Эльфийские сады или луна в отражении вечности

Pov Galadriel Как мы и договаривались, мы провели день вместе, разговаривая обо всем на свете. Несколько раз мы видели гномов, на ее лице каждый раз отражались боль и разочарование, еще большее, чем в прошлый. С течением времени она не казалась более расслабленной или спокойной, но, по крайней мере, задача не оставлять ее одну была выполнена. Когда солнце начало садиться, я отвела ее на верхнюю террасу, где было зеркало.  Pov Bofur Настроение у всех было мягко говоря паршивое. Утром никто так ничего и не сказал, да и говорить особо было нечего. Солнце уже поднялось над вершинами гор, заливая долину Имладрис мягким золотистым светом, но внутри отряда царила серая, гнетущая, удушающая своим абсолютом, тишина. Эльфы накрыли завтрак на западной террасе — длинные столы с белыми скатертями, серебряные кувшины с водой и травяным чаем, тарелки с зеленью, сыром и тонко нарезанным хлебом. Всё выглядело красиво. Слишком красиво. Как будто они пытались нас задобрить или, наоборот, подчеркнуть, насколько мы здесь чужие. Никто не притрагивался к еде. Даже Бомбур, обычно старающийся умять всё, что стояло на столе, лишь мрачно водил ложкой по пустой тарелке, уставившись в одну точку. Я сидел между ним и Бифуром, покручивая в руках остывшую лепёшку. Рядом, на низкой каменной скамье, пристроились Нори и Дори, а чуть поодаль — Оин и Глоин. Ори сидел ближе всех к краю террасы, обхватив колени руками и глядя куда-то вдаль. Его блокнот валялся на полу рядом — впервые за всё время я видел, чтобы он не писал. Никто не произносил ни слова. Даже Бильбо, обычно пытавшийся разрядить обстановку неуклюжими шутками, на этот раз молчал, сидя в тени колонны и рассеянно поглаживая край своего плаща. Его глаза были красными, словно он не спал всю ночь или плакал. Может, и то, и другое. Оглушающую тишину нарушал только шум водопадов и редкие шаги эльфов, практически бесшумно скользивших по террасе. Они появлялись то тут, то там, поправляя скатерти, доливая воду в кувшины, но не заговаривали с нами. Смотрели с любопытством, но без враждебности. Как будто изучали редких диких зверей, случайно забредших в их сад. Я поймал взгляд молодого эльфа с длинными светлыми волосами — он стоял у колонны и наблюдал за нами с неподдельным интересом. Наши глаза встретились, и он чуть заметно кивнул, прежде чем отвернуться. Без насмешки. Без высокомерия. Просто жест, который я не мог до конца понять. Я хмыкнул и вернулся к лепёшке, разглядывая её так, будто она могла дать ответы на все вопросы. К сожалению она не могла. — Ну, и что теперь будем делать? — голос Нори нарушил тишину первым. Он сидел, опершись на локти и крутя в пальцах монету, но даже его вечная привычка играть с деньгами не приносила ему обычного удовлетворения. — Мы так и будем сидеть здесь, пока эльфы не вышвырнут нас отсюда как тараканов? Или пока Торин не передумает и не возьмет свои слова назад? — Торин не передумает, — ответил Двалин, не поднимая головы. Он сидел на корточках у самого края террасы и затачивал топор — с такой яростью, будто собирался прорубить им стену Ривенделла. Искры летели из-под точильного камня, хотя сам топор был уже гладким и блестящим как зеркало, а его лицо было мрачнее грозовой тучи. — Ты знаешь его. — Значит, мы просто смиримся? — спросил Глоин, и в его голосе послышалась горечь. — Она была с нами весь этот путь. Она... — он запнулся, подыскивая слова. — Она была одной из нас. — Она эльфийка, она никогда не сможет по-настоящему быть одной из нас — отрезал Двалин, но в его голосе я услышал нотку сомнения, которую он отчаянно