не так ли? Я вчера приехал к нему по неважным вопросам и услышал о том, че на улицах мутится че-то новенькое. Хагивара-аники не в восторге от того, че эта Тохоковская грязь повылезала и начала в открытую плеваться ядом, но твой скромный слуга подал ему эту замечательную идею сотрудничества. Мы все останемся в выигрыше: ты похоронишь мать, отомстишь с нашей помощью Тохоку и останешься ещё с пятью лимонами в кармане, Хагивара-аники воспользуется твоей удачливостью и тем, че Тохоку распылили свои силы и отвлеклись от бизнеса, ну а я… Посодействую и получу свой заслуженный кусок пирога.       Маджима не знал, как следует относиться к этому не вызывающему доверия лейтенанту из Клана Тодзё, и с сожалением наблюдал, как усыпляется его бдительность. Пусть предложение Шимано звучало чересчур просто и мотивы оставались туманными, но Маджима спустя пять минут разговора перешёл от резкого отрицания к стадии внутреннего торга и смятения. Деньги, кажется, всё же решают.       — Откуда вы знаете, что мне нужно пять миллионов? Откуда знаете про мать? — спросил он. Под взглядом Шимано хотелось свернуться в клубок.       — Молва, приятель. Улицы шепчут людям, люди шепчут мне. И Хагивара-аники тож' в курсе твоего интереса… Альянс на удивление болтлив внутри своих Семей! — его улыбка, показавшаяся Маджиме действительно звериной, воздействовала почти магически. Шимано, этот здоровый мужик, громадный, как судна в Минато, которые Маджима разгружал и загружал за гроши, глядел на него и улыбался, и всё в его лице, в его языке тела, в том, как он стоял, расправив плечи, всё делало Маджиму ничтожно маленьким перед ним. Маджиме, поймавшему себя на этих мыслях, хотелось бунтовать против них, хотелось почувствовать себя нормальным, но что-то постоянно опускало его и принижало. Он сам, конечно, опускал и принижал себя, и от этого злился ещё сильнее.       — Почему Тодзё вообще вмешивается в дела Альянса? — сощурил глаза он. — Вы клятвенные братья, но разве Клан закроет глаза на эти сделки? Я слышал, вы в напряжённых отношениях с Осакой.       — Че-то мне подсказывает, Маджима, че ты интересуешься не теми вещами, — его грубый голос понизился ещё более угрожающе, но почти сразу смягчился. — Правда в том, че моей руки здесь, в общем-то, и не бу’т. И руки Хагивары-аники тоже, ведь ты ничей. Ни мой, ни евонный, ты парнишка со стороны, у которого, тем не менее, откуда-то есть силы вляпаться в такую передрягу. Именно поэтому ты помо’шь нам остаться в тени, а мы поможем те, шоб всё было честно.       — Вы ведь якудзы. Вы ничего не делаете честно, — огрызнулся Маджима и пожалел об этом в следующее мгновение. Однако Шимано, на его удивление, не воспринял эти слова как оскорбление.       Мужик помедлил секунду-другую, медленно моргая, и заговорил обычным голосом.       — О, приятель, у тя искаженное представление о мире якудза. Никто из нас не праведник, но мы все следуем своим личным нормам, нормам морали и прочего. Не знаю, каковы твои нормы, но мои трактуют мне отдать те десять лямов. Не дурно, а?       У Маджимы застилало взор от одной мысли о такой большой сумме. Он мог бы… Он мог бы получить шанс устроиться в жизни, снять жилье, не самое лучшее, но такое, чтобы было тепло и чтобы потолок не сыпался. Он бы обосновался где-то подальше от Токио, чтобы клешни органов опеки не дотянулись до него, нашёл бы подработку, и ему хватило бы денег на то, чтобы прожить до совершеннолетия. Там он найдёт работу на полную ставку и начнёт жить ещё лучше. Это звучало, как реальный план. Мужчина с блестящей лысиной стоял перед ним, готовый подарить этот шанс за услугу.       — Сколько людей будет на складе Тохоку? — спросил Маджима, избегая думать о том, что, раз он не отказался с самого начала, теперь будет ещё сложнее пойти на попятную. Расспросы представлялись естественной частью обсуждения какого-то предложения, будь это хоть предложение поучаствовать в тестировании новой зубной пасты — не станешь же ты пихать себе в рот чёрт знает что. Нужно расспросить, пусть даже интерес пуст, как карманы пьяницы… И всё же Маджима чувствовал, что его интерес не очень-то и безоснователен.       — Без понятия, приятель, — беззаботно развел огромными руками Шимано. — Человек десять точно бу’т таскать груз, ещё несколько наверняка бу’т охранять территорию. Не слишком сложно для такого как ты, верно?       — Я не был бы так уверен.       Он хотел было добавить: «С чего вы решили, что я справлюсь?», но решил промолчать пока что. Он считал, что Шимано глубоко плевать, справится ли он, и его жизнь, как человека не «семейного», не имела никакой ценности, но что-то во всём этом не давало покоя. Здесь точно было что-то, о чём Шимано умолчал, и Маджима чувствовал себя подвешенным в воздухе.       — Если б взгляд ребёнка мог испепелить на месте, эт' был бы твой взгляд, Маджима! — убедительно заговорил Шимано и едва не бил себя в грудь. — Поверь мне, я видал многих новобранцев, и ни один из них не мог стоять передо мной так, словно щас вгрызется мне в глотку! — рассмеялся опять он. Маджима не понимал, что в этом смешного. — Посмо’рим, быть мо’т, ты войдёшь во вкус и захо’шь присоединиться к моей Семье. Если Альянс узнает, че именно ты вступил в ряды Тодзё, эт' может повлечь за собой некоторые трудности, но, чёрт возьми, я готов поспорить со всеми, кто бу’ет возникать! Я б даже назвал твои похождения проявлениями природного таланта! Если ты разовьешь его, то, чёрт побери, те прост' не бу’ет равных!       Рот Шимано растянулся в широкой улыбке, и Маджима ответил:       — Я презираю якудз.       — О какой! — посмеялся Шимано задумчиво и умолк на несколько мгновений. — Я тож' презираю якудз. Эти свиньи готовы пресмыкаться за бабки, ползать в ногах начальства и засунуть язык в жопу, шоб избежать проблем. Но такие как я и ты… У нас ес’ь яйца, если ты понима’шь. Но я не тороплю и не давлю, прост' разболтался вслух… Держу пари, в стакане был не чай!.. — он засмеялся покровительственно и низко, пребывая в расслабленном состоянии духа. — Так че ска’шь, Маджима? Готов вписаться в обмен на десять лямов?       Маджима не спешил с ответом, но где-то внутри себя уже знал, каким будет его решение. Десять миллионов не падают с неба каждый день, и Шимано дал понять: они отправятся на кремацию как можно скорее. Он дал понять, что план Маджимы в приоритете, вот только… Маджима не верил, что тот так заинтересовался им из-за его удачных драк против Тохоку и из-за его «природного таланта». Талант, возможно, и правда был, но в чём резон вписывать в криминальные разборки и махинации подростка, пусть даже самого талантливого? Разве это не «взрослые» дела? Шимано должен быть уверен в нём хоть на толику, ведь то, что он вложит в Маджиму пять миллионов ещё до дельца с грузом, будет значить, что ставки уже поставлены. А якудзы не любят ставить впустую, не любят проигрывать и терять деньги. Значит, Шимано всё же считает, что Маджима — надёжный исполнитель, и сам Маджима не понимал этого, не понимал логики.       Впрочем, кто сказал, что Шимано не врёт? Может, этот мужик — и не Шимано вовсе, никакой не лейтенант Доджимы, а очередной засланец от Семьи Тохоку, решившей действовать иными путями. Может, этот «Шимано» хочет заманить его, доверчивого ребёнка, обещаниями дать денег на похоронные обряды, а сам удушит его, как только они сядут в машину, якобы направляющуюся в Токио, и принесет его голову Патриарху Тохоку.       — Мо’шь подумать до вечера, а? — грубый грудной голос Шимано заставил вздрогнуть, отвлекаясь от мыслей. — Я буду в «Соно» седня весь день и, мо’т, даж' всю ночь… Как пойдёт. Девчонки здесь хороши, как дума’шь?       Маджима пожал плечами, и Шимано продолжил:       — Подумай, взвесь всё. Как решишься, приходи в клуб, найдёшь мя, и мы рванем в Токио. Хо’шь, представлю тя Хагиваре-аники? Ему бу’т любопытно взглянуть на тя!       Маджима пожал плечами ещё раз:       — Как скажете…       — Тогда до вечера, демонёнок!       Маджима, весь облаченный в задумчивость и сомнения, двинулся назад по развлекательной улице мимо прохожих и полуголых девушек, когда Шимано, стоя посреди дороги, словно царь, и возвышающийся надо всеми, как бог, громогласно окликнул, не заботясь о лишнем внимании, прикованном со всех сторон:       — И имей ввиду! — Маджима, с трудом переставляя одеревеневшие ноги, обернулся к нему. — Осака Осакой, но ты вернёшься в Токио рано или поздно! Если не провалишь задачку со складом, бу’шь потом на хорошем счёту у Тодзё! Семья Шимано не забывает своих помощников.       Маджима вяло кивнул, почти не отдавая себе отчёт в происходящем. Шимано отсалютовал, направившись к парадным дверям «Соно», и они разошлись, как будто никогда и не виделись. Прохожие поворачивали головы вслед Маджиме, интересуясь, должно быть, о чём эдаком условился этот парень с тем рослым якудзой, и их догадки, подогретые возросшим напряжением на улицах, могли бы оказаться полезными для сценаристов второсортных дешёвых боевиков.       Маджима скоро скрылся с людных улиц и вновь забрёл в узкие коридоры дворов, ведущих куда-то к югу района. Он шёл, без особого интереса встречая и провожая взглядом пустые бутылки, нараспашку открытые двери, пустые цветочные горшки у окон забегаловок (когда станет теплее, хозяева посадят туда яркие цветы, чтобы привлекали посетителей), замызганные телефонные будки, обрывки газет и окурки, на волокна распавшиеся в лужах. Он, кажется, почти условился о чём-то мутном с Шимано, условился о чём-то с якудзой, хотя он приехал в Осаку, чтобы делать что угодно, только не дружить с якудзами. Он шатался по темным узким улочкам, и снова смеркалось, и хотелось гулять дальше, пока ноги совсем не сотрутся, ведь он не знал, каким иным способом можно проветрить голову. Болели мышцы и свежий синяк на рёбрах, тело отчаянно просило присесть и передохнуть. Маджима, начиная раздражаться на необходимость ходить по улицам с оглядкой на якудз, купил себе риса в очередной палатке с крупными надписями «ВКУСНО И БЫСТРО» со всех сторон. На боковых и даже задней хилых стенках, прикрытых ярким красным брезентом, к «БЫСТРО И ВКУСНО» прибавлялись и часы работы. Мужичок в самостоятельно скроенном фартуке (неровные швы было видно за версту) вежливо улыбался прохожим и так же улыбнулся Маджиме, совсем не смутившись от его несвежего внешнего вида. Маджима подумал, что, наверное, здешние индивидуальные предприниматели насмотрелись всякого на неспокойных улочках, всё время превращающихся в арену для драк и то и дело усеянных чьими-нибудь зубами, что очередной поцарапанный мальчишка нисколько не выбивался из общей массы. У палатки дежурила собака, небольшое лохматое создание с местами болтающимися клоками рыжей шерсти, сереющей от пыли. Собака полулежала, маленькими, с густо налипшей грязью передними лапками опираясь на холодный асфальт, и тихими умными глазами, обрамленными длинными светлыми ресницами, провожала людей, птиц, облака и все запахи, тянущиеся от палатки с рисом. Маджима невольно загляделся на неё, снова вспоминая о давно ушедшей Суми и Никко, дремлющем у дверей магазина в Минато.       — Эт' Сакура, — подал добродушный голос мужичок в фартуке. — Старушка уже была здеся, када я открывал свою точку пару годков тому.       — Красивое имя… — задумчиво отозвался Маджима. Упаковка с рисом согревала ладони.       — Хозяйка вон того магазинчика ска’ла, че её так кличут местные. Видать, собачка давно на улице.       Сакура взглянула в глаза Маджимы, и её чёрный аккуратный носик вяло задвигался, улавливая его запах. Она казалась спокойной и вполне довольной, её не слишком увлекали звуки и бегущая жизнь вокруг, но она продолжала смотреть на Маджиму полуприкрытым, медленно моргающим взором. Наверное, это потому, что он сам продолжает смотреть. Маджима сделал шаг вперёд, чтобы пойти и где-то поесть, и Сакура, оживившись, проследила за его ступнями, и её наполовину упавшие уши (видимо, отморозила какой-то зимой) попытались встать ровно. Маджима сделал ещё шаг, наблюдая за реакцией собаки, и Сакура, неуклюже пошатываясь, словно маленькая бочка, поднялась на лапы, продолжая поглядывать на сношенные ботинки Маджимы. В холке её рост оказался почти по колено Маджиме, но пожилая собака, кажется, уже совсем не испытывала неудобств, будучи такой маленькой в таком огромном мире. Она, так же пошатываясь, подбрела ближе к его ногам и снова подняла на него чёрные глазки, своим молчанием надеясь донести какую-то мысль. Маджима помедлил, глядя на неё в ответ, и всё же сделал следующий шаг вверх по улице. Сакура согласно зашагала рядом, ей требовалось шага три-четыре чтобы нагнать один шаг Маджимы, но она не отчаивалась, да и он, в миг забыв об ополчившейся на него Семье Тохоку, специально для неё замедлил ход. Так они шли куда-то, и Сакура изредка поднимала к нему голову, проверяя что-то, чем-то удовлетворяясь, и отворачивалась обратно. И пусть её мордочка не выражала ни волнения, ни интереса, она продолжала поглядывать на Маджиму и на своих коротких лапках семенить наравне с ним. Прохожие проплывали мимо неизвестными привидениями, и звук коготков Сакуры, при каждом шаге едва слышно стукающихся об асфальт, своим ритмом увлекал Маджиму в причудливую музыку улицы, заставляя забыть о похоронах, деньгах и якудзах: шарканье детской обуви, скрип открывающихся дверей, радио, поющее шёпотом с помехами, бряканье посуды, крики зазывал, шелест их листовок, стальной скрежет ключей в замочной скважине, чья-то ругань из окон верхних этажей. Сакура стучала коготками с определенной неизменной частотой и этим систематизировала царящую вокруг какофонию, привносила порядок в совершенно разбросанный по углам, рваный, как старая тряпка, мир вокруг. Чувство бесконечного, безысходного одиночества, с которым Маджима приехал в Осаку, впервые притупилось и даже почти исчезло, Маджиме казалось и очень хотелось, чтобы оно и правда исчезло, и Сакура, эта неказистая собачонка, одним своим присутствием рассеивала гнетущие, холодные тиски какой-то ужасно огромной печали, такой громадной потерянности, словно ему никогда больше не встретится никто и ничто. Он бродил такой ничей (ничей, ни мой, ни евонный) всё это время, всё время, как Уэдо-сенсей проговорил то «ваша мама… Как бы это сказать… Маджима Кацуми-сан, она… Скончалась сегодня утром.» Ребёнок, оказавшийся один на один с целой жизнью, сошедшей с рельс и по нелепому стечению обстоятельств пущенной в кювет. Всего лишь ребёнок, считающий, может, себя более зрелым и взрослым, чем он есть на самом деле. Маджима иногда