пытался скрыть. — Торин не сможет этого принять, никогда. Нужно оставить эту тему! — Она не просто эльфийка, — вмешался Ори, и его голос прозвучал тихо, но необычно твёрдо для этого очень юного гнома. Он поднял голову, и я увидел, что в его глазах блестят слёзы, искренние слезы. — Она знала моего отца. Она знала всех наших отцов. Она носила их бусины в своих волосах, пока мы не... — он замолчал, сглатывая комок в горле. — Она называла их братьями. Как вы можете просто вычеркнуть её? Неужели можете просто сделать вид, что её не существовало? Что она не проводила вечера с нами у костра? Что она не охотилась, принося нам еду? Что она не скрашивала на наши вечера песнями? — Тишина снова повисла в воздухе, но теперь она была не просто пустой. Она была тяжёлой, как камень, который давил на каждого. — Торин поступил неправильно, разумеется, рубил с горяча — тихо сказал Оин, и я услышал, как его голос дрогнул. — Но что мы можем сделать? Он король! Его слово — закон. — Закон, — фыркнул Нори, кто ж еще мог говорить об этом, и его голос прозвучал горько. — С каких пор гномы следуют законам, которые разбивают им сердца? Мы гномы, Махал вас раздери! Мы не эльфы, чтобы сидеть и ждать, пока кто-то решит нашу судьбу, сложа руки, как дева в беде — он приподнял две брови, скрывшиеся под необычной прической — или я ошибаюсь о вас? — Нори, — предостерегающе сказал Дори брату, но в его голосе не было прежней строгости. — А что, братец, я не прав? — спросил Нори, и его глаза сверкнули, когда он повернулся к старшему брату. — Мы все знаем, что она сделала для нас. Мы все видели, как она рисковала своей жизнью. И теперь мы просто сидим здесь и позволяем Торину решать, что она нам больше не нужна? — Она - эльфийка, — повторил Двалин, но его голос прозвучал неуверенно. Он собирался сказать что-то ещё, но Нори резко прервал его — у тебя там что, гвардеец, старая шарманка заела? Так вытащи её, достал!— он всплеснул руками— в том то и дело, что у тебя один аргумент, «Она - эльфийка» — он попытался изобразить голос Двалина — и ничего больше ты про это сказать не можешь! — Двалин резко встал, отбросив свое занятие, чем создал немало шума, и заставил половину компании вздрогнуть отрезка удара топора и точильного камня о землю. Он широкими шагами подошел к Нори и взял его за грудки. — Ты не понимаешь, что это значит для Торина. Его дед... его отец...— он шипел глядя ему в глаза — Мы знаем, — внезапно сказал Кили, и его голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. Он поднял голову, и я увидел в его глазах решимость. — Мы знаем о том, что случилось с Морией. Мы знаем об Азоге. Мы знаем всё! Но она не виновата в том, что случилось. Она не была там. Она не предавала нас. Она — единственная, кто осталась с нами, когда все остальные отвернулись. Его дед, его отец…— он повторил последние слова Двалина и продолжил — Ее брат, ее отец! Они тоже были кем-то для неё! — Я перевёл взгляд на принцев. Фили сидел, сжав кулаки, и смотрел куда-то вверх. Кили стоял рядом, его лицо было напряжённым. И вдруг я заметил это — тонкую, аккуратную косичку, вплетённую в его волосы, с маленькой бусиной на конце. Сердце пропустило удар, я покосился на Балина и Двалина, затем перевёл взгляд на Фили и увидел такую же. Никто об этом ещё не знал, кроме меня, и принцы были очень неосторожны, все время касаясь этих кос. Разумеется, в бусинах на своих волосах они искали ее поддержку, но тем самым мы могли себя выдать. Я обещал молчать. И сейчас, когда все это произошло,глядя на них, я понял, что это не просто секрет. Это была связь, которую они не собирались разрывать, даже если Торин прикажет. Но произошло то, чего я боялся, и наверно то, чего боялись принцы. Двалин тоже заметил их. Его глаза сузились, когда он увидел бусины, блеснувшие на солнце. — Что это? — спросил он, и его голос прозвучал резко, он опустил Нори на место — У вас в волосах что-то новое. — Фили и Кили переглянулись. Я видел, как Кили чуть заметно побледнел. Его рука машинально потянулась к косичке, словно он хотел спрятать её, попытаться аккуратно задвинуть за копну волос, но было поздно. — Ничего особенного, — ответил Фили, стараясь говорить спокойно, глядя воину прямо в глаза. — Просто украшение. — я мысленно отдал себе полбу, сказать что в в волосах принца появилось просто случайное украшение было самым глупым, что можно было сказать. — Просто украшение, — медленно повторил Двалин, и его голос прозвучал скептически. — зачем ты врёшь мне, мальчик? Твои бусины с драгоценными камнями и граненые, я отсюда вижу на них руны. Такие дарят только членам семьи. Кто вам их дал? — Я замер, чувствуя, как воздух вокруг нас становится всё тяжелее. Наблюдательности ему конечно не занимать. Я отвёл взгляд, стараясь не встречаться с Двалином глазами. Принцы косились на меня, , я это чувствовал, но я не собирался брать на себя ответственность за чужие косы. — Наша тётя, — сказал Кили, и его голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. Тишина стала абсолютной. Я слышал только шум водопада и собственное сердце, колотившееся о рёбра. Даже эльфы замерли, глядя на нас. — Тётя? — переспросил Балин, и в его голосе послышалось удивление. — У вас нет тёти. У вас есть только мать и дядя, говорите, откуда у вас новые косы, ещё и индивидуального плетения.— блин встал и медленно подошел к братьям, затем протянул руку к голове Кили. Тот попытался отстраниться, но было поздно что-то делать, коса попала в руки старого гнома. — Теперь есть, — ответил Кили, и я увидел, как в его глазах загорается вызов. — теперь у нас есть тётя! Мы попросили Леди Евангелию быть нашей тетей по всем правилам и она согласилась! — вы уверены, что она точно была полностью уверена в этом решении, когда согласилась? — спросил Двалин, и его голос прозвучал низко, почти угрожающе. — Уверены, — ответил Фили, и я увидел, как его руки сжались в кулаки. — Мы сказали ей, что оба знаем правду о ее природе. И у тому же это не имеет никакого значения. Она — наша тётя. И она останется ею, даже если Торин прикажет нам отрезать эти косы и забыть о ней. — Двалин стоял молча, глядя на них. Я видел, как его челюсть сжалась, как в глазах мелькнула борьба. Он был воином. Он привык подчиняться приказам короля. Но он также был тем, кто видел, что сделала для нас Ив. Он помнил, как она сражалась, как рисковала собой. — Торин не примет этого, — сказал он наконец, и его голос прозвучал глухо. Он опустил глаза, и замолчал на пару секунд, а потом вновь посмотрел на принцев — Вы знаете, как он относится к эльфам. Он никогда не согласится с этим решением! — Мы знаем, — ответил Фили, и в его голосе я услышал решимость. — Но мы не откажемся от неё! Мы обязаны ей… — и тут же замолк, поняв, что чуть не сболтнул лишнего. Я перевёл взгляд наверх, но этот мимолётный взгляд зацепился за душераздирающую картину. Там, у самого края террасы, стояли две фигуры. Одна была высокой, в светлом платье, сияющая, словно само солнце. Другая — хрупкая, миниатюрная, с русыми волосами, развевающимися на ветру. Леди Евангелия. Я узнал её по осанке и по тому, как она опустила плечи, словно несла на них неподъемный для своей хрупкости груз, который никто не видел. Рядом с ней стояла Галадриэль. Она медленно