думал о том, что взрослые знают лучше него о том, что он глуп и идеалистичен, ему казалось, что, быть может, он один не видит своей глупости как следует и что он один мыслит о себе как о взрослом, умном и рассудительном человеке, а все остальные изображают эту тихую снисходительную эмоцию допущения, мол, да, конечно, милый, ты умный, даже, наверное, самый умный из всех. Оказавшись наедине с целой жизнью, летящей в тартарары, он заметил, что и правда довольно глуп. Но ему с каждым разом становилось всё легче и легче принять это. Он видел себя глупее обычного, безрассуднее обычного, видел себя слепым котёнком, то пищащим в пустоту, то по дурости лезущим под ноги. Слепой котёнок, выброшенный на улицу, совсем один. Но он и правда один теперь, и уже плевать, котёнок он или нет, если где-то свыше не удосужились выдать ему более подходящее тело и разум. Выбора у него всё равно нет, и если нужно ползти дальше этим маленьким, глупым, потерявшимся котёнком, он поползет. Каждая дорога чем-то кончается, ведёт к чему-то, и каждый рано или поздно до чего-то всё же доползет. Как далеко и с каким успехом — вопрос абстрактный… Сейчас Маджима был на удивление счастлив идти (не ползти!) по этой дороге с Сакурой. И он не чувствовал себя одиноко, мир перестал видеться враждебной пустыней, в которой ты совсем безнадёжен перед стихией, в которой громадное небо в любой момент упадёт и убьёт тебя, поглотит, как рыба — наживку. Нет, это была не пустыня одиночества, не бескрайнее море безнадёги, это была всего лишь улочка в Осаке. Рис согрел ладони окончательно, и рукам стало даже чуть жарко, а голова оставалась холодной — пасмурное небо никак не располагало к повышению температуры воздуха, и лужицы подмерзали по краям, обводя воду белесыми разводами, соединяющими её с асфальтом.       То ли Сакура привела Маджиму, то ли наоборот, но они вдвоём завернули в один из дворов где-то на самом-самом юге района. Воздух здесь, берущий разгон на глади близкой реки, казался свежее и прохладнее, и с набережной, традиционно более людной, даже в хитросплетения дворов доносилась музыка и неизменные для Осаки ароматы такояки. Маджима присел на узкую деревянную скамейку у детской площадки, и Сакура тихо села рядом на землю, не глядя на него, словно они всю жизнь, каждый день в одно и то же время вместе садятся на эту скамейку. Наверное, Сакура научилась такому спокойному безразличию с возрастом, ведь в ней и правда без труда угадывалась старая собака, которой уже некуда торопиться. Маджима подумал о том, сможет ли он к старости выучиться такому же принимающему смирению и степенной готовности плыть по течению. Подумалось, что нет, вряд ли сможет… Впрочем, кто знает? Кто знает, каким его к старости сделает жизнь? Кто знает, будет ли эта старость вообще, или его убьют завтра в подворотне. Он не знал ничего… Собирался поступить в железнодорожный университет после школы, отучиться ради корочки инженера и до пенсии обслуживать вагоны и цистерны, ходить на перекуры с товарищами и только ради сигареты снимать заляпанные масляными отходами перчатки. Ещё был вариант с морским флотом, выучиться бы каким-нибудь механиком и, может, даже отходить парочку навигационных сезонов в большой воде. К тому же, его уже знают в порту, так что после окончания техникума его без проблем взяли бы работать официально. На крайний случай, как думал Маджима и чего опасалась Кацуми, он бы никуда не стал поступать после школы, а сразу бы нашёл работу на полную ставку, чтобы быстрее облегчить жизнь матери. Кацуми не хотела, чтобы он раньше положенного нырял во взрослую жизнь, всегда говорила, что наработаться он ещё успеет, а Маджима слушал её в пол уха. Ничего сверхъестественного, ничего из ряда вон. Ему четырнадцать, и он ещё не может знать точно, кем ему быть и как правильно жить, он ещё не успел научиться. Впрочем, он действительно рассматривал все три варианта всерьёз, знал, что ему нужно спланировать всё заранее, пусть и получалось это с переменным успехом. Теперь же становилось ясно: о железнодорожном, как и о флоте, можно забыть. Кацуми никогда бы не одобрила затею отказаться от образования, но теперь Маджима предоставлен сам себе. Он мысленно прикинул сроки: сегодня третий день со смерти, второй день в Осаке. У него осталось два дня. Тело Кацуми, лежащее в морге, словно продукты в холодильнике, уже подёрнулось обезображивающей безжизненностью, но Маджиме хотелось думать, что её смерть (смерть как продолжительное состояние) схожа с увяданием цветка или с холодным ноябрьским небом, а не с гниением бренной плоти, не с пугающим окоченением, не с патологоанатомами, после вскрытия зашивающими мозг в брюшной полости.       Рис теперь выглядел как трупные личинки, и ему расхотелось есть. Он взглянул на Сакуру, а та спустя несколько секунд ответила на его взгляд своим, мудрым и чуть отреченным, и спазм в желудке почти сошёл на нет. Собака сидела рядом, даже не пытаясь выклянчить еду, и Маджима до сих пор не мог понять, почему она увязалась за ним. Она, бочковатая, нескладная и старенькая, медленно вдыхала порывы случайно забегавшего ветерка, её мокрый нос блестел, и передние лапки изредка переминались с места на место. Маджима взял палочками небольшой комочек риса, почти надеясь увидеть на мордочке Сакуры выражение восторженного предвкушения, с каким Никко терял слюни от одного запаха еды. Но Сакура с безразличием проследила за тем, как Маджима опустил рис перед ней на землю, и также неторопливо съела его, быстро облизнувшись. Маджима подумал, что она, видимо, и без него неплохо питается, и что все на той улице заботятся о ней по возможности. Это хорошо.       У него осталось два дня.       Два дня. Шимано ждёт его в «Соно» сегодняшним вечером, и ночью они уже будут в Токио, если этот Шимано не врал, конечно. С утра они уже распорядятся о кремации, и Учияма-сенсей признает, что даже подростку под силу сделать невозможное, пускай и не без помощи некоторой случайной удачи. И в ближайшие дни тело Кацуми подготовят, прочтут над ним все молитвы, окурят всеми дымными благовониями, дадут, наверное, попрощаться Маджиме и взглянуть на мать в последний раз. Потом придадут огню. Потом выдадут Маджиме урну, неплохую, из сегмента «выше среднего», за которую будут уплачены баснословные деньги. Потом… снова в Осаку, и, видимо, придётся брать урну с собой. Январь, за который квартира ещё оплачена, закончится через несколько дней, и потом туда уже не вернуться без риска попасть в неприятности. Маджиме было упоительно наплевать на это, и он готов был таскать эту урну с собой всюду, если придётся.       Он рассуждает так, словно уже дал утвердительный ответ Шимано. Но он пока что не дал. Пусть не дал, но, чёрт возьми, он знал, что Шимано тоже знает, каким будет ответ. Маджима знал, что Шимано ждёт его в «Соно» и что он дождётся. Пять миллионов сразу и ещё пять после ерундового (действительно ли?) дельца со складом Тохоку. Он всего лишь должен ввязаться в ещё одну драку, и он выйдет из этой истории с десятью миллионами на руках. Десять миллионов. Маджима не верил Шимано, но ему так хотелось верить, и он признавался себе, что верить ему больше некому. Слепого котёнка некому кормить на улице, и он должен быть благодарен за любые крошки хлеба, пусть даже они окажутся набиты крысиным ядом. Самостоятельно он никогда не найдёт нужную сумму, и время решительно действует против него. Иных вариантов нет, если ему на самом деле нужны эти деньги. Маджима знал, что они нужны ему. Он так любил свою мать.       Слух различил едва слышную поступь, выбившуюся из хаотичных звуков улицы и отражающуюся от стен двора, чтобы в итоге потеряться в песке детской площадки. Шаги приближались тихо, но уверенно, и Маджима всем телом напрягся, обратив нервный взгляд за угол здания. Сакура сохраняла безразличие и глядела на голубей, воркующих у соседней лужицы, ей не было дела до незваных гостей. Маджима думал, быть может, это просто какой-то гражданский, один из миллионов, что в этом такого? Какой-то человек, который живёт в этом доме, он вернулся с работы и теперь хочет скорее попасть в квартиру, поесть рамена и подготовиться к завтрашнему дню. Но степенной поступью появилась знакомая фигура, облаченная в кроваво-бордовый костюм. Совсем не гражданский, возвращающийся с работы.       — Добрый вечер, Маджима, — сухо проговорил мужчина в красном. Его золотая цепь под расстегнутыми пуговицами белой рубашки, как и дорогие часы, поблескивающие под тусклым косым солнцем, оказались на месте. А вот значка Семьи Тохоку на груди вновь не наблюдалось.       Маджима отставил упаковку с рисом и вскочил на ноги, сжимая кулаки так сильно, что натянувшаяся, с трудом заживающая кожа костяшек могла и потрескаться снова.       — Не над' нервов, — спокойно отозвался тот и остановился. — Я пришёл один. Эт' деловая встреча вне наших увлекательных игр в кошки-мышки.       Мужчина, которого Маджима хорошо запомнил в офисе Компании Номура, ещё сильнее напоминал военного теперь, когда стоял во весь рост. Его плечи оставались непоколебимо прямыми, он держал подбородок ровно, глядел так же колко и холодно, как в первую встречу. Он выглядел строгим начальником, и Маджима не сомневался в его природной жестокости ни на мгновение, это чувство, знакомое из моментов, когда по телевизору показывают обвиняемого по тяжким преступлениям в зале суда. Ты смотришь на этого человека в наручниках и думаешь: вот чёрт, он абсолютный псих. Ты чуешь наверняка, что тот человек на экране опасен, вот только никто и никогда не расскажет, виновен ли он на самом деле, или это сшитое взятками дело.       — Зачем вы пришли? — спросил Маджима, с вызовом сделав один шаг навстречу.       Мужчина в красном коротко усмехнулся, быстро, впрочем, приняв свой обычный отрешенный вид, и тоже двинулся навстречу.       — Не бу’м кривляться: Семья Тохоку хоч’т стереть тя в порошок, — ровным голосом начал он. — Но щас у тя появляется последний шанс избежать по-настоящему больших неприятностей. Хош выслушать?       Мужчина приближался к нему, словно готовящийся напасть ягуар. Ступал неслышно, следил безотрывно своими черными глазами, и Маджима мог поклясться, что за сухим поставленным голосом различалось рычание. Ему стало не по себе.       — Шанс? О чём вы?..       Мужчина в красном незаметно оказался совсем близко, между ними остался метр, и Маджима, немного проигрывающий ему в росте, силился не сделать шаг назад. Стоять лицом к лицу с этим Номуровским начальником оказалось чрезвычайно тяжело, тяжелее того боя против шестерых якудз.       — Присядь, — то ли предложил, то ли скомандовал мужчина и сел на скамейку первым.       Маджима ощущал себя зажатым в тиски. С трудом шевелясь, он тоже присел рядом, и ему показалось, что воздух сгустился в этом дворике.       Мужчина в красном, обменявшись с Сакурой несколькими тихими взглядами, легко потрепал её по сосулистой шерсти на голове. Сакура довольно прикрыла глаза, позволяя чесать себя, и даже разок приоткрыла пасть, изображая радостную собачью улыбку. Маджима опасливо следил за руками мужчины, и воображение рисовало ему ужасающие картинки того, как этот мужик легко может передавить шею собаки. Маджиме жутко хотелось отсесть, и он совсем не чувствовал себя в безопасности. Мужчина поставил локти на колени и, молча посмотрев на Сакуру ещё несколько секунд, наконец снова подал голос:       — Уверен, ты понима’шь, чё тя ждёт. В конечном итоге придётся нести ответственность.       Маджиме хотелось сплюнуть что-то язвительное про «ответственность» из уст того, на чьем предприятии случилась эпидемия, но он прикусил язык.       — Мо’шь хоть упрыгаться, хоть убегаться: денег ты не получишь, эт' точно. Пойми, Маджима, те нет резона продолжать переть против шерсти, и ты ж не глупый, сам эт' знаешь… — он умолк, на пару секунд поникнув головой. — Моё предложение заключается в следующем: ты валишь из Осаки прям щас, забыва’шь о всех своих игрищах и амбициях, шлёшь нахер всех, если кто-т' те чет' наобещал, и навсегда теряешься с радаров. Исключительно в таком случае ты мо’шь надеяться на то, че дотянешь до старости. Продолжишь мозолить глаза Семье и путаться под ногами Альянса — я те гарантирую, че ты оч' скоро окажешься там, где тя не найти, и тем, в чем тя не узнать.       Маджима, до этого не рисковавший даже вдохнуть полной грудью в присутствии мужчины, неуверенно и исподтишка взглянул на его точёное тёмное лицо, нутром почуяв что-то кроме опасности, что-то странное и оттого интересное.       — И я могу ска’ть наверняка: решишь надурить — Семья Тохоку узна’т об этом сразу же. Эт' наша земля. Твой последний шанс заключается в том, чё ты, — щас слушай крайне внимательно — те-ря-ешь-ся навсегда. Так, шоб ни Тохоку, ни кто-т' ещё из нашего бизнеса о те никада больше не слышал.       — Почему вы сказали «моё предложение», а потом, что «Семья Тохоку узнает»?.. — на языке вертелась мысль, но он почему-то боялся озвучить её. Не услышав ответа сразу, Маджима, заранее отставив ногу удобнее для мгновенного отступления, решился продолжить: — Вы не Патриарх Тохоку?..       Мужчина в красном, имени и должности которого, как оказывается, Маджима и правда не знал наверняка, помедлил секунду, и его нечитаемое лицо превратилось в совершенный камень.       — Морито Тору. Капитан Семьи Тохоку, исполнительный директор Компании Номура.       — Капитан?..       — Ты прав, парень, я не Патриарх Тохоку, но я представляю ево интересы здесь. И те следует прислушаться, — Морито обернулся на него, и Маджима невольно отвёл взгляд. — Решишь прибиться к Хагиваре — сделаешь ток хуже. Ты эт' понял?       — Откуда вы?..       — Наши люди видели, чё ты выходил из клуба Хагивары.       — Я не… Я был там не для того, чтобы скооперироваться с ним или что-то такое…       — Передо мной ты мо’шь не отчитываться. У Хагивары ес’ь гость, этот Шимано, мелкий лейтенант из Тодзё… Здоровый такой лысый мужик. Не смей соглашаться ни на чё, если он или Хагивара предложат че-то. Зуб даю, ляжешь с ними в одну койку — живым из этой передряги те точно не выйти. Подумай, парень. Будь умным и сваливай нахер. Дважды я предлагать не стану.       Маджима не понимал, как может так спокойно общаться с Морито. Возможно, именно Морито виновен в смерти Кацуми, раз Компания под его руководством, возможно, именно Морито должен ответить за всё…       — Вы управляете Компанией Номура, да? — спросил он, и сердце стало стучать в разы быстрее и звонче. Так звонко, что Морито тоже мог бы услышать это.       — Ты, я вижу, мя недопонял.       — Или вы меня.       Морито медленно выдохнул, как будто устало, и заговорил терпеливым, но холодным, как сталь, голосом, в котором не слышалось уже ни намёка на недостаток энергии:       — Ты уложил шестерых за раз — похвально. Навсегда изуродовал лицо и руку лейтенанта — впечатляет. Но, парень, не стоит закусы’ться со мной. Я пришёл с понятным предложением, с простыми требованиями, в которых ты тож' должен быть заинтересован. Не успокоишься — твоя жисть лехко превратится в ад. Эт' я те обещаю от лица всей Семьи Тохоку.       Маджима молчал. Руки начинали чесаться от желания врезать Морито, ему думалось о том, как избивает его лицо, но внутри не находилось достаточной решимости, чтобы действительно предпринять что-то. Перед Морито конечности деревенели сами собой. Он не знал, что ему делать.       — Советую решать быстрее, — снова заговорил Морито, и Маджима удивлялся, как его голос может звучать настолько безэмоционально, словно он зачитывает состав поваренной соли. Впрочем, учитывая, что он говорит о жизни случайного и чрезмерно наглого мальчишки, вполне естественно, что ему наплевать и на мальчишку, и на жизнь этого мальчишки. Всё это не более чем нелепые утруждения для него.       Сакура сидела рядом в полудрёме, но её нос продолжал улавливать запахи на слабом сквозняке.       — Скажите только… — на свой страх и риск начал Маджима. — Компания Номура… Это ведь ваша ответственность?.. За всё, что там произошло с работниками и с моей матерью.       Морито долго молчал, не обращая ни малейшего внимания на Маджиму, и тому показалось, что его слова вообще не были услышаны.       — Я понимаю правила этой встречи… Как вы сказали?.. Эт' деловая встреча вне наших игр, правильно? Тогда скажите мне всё, пока у нас есть возможность поговорить без драк с шестерками Тохоку. Это ведь вы заведуете делами Компании… Или всем управляет ваш Патриарх, а вы следуете указаниям? — слова вылетали словно сами собой, и Маджима, смело всматриваясь в прямой профиль Морито, пытался разглядеть на нём хоть тень чего-то, что он сможет понять.       Морито откинулся на спинку скамейки, и единственной новой деталью, которую смог различить Маджима, были плотно сжатые губы мужчины. В таких ситуациях взрослые, особенно якудзы, тянутся за сигаретой, чтобы заполнить ей неудобную паузу, но Морито сохранял ничем не прикрытую выверенность и неспешность. Наверное, он размышлял о том, что лучше ответить, или о том, как густо разводить бетон для ведра, которое потянет ноги Маджимы на дно реки.       — Те лучше не лезть в это, если ты ещё не понял, — наконец ответил Морито. — Ты ведь и понятия не имеешь, чё на самом деле происхо’ит вокруг тя прям щас… Понятия не имеешь. А я имею, ояджи имеет, Хагивара имеет и даже Шимано, а ты ниче не знаешь, и те не надо знать. Парень, ведь о твоём последнем шансе я г’рил вполне серьёзно и буквально. Останешься в Осаке, продолжишь копать под Тохоку или свяжешься с нашими конкурентами — пожалеешь об этом. Мы умеем рушить жизни, и не стоит сомневаться в этом.       — Ваше деловое предложение заключается в том, что я должен сдаться и проиграть. Это…       — Если те кажется, чё ты не готов проигрывать — пеняй на ся.       Морито поднялся с места, сопровождаемый ленивым взглядом Сакуры. Его выправка стала как будто ещё твёрже. Морито молча двинулся прочь, видимо, про себя решив, что этот разговор можно считать завершенным. Маджиме так хотелось выкрикнуть вслед что-то ещё, спросить о чём-то, вновь испытав судьбу, но он не мог найтись. Морито, человек, являющийся исполнительным директором Компании Номура, тот, кто лучше всех должен был быть осведомлен о вспышке гриппа, об условиях труда на его предприятии, обо всём, через что проходят его сотрудники, уверенной, неторопливой походкой удалялся от него, не понесши никакого наказания, не встретивши никакого ответа от сына, потерявшего мать по его вине. Маджима снова вскочил на ноги, и Сакура снова приоткрыла глаза, коротко взглянув на него. Он стоял и молча провожал Морито, и внутри всё стало гадко и колюче, его могло бы и вывернуть наизнанку в отвращении к самому себе. Плевать, что сказал Морито, плевать на все слова якудз — они никогда не скажут что-то кроме напыщенных речей о собственном превосходстве. Морито сказал, что они превратят жизнь Маджимы в ад, сказал, чтобы Маджима не смел присоединяться к Хагиваре и Шимано (как, чёрт возьми, он сумел попасть в точку с этим дельцем?), но всё это чушь. Громкие слова, сказанные ровным уверенным голосом, и не более. Запугивания. Одно оставалось неясным: Морито, правая рука Патриарха Тохоку, так легко нашёл Маджиму, за которым гоняется вся Семья, сидел с ним на одной скамье и отпустил его, посоветовав слинять из города, чтобы остаться в живых. Морито должен был убить его здесь и сейчас, и ему это не составило бы никакого труда, но он зачем-то на честных правилах провел их «деловую встречу». Маджима много слышал о негласном кодексе чести среди якудз, но на практике знал, что якудзы никогда не будут прибегать к дипломатии, и самых дипломатичных из их рядов раньше должников прикапывают где-то за городом. Они могут быть поразительно решительны в вопросах «устранения» и расправ, их ничего не останавливает… Недавно Токио облетела молва о страшной расправе якудз над новобранцем своей же Семьи: парень годом старше Маджимы попал в Семью (кажется, Семью Ивата… или Имата?) и, вдохновившись деньгами и возможностями, появившимися в его жизни, средь бела дня зашёл в телефонную будку и набрал номер матери, живущей в деревне. Хотел похвастаться и обрадовать её после первых в жизни больших денег, попавших в руки, и ненароком, так, между прочим, обмолвился о грядущих делах в Семье, в которые он тоже будет вовлечён и за которые получит ещё вдвое больше денег. Ничего, казалось бы, смертельного нет, пустой восторг и чистое желание сытой жизни для себя и родных, но парень, восклицая и радуясь в трубку, не заметил на улице людей другой Семьи. Сейчас Маджима вспомнил, что то, как говорили в очередях и маджонг клубах, были люди Семьи Доджима. И Шимано из Доджимы тоже… Но суть в том, что парень, сболтнув сущую, казалось бы, ерунду, выдал какую-то информацию конкурирующей Семье, сам того не подозревая. Нелепое стечение обстоятельств и собственная невнимательность привели его к страшной смерти. Парня (а точнее то, что от него осталось — рубленые части тела) нашли рыбаки. У тех замечательно клевало, а потом выяснилось, что рыбешки кучковались в том месте потому, что оно было прикормлено человечиной. И все в Токио, все в Тодзё знали, что Ивата (или Имата) сами избавились от невольного предателя. Парень не сделал ничего критичного, ничего, за что заслуживал бы такой расправы, но его смерть, как и каждая смерть и каждый отрезанный палец, послужила назиданием остальным. Мол, смотрите, мы не терпим ошибок и мы не боимся запачкать руки. Якудзы не любят дипломатию.       Морито скрылся из виду. Сакура дальше сидела с прикрытыми глазами. Маджима продолжал стоять с крепко сжатыми кулаками, и рис в упаковке, оставленный на скамейке, почти остыл. За пределами дворика гудели голоса и машины, и Морито шёл среди людей, безразличный к ним и по обыкновению надменный. Он, наверное, даже рад, что Маджима не принял его предложение, ведь любому якудзе, даже самому сдержанному, в глубине души хотелось бы утереть нос малолетней сволочи наподобие Маджимы. Тем не менее, Морито сказал много, хотя почти всё из сказанного оставалось для Маджимы неясным, и было странно думать и пытаться осмыслить эти слова, ведь они наверняка были лишь пылью в глаза, а Маджима, чёрт возьми, ненавидит пыль в глаза, и все жалкие «ты пожалеешь об этом» и «я те гарантирую» лишь раззадоривали и вселяли всё больше решимости идти до конца. Морито сказал, что Маджиме нельзя объединяться с Хагиварой и Шимано, сказал какую-то чушь о том, что так он сделает ещё хуже. Куда хуже? Морито, если так посмотреть, повёл себя как идиот. Сыпал угрозами, убеждал сойти с дистанции, сказал, что Семья Тохоку хочет стереть его в порошок, и что дальше? Он ушёл. Маджима невольно усмехнулся, думая об этом. Но Морито правда ушёл, ушёл ни с чем, и Маджима чувствовал, знал, что теперь точно пора продавливать дальше. Теперь Тохоку поняли, что напали не на того и что угрозы и глупые догонялки его не пугают, и сейчас самое время объединить силы с Хагиварой. Пускай потом, когда всё кончится, эти две Семейки раздерут друг друга в клочья, но Маджимы тут уже не будет. Да. Если Тохоку (или всё-таки Морито? Не поймёшь, чья всё же была инициатива предложить этот вариант с отступлением) узнает, что наглый мальчишка нашёл покровительство у их конкурентов, и если позже они узнают, что именно Маджима (а значит и Хагивара) замешан в дельце на складе, пожар конфликта в Альянсе сожжёт всё на своём пути. И Маджима будет ждать этого, будет верить, что рано или поздно и те и другие перегрызут друг другу глотки за эти грязные игры. Сейчас ему нужны деньги, а отмщение… Придёт позже, если сейчас он немного этому посодействует и согласится на предложение Шимано. Да. Теперь всё стало чуть понятнее и веселее.       Маджима сорвался с места и почти побежал прочь из двора, ему хотелось оказаться в «Соно» как можно скорее, хотелось наконец сделать ход, он чувствовал, что начал масштабную партию, и что его шансы на победу умножаются с каждой секундой. Он был почти благодарен Морито за то, что тот своим неожиданным появлением сперва спутал всё, чтобы в итоге всё сделалось простым и прозрачным, по крайней мере с точки зрения Маджимы. Он всё равно не знал, в чём интерес Шимано и что такого происходит, о чём, как сказал Морито, Маджима понятия не имеет, но это и неважно сейчас.       Почти выбежав на людный проспект, ведущий прямиком к набережной, Маджима вдруг остановился, вспомнив о Сакуре. Собака поднялась и по началу снова пошла за Маджимой, но тот умчался так быстро, что ей на её коротких и от старости плохо гнущихся лапках никогда за ним не поспеть. Поэтому она стояла в глубине двора, подслеповатыми глазками уставившись на него, и, быть может, ждала, подойдет Маджима к ней или продолжит свой путь в одиночку. Её носик слабо шевелился, и рыжая шерсть под серыми облаками выглядела тусклой. Маджима помедлил чрезвычайно долгие несколько секунд. Взгляд Сакуры, застывшей у скамейки с недоеденным рисом, почему-то вызывал страшную тоску на душе, Маджима замечал, как стихает кураж, но когда разум начал идти на попятную, тело и ноги всё же понесли его дальше, и он, резко развернувшись, решительно побежал вперёд и спустя мгновение исчез из двора, оставив Сакуру и рис позади.       Сегодня у дверей «Соно» зазывалой работала другая девушка (они оперативно нашли, кем меня подменить, подумал он), не Мэй, и Маджима, быстро избавившись от бессмысленных пошлых разговоров с ней, уже зашёл внутрь. Хост за стойкой ресепшена, тот же Тами-кун, что был здесь и вчера, обвёл Маджиму сухим взглядом и, бросив только невыразительное: «Пошли, тя ждут», повёл его за тяжёлые чёрные двери в танцевальный зал, они дребезжали от громкой музыки, как и все стены здания и как все стаканы, полные горючих напитков. Тами-кун шёл торопливо, и Маджима, никогда не бывавший в таких заведениях, с трудом не отставал, попутно успевая оглядываться по сторонам. Здесь, в танцевальном зале, ещё относительно трезвая «первая партия», как её называла Мэй, спешила напиться, и горячий, напружиненный воздух уже пах алкоголем и перегаром. Мужчины (и даже изредка женщины) облюбовали барную стойку, сверкающую бутылками, и бесформенными толпищами растекались по просторному бездонному помещению, кучкуясь у платформы с танцовщицей, одетой ещё во что-то кроме трусов. Девушка с завитыми черными волосами улыбалась лисой, изящно обхватывая руками блестящий шест, трогая себя и то приподнимая, то приопуская края до смешного короткой красной юбки, едва скрывающей ягодицы. Посетители были в восторге, а Маджима, посмотревший на неё только вскользь, понял, что она ненавидит каждого, кто пялится на неё. Остальные две платформы с шестами ещё пустовали, должно быть потому, что к открытию публика собиралась не самая достопочтенная, эти люди не заслуживали и не слишком нуждались в обилии красавиц, и начальство не распыляло силы сотрудниц на тех, кто не внесёт в кассу больше тысячи иен. Как и говорила Мэй, позже атмосфера изменится. Небогатые клерки, напившиеся дешманских крепких и горьких напитков, впадут в бессознательное состояние и сменятся состоятельными мужчинами с запонками на пиджаках, платформы наполнятся привлекательными танцовщицами, станут подавать дорогой алкоголь, и музыка заиграет чуть менее безвкусная. Маджима шёл за хостом, не разбирая дороги во тьме, озаряющейся дьявольски яркими вспышками света в хаотичном порядке. На пути материализовалось сперва несколько ступенек вверх, потом двери, ведущие в несколько иное пространство. Глаза никак не могли привыкнуть к этим резким контрастам чёрного и белого, уши плохо слышали, забитые грохотом музыки, но когда Тами-кун закрыл за ними дверь в это новое пространство, Маджима заметил, что оказался в помещении, похожем на коридор, с одной стороны которого располагалось несколько чёрных дверей, ведущих, видимо, в вип-кабинки, о которых тоже упоминала Мэй. Освещенный интимно приглушённым светом, на дубовом полу располагался мягчайший и удивительно чистый ковёр, и Маджиме стало неловко за его поношенную грязную обувь. Тёмно-бордовые обои с золотыми узорами выглядели вычурно, но, быть может, богачам такое нравится, Маджима не был уверен в этом — он не знал богачей в своей жизни. Здесь же их встретил другой хост, невысокий лощеный парень, он обменялся кивками с Тами-куном и пригласил Маджиму пройти с ним. Тами-кун сразу ретировался, видимо, эта часть заведения была не в его компетенции. Новый хост провёл Маджиму к одной из чёрных дверей и остановился.       — Хагивара-сама и Шимано-сама ожидают, Маджима-сама, — хост чуть поклонился ему, и Маджиме снова стало неловко. — Пожал’ста, чувствуйте ся как дома, господин.       Хост два раза постучал в дверь, выждал ровно десять секунд и открыл замочную скважину специальным ключом, одним из многих похожих ключей, скреплённых в связку.       Вип-кабинка встретила обволакивающим неоновым синим свечением, казалось, что стены, потолок и пол, всё синее. Играла приглушенная, почти неслышная расслабляющая музыка, пахло сигаретным дымом и сладким парфюмом. У дальней и правой стен стояли диваны, кожаные, насколько возможно было разглядеть. У левой стены стоял сервировочный столик с алкоголем и закусками, а посередине комнаты — невысокая платформа, уменьшенная копия тех в танцевальном зале, с исправно блестящим шестом. У шеста плавно пританцовывала девушка, со спины Маджима не мог разглядеть её лица, а та, как настоящая профессионалка, не смела оглянуться на открывающуюся дверь и скомкать свой пластичный и тягучий танец. Локоны её распущенных волос спадали на спину и ключицы, она мастерски управляла телом, двигаясь на высоких, ужасно неудобных каблуках, и была одета в короткую юбку, как ту, что была на девушке в зале, только чёрную, а не красную. На её утонченной талии виднелся ремешок, а бюстгальтер представлял собой тонкий ситцевый предмет одежды, совершенно прозрачный и, наверное, нужный только в качестве аксессуара. На диванах сидело двое мужчин, в первом Маджима сразу узнал Шимано. Они встретились взглядами, и Шимано усмехнулся. Маджиме стало на секунду обидно от того, что, по сути, он сыграл так, как того хотел Шимано, он пошёл по пути, зачем-то нужному якудзе. Шимано встал с места, и его выдающийся рост снова поразил Маджиму, мужчина выглядел могучим и величественным, как никто другой. Шимано прошёл мимо танцовщицы, не обращая на неё никакого внимания, и сказал:       — Маджима, дорогой, я рад, чё ты с нами, — его увесистая ладонь похлопала парня по плечу.       Хост закрыл дверь за Маджимой, и Шимано щёлкнул ключом в скважине. Пространство заперто, отступать некуда. Маджима нехотя стал переживать из-за того, что ему перекрыли все пути.       Шимано снова поравнялся с ним:       — Я верил, верил, чё ты придёшь! И ты молодец, сделал пра’льный выбор. Позволь представить те Хагивару Ацу-аники, Патриарха Семьи Хагивара Альянса Оми и моего клятвенного брата!       — Здравствуй, Маджима-кун, — раздался второй мужской голос.       Хагивара, мужчина чуть старше среднего возраста, производил впечатление довольно интеллигентного человека, который умеет держать язык за зубами и безупречно действовать в тени. Его лицо походило на среднестатистическое лицо японца, который в детстве не доедал из-за войны и привык к тяжёлым лишениям, и даже теперь, когда у него денег куры не клюют, он по инерции экономит на мелочах и растягивает один ломтик сыра на весь кусок хлеба. Глаза с чуть опущенными внешними уголками, несмотря на «грустную» форму, глядели уверенно и, наверное, даже оценивающе, и весь Хагивара напоминал старшего родственника, который чаще прочих бывает строг из-за ерунды.       Маджима, то ли забывшись, то ли осознанно, промолчал на его приветствие и заметил неуместность своей невежливости только тогда, когда Хагивара снова заговорил:       — Так знач'… Эт' ты устроил всю эту заварушку на улицах?       Маджиме показалось, что эта фраза буквально сочилась упрёком, однако Хагивара постарался улыбнуться. Не очень, впрочем, ровно и убедительно.       — У меня с Семьёй Тохоку есть нерешённый вопрос, — ответил Маджима.       — Видал? — посмеялся Шимано, восторженно обратившись к Хагиваре.       — Да, вижу, — ответил тот. — Детям, по глупости попавшим в перепетии якудз, не часто удаётся прожить так долго, как те… Продолжай, милая, — он наградил отчего-то застывшую девушку неодобрительным взглядом.       Танцовщица, действительно сконфузившись и растеряв магию танца непонятно из-за чего, через плечо обернулась на Маджиму, и тот узнал её. Мэй? — подумал он почти в отчаянии, но постарался не показать удивление на всякий случай.       — Да, эт' ведь твоя подружка? — заговорил Шимано. От него, кажется, ничего не скрыть. — Красавица! И умеет обходиться с особыми гостями.       — Наверное, Мэй — лучшая девушка в «Соно»… — согласился Хагивара. Это было его заведение, и он знал, о чём говорит. — Люди умеют стараться, када им эт' выгодно. Правда, Маджима-кун?       Шимано коснулся спины Маджимы и легко подтолкнул его к дивану:       — Давай-ка прися’м и всё обсудим нашей замечательной компанией? Сёдня ты дорогой гость в «Соно», правда, Хагивара-аники?       Хагивара ещё раз улыбнулся. Он не очень хорош в улыбках…       — Разумеется. Вы оба мои гости сёдня, — сказал он.       Маджима сел у правой стены, зачем-то подальше от Хагивары, а Шимано занял место между ними.       Маджима пересекся взглядом с Мэй, и той, представшей перед ним почти полностью голой в столь интимной обстановке, было заметно неловко продолжать танец. Но «взрослые» боссы воспринимали её не более чем дополнением к интерьеру и не видели выражение смущения на её лице. Маджима понимающе отвёл взгляд, чтобы не ставить её в ещё более неудобное положение. Не сказать, что он когда-то видел обнаженную девушку, но сейчас ему было совсем не интересно.       — Выпьем за встречу? — вежливо предложил Хагивара.       Шимано выбрал виски, и, судя по одобрительной реакции Хагивары, Шимано всегда пьет виски. Маджима молчал, опустив взгляд в пол, и видел только туфли Мэй.       — А ты, Маджима? — обратился к нему Шимано. — Уже пробовал дорогой алкоголь?       Маджима растерялся, сам не зная, из-за чего. Кацуми, его единственная родительница, никогда не пытала его расспросами о курении и выпивке, и подобный вопрос от взрослого мужчины, волею случая становящегося ему кем-то вроде «покровителя», застал врасплох. Наверное, перед родным отцом он растерялся бы точно так же.       — Не дорогой, но… я… Пробовал сакэ в одном маджонг клубе.       — Сакэ? — улыбчиво отозвался Шимано. — Неплохой старт. Выбирай, че хош попробовать? Советую этот вискарь, такое богатое на вкус пойло те даж' не снилось!       Маджима согласился. Хагивара услужливо налил ему напиток, совершенно синий на вид из-за освещения, и передал стакан в руки. Маджима удивился этому, в его понимании патриархи семей в якудза никогда не станут подавать угощения самостоятельно, для такого всегда рядом присутствует специальный мальчик на побегушках, который принесёт и подаст по одному взмаху руки. На худой конец, этим могла бы заняться Мэй, она всё равно работает на Хагивару, получает деньги от этого клуба, она могла бы обслужить их и это было бы в порядке вещей, но Хагивара почему-то, невзирая на все устоявшиеся нормы, беззастенчиво управлялся с выпивкой сам.       — За встречу! — Шимано поднял бокал, и все выпили.       Маджима не понял, о каком «богатом вкусе» виски говорил Шимано. Рот жгло, и он с трудом проглотил единственный небольшой глоток. Сакэ в маджонг клубе ценой в сто иен за шкалик, какое ему как-то налил Шинохара-сан (Шинохара вчистую продул вторую партию подряд и с горя угостил выпивкой тринадцатилетнего парня, как самого понимающего и близкого по духу друга), и то было лучше. Может, у Маджимы просто аллергия на богатство.       — Че ж, господа, приступим к бизнесу. — Шимано потёр ладони и откинулся на спинку дивана. — Хагивара-аники?       Тот прокашлялся и заговорил, поправив галстук:       — Да. Маджима-кун, ты оказался в незавидном положении. И, раз уж ты пришёл сюда, могу предположить, че ты согласен объединить усилия с нами, а знач' те бу’т полезно узнать че-нить о Семье Тохоку и главных шишках в ней перед тем, как мы пойдём на то дело со складом.       Маджиму позабавило то, как Хагивара сказал «мы пойдём». Должно быть, Хагивара неплохой оратор. Следует быть начеку.       — Расскажите мне о Патриархе Тохоку и его капитане, Морито… — Маджима осекся, неуверенный в том, следовало ли произносить имя капитана и тем самым рисковать открыть некоторые карты.       — Уже знаком с Морито? — спросил Хагивара и сделал ещё глоток, чтобы ни одна дрогнувшая мышца на лице не выдала лишних эмоций.       — Знаком, — смело ответил Маджима. — Он исполнительный директор Компании Номура, и я приехал сюда, чтобы поквитаться именно с этой конторой и с её начальством. Мне хочется знать, как там всё устроено и кто отдаёт приказы.       — Зачем те эта информация? Ты получишь свои деньги, свои и ещё сто’к' же, как ток груз со склада доберётся до Токио.       — Эт'… Эт' дело принципа.       — Принципа?.. — с тихим удивлением повторил Хагивара. — Хорошо… Семнадцать лет назад Морито Тору, будучи ещё молодым лейтенантом Семьи Тохоку, подал своему Патриарху, Тохоку Кину, перспективную идею создания Компании Номура. Он довольно сообразительный и расчётливый, хоть и выгля’ит, как тупой солдафон с деревянной башкой… Для Компании Морито сам нашёл выгодных клиентов и партнёров по бизнесу, наладил поставки, собрал штат сотрудников, дело пошло как по маслу, и Морито, проявивший себя безупречным управленцем и позволивший Тохоку занять лидирующие позиции в Альянсе, поднялся до капитана. Под его надзором Компания работает, как часы, и, че самое главное, приносит сто’к' бабла, че Семья Тохоку заставляет остальных в Альянсе хвататься за головы. Моя Семья — главный конкурент Тохоку, мы не уступаем им ничем, ни количеством солдат, ни оборотом денег, ни территориями. Ска’м так… Эт' тож' моё дело принципа. Мне надоело бодаться и переливать из пустого в порожнее, понимаешь, Маджима-кун? Пришло время действовать более решительно и забрать то, че позволяет Тохоку оставаться со мной на равных.       — Так значит… Именно Морито заведует всеми делами Компании?       — Можно и так ска’ть. Но, зна’шь, всё равно Морито — цепной пёс, не самостоятельная единица, а Тохоку — мужик властный, любит контролировать. Поэтому… Тохоку может давать Морито свободу в коммерческих вопросах и полагаться на его чуйку и опыт, но все организационные дела, все перспективы, договора и счета прохо’ят через Тохоку. Он принимает все основные решения, но часто с оглядкой на Морито. Но не над' думать, чё Морито — эдакий серый кардинал, эт' не так. Он предан Тохоку, как собака, и делает всё, чё тот попросит. Скажу по секрету… Есть мнение, чё Морито такой услужливый и верный не из-за одной лишь чистой любви к Тохоку… Понимай, как знаешь.       — Я понял… — Маджима замолк снова, переваривая информацию.       Складывалось так, что не получится свалить вину на одного Морито, но это и не удивительно… Тем временем жар от виски растекался по всему телу, но полуголодный Маджима был готов к этому и теперь изо всех сил старался держать разум в узде и не расслабляться.       — Мэй, выйди. Ишимото выдаст те премию за этот месяц. — проговорил Хагивара, кивнув на дверь.       Мэй почти стыдливо прикрыла руками грудь в прозрачном ситцевом бюстгальтере и быстро спустилась с платформы. Поклонившись мужчинам, она подошла к двери, звонко цокая каблуками, и много раз подряд постучала в дверь. Лощеный хост выпустил её и снова закрыл дверь.       — Как зарделась девчонка! — рассмеялся Шимано. — Аники, отправишь её поразвлечься с Маджимой перед тем, как мы отправимся в Токио?       Хагивара хотел было что-то ответить, но Маджима прервал, и слова, первые, что пришли на ум, бессознательно слетели с губ.       — Нет! Она помогала мне и была хорошей подругой, не нужно никуда её отправлять!..       Шимано и даже Хагивара, которому не очень шло веселье, рассмеялись почти умиленно.       — Мо’т ты прост' боишься, а, Маджима? — сказал Шимано. Его почему-то особенно забавляло видеть эмоции Маджимы, и того это страшно кололо и злило, делало уязвимым.       Маджима постарался стереть с лица всё, что Шимано хотел бы распутать и вытянуть, как клубок пряжи, и сказал уверенно:       — Я просто не хочу.       — Не хош? — переспросил Шимано. — Тада понимаю, конешно! Не злись так, Маджима, я ведь и сам не со зла! — закончив смеяться, он обернулся к Хагиваре: — Ты ви’шь? Я про эт' те г’рил! Не мальчишка — зубастый зверёк!       Хагивара, взглянув на Маджиму более смягчившимся и уважительным взглядом, ответил Шимано:       — Вижу, вижу… Т’ерь я тож' понял, 'чему ты так воодушевился и 'чему Тохоковцы бьются в истерике второй день… Скажи, Маджима-кун, как ты справился со столькими амбалами? Впервые вижу, шоб четырнадцатилетний подросток так успешно переживал охоту Альянса.       — Я просто… Думаю, я больше хочу добиться своей цели, чем они — своей.       — Разные мотивации, а? Возможно. Твоя драка у дверей «Соно» сильно впечатлила меня и взбудоражила общественность. И гражданские, и люди Альянса… Все знают о те. И тот лысый лейтенант, Куджитака… Бедолага седня утром отрезал се палец в штаб-квартире Альянса Оми. Ты здорово его опозорил. Его рука пробита насквозь, а лицевые кости никада не срастутся пра’льно, да ещё и палец… Тохоку недоволен, злится, сволочь…       — Что за груз вы собираетесь увезти со склада Тохоку? — вдруг спросил Маджима, и якудзы чуть схмурились.       — 'Чему ты спрашива’шь? — сухо проговорил Хагивара и снова сделал глоток. Он пил, кажется, коньяк.       — Для понимания. Мне нужно знать хотя бы в общих чертах, на что я иду.       — Ты уже знаешь в общих чертах, Маджима-кун. Детали могут ток навредить… Но мы и правда отвлеклись от дела… Че ж, если г’рить по существу: как ток вы с Шимано возвратитесь из Токио, наш водитель докинет тя до нужного места. Склад — самый обычный здоровенный сарай, уставленный контейнерами. Те нужно ток вырубить каждого, кого ты встретишь там, зачистить помещение от всех слышащих и видящих. Когда всё сдела’шь — выйди на улицу у главных ворот и помаши рукой, наши люди увидят этот знак, а дальше те можно бу’т расслабиться, всё решат за тя. Водитель довезёт тя обратно в Осаку, мы встретимся, и ты получишь свои пять лямов.       — И пять лямов прям щас, — подал голос Шимано и потянулся во внутренний карман пиджака.       Его огромная рука вытянула аккуратную пачку купюр по десять тысяч иен, перевязанную резинкой. Шимано легко помахал ими в воздухе и сказал:       — В качестве аванса от заинтересованной стороны. Этого хватит, шоб достойно проводить твою матушку. Я могу помочь с организацией, када бу’ем в Токио, я смыслю кое-че в похоронах.       Шимано передал деньги Маджиме. На ощупь пять миллионов оказались довольно лёгкими и сухими, и он почти расстроился, не ощутив особого трепета от этого момента. Просто бумага… Он ожидал большего. Убрал их во внутренний карман куртки, не до конца, может, осознавая, какая на самом деле сумма попала в его руки.       — Спасибо. — ответил он. — Когда мы отправимся?       — Можем хоть щас! — улыбнулся Шимано. — Выпьем на посошок, сядем в мою карету и поедем. К ночи бу’м на месте…       — Но я не могу вернуться в свою квартиру.       — Не парься, Маджима, заночуешь в офисе Семьи Шимано! Ток, знаешь, не обязательно говорить всем, че ты из Токио, шоб нам с тобой избежать ненужных недоразумений… Я слыхал, ты балуешься кансайским акцентом… Попробуешь сойти за Осакца?