гладила её по хрупким плечам, шепча ей что-то. Они о чём-то говорили. Ив слушала, не поднимая головы, и я видел, как её плечи вздрагивают. Она плакала. Снова. — Смотрите, она там, — выдохнул Фили, и его голос дрогнул. — Снова плачет. Они все наконец смотрели наверх, забыв о еде и разговорах. Я видел, как Галадриэль что-то говорила, теперь мягко сжимая плечи Леди, и как та продолжала кивать, глядя в бездну. Ветер развевал её волосы, открывая заострённые уши — те самые, которые разрушили всё. Теперь мы все могли их чётко видеть. Внезапно Ив подняла голову. Я видел, как её лицо исказилось от боли — не той, тихой, которую она прятала, а яростной, гневной. Её глаза сверкнули, и она отшатнулась от Галадриэль, делая шаг назад, словно та сказала есть самая оскорбительную в мире вещь. Её голос, громкий, ясный, но дрожащий и срывающийся, эхом разнёсся по всей долине, достигнув и нас: — Если эти уши — причина того, что я теряю всё, что у меня есть, то я отрежу их! — Гномы замерли. Я услышал, как кто-то ахнул. Это был Бильбо. Он вскочил на ноги, подбежав к ограждению и привстал на цыпочки, глядя наверх широко раскрытыми глазами. — Что она сказала? — прошептал Нори, широко разинув рот, это было бы почти комично, я уверен, что отпустил бы какую-нибудь глупую шутку, если бы сам не был обескуражен тем, что услышал— Она сказала, что отрежет себе уши? — Она сказала, что теряет всё, — ответил Двалин, и его голос прозвучал хрипло — Из-за них. — Мы смотрели на неё, не в силах отвести взгляд. Она стояла на краю террасы, её волосы развевались на ветру, и она выглядела так, словно готова была сражаться со всем миром. А затем она сделала нечто, от чего у меня перехватило дыхание и все стоявшие рядом ахнули, дернувшись вперёд, словно могли остановить её. Она выхватила из-за пояса маленький, едва заметный взгляду кинжал. Я видел, как лезвие блеснуло в лучах солнца. Галадриэль шагнула к ней, но Ева отшатнулась, вскинув руку с кинжалом к кончику своего уха. Её голос, полный боли и ярости, снова разрезал тишину этого утра: — Если мои уши делают меня чужой, то я отрежу их! Если моя кровь делает меня врагом, то я пролью её! — Она поднесла кинжал к своему уху — к тому самому, эльфийскому, заострённому, которое стало причиной её изгнания. Лезвие коснулось кожи, и я услышал, как она прошептала, но её шёпот был громче любого крика: — я не позволю снова отобрать у меня всё! Её рука слегка дёрнулась, Галадриэль вскрикнула, дернулась к ней и схватила её за запястье, на мгновение я увидел борьбу — между ними, между желанием и долгом. Ева дрожала, её рука сжимала кинжал так сильно, как очевидно она только могла, она пыталась выдернуть руку и схватки Леди. Но эльфийка не отпускала её, что-то шепча, крепко прижимая маленькую фигуру к себе, и через мгновение Ева опустила руку. Кинжал упал на землю с звонким лязгом. Ив покачнулась на ногах и стала оседать на пол. Галадриэль обняла её, прижимая к себе еще сильнее, если это вообще было возможно. Её плечи снова начали вздрагивать, и я понял, что она плачет. На это было невозможно смотреть, я прикрыл глаза и отвернулся, наблюдая как другие делать практически то же самое. На террасе снова стояла абсолютная тишина. Никто не двигался. Никто не произносил ни слова. Я перевёл взгляд на Фили и Кили. Фили стоял, сжав кулаки так сильно, что из-под ногтей выступила кровь и капнула на пол. Его лицо было бледным, а в глазах я видел такой гнев, какого никогда не видел у него раньше. — Она готова была отрезать себе уши, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Из-за нас. Из-за него! — прорычал он сквозь зубы. — она так часто плакала из-за своих потерь в лагере, что я поклялся, что она никогда не будет плакать из-за меня. — Она сказала: «Я не позволю снова отобрать у меня всё», — сказал Кили, и его голос прозвучал твёрже, чем я ожидал, а затем прошептал так тихо, что мне показалось, что он не хотел, чтобы кто-то слышал это — Она сказала это о нас. Мы предали ее, после всего — Они переглянулись — быстрый, едва заметный взгляд, который я уловил только потому, что сидел рядом. В их глазах мелькнуло что-то, чего я не мог понять. Словно они знали что-то, о чём не говорили вслух. Словно они хранили секрет, который не собирались раскрывать даже сейчас. Двалин нахмурился, заметив этот взгляд. — Что вы знаете? — спросил он, и его голос прозвучал подозрительно. — Ничего, — разочарованно, глухо, слишком отстраненно и слишком быстро ответил Кили, и я понял, что он лжёт. Но Двалин, кажется, не заметил этого или решил не давить. Фили перевёл взгляд наверх, где Ева уже скрылась за колоннами вместе с Галадриэль. — Она не боится ничего, — сказал он, и в его голосе послышалась гордость. — Она боится только одного — потерять нас. Только слушайтесь в эти слова, все что у нее осталось! Как вы можете даже думать о том, что она нас предала! — Как вы можете говорить так, когда она – наша семья — сказал Кили, его голос едва заметно дрогнул, показалось, будто вот-вот он расплачется вместе с ней у нас на глазах. Он повернулся к брату, и я снова увидел этот взгляд — молчаливый, понимающий, полный тайны. Их и её слова всё ещё звучали в моей голове, как эхо. Она готова была отрезать свои уши. Я был игрушечником. Я любил музыку и ремесло. Но в тот момент я понял, что готов пойти за ней, куда угодно, даже если другие, в большинстве или нет, не хотели видеть того же. Если бы она сказала пойти, я бы пошел не раздумывая. День тянулся медленно. Гномы разбрелись по террасе, пытаясь найти себе занятие. Двалин ушёл к лошадям, которых в итоге привели эльфы, чтобы проверить их подковы. Глоин и Оин обсуждали запасы, которые у них остались. Дори пытался уговорить Ори поесть, но тот лишь качал головой, глядя вдаль. Бифур и Бомбур сидели у колонны, молча перебирая что-то в своих мешках. Я остался с Фили и Кили. Мы сидели все там же на краю террасы, глядя на водопады, и я чувствовал, как тишина становится всё тяжелее. — Вы знаешь, что он не позволит вам видеться с ней, — сказал я наконец, не глядя на них. — Торин. Он не изменит своего решения. Он хочет, чтобы мы держались от неё подальше, и если он узнает, что мы тайна встречаемся с ней здесь, он будет в ярости. — Знаю, — ответил Кили, и его голос прозвучал глухо. — Но я не перестану пытаться: пытаться донести до него то, что он творит, пытаться найти её и сказать ей, что мы с ней, и надеяться. — Надеяться на что? — спросил я, почти обречённо, как будто все что говорил этот юный принц не имело никакого смысла, о чем пожалел естественно, нам и так было тяжело, я не хотел делать им ещё больнее. — На то, что она вернётся, вернется к нам, что я смогу убедить её в том, что она нас не потеряла, на то, что он всё-таки изменит свое решение, что он увидит, какая она. — сказал он, и в его голосе я услышал такую искренность, что у меня сжалось сердце. — Мы не можем просто оставить её. Оставить её значит предать, как самые последние трусы. — Мы сидели в тишине, день тянулся долго, но больше никто ничего не говорил в конце концов солнце медленно начало опускаться за вершины гор, окрашивая небо в тёплые оттенки оранжевого и розового. Водопады шумели вдалеке, и казалось, что весь мир замер вместе с нами. Внезапно я почувствовал чей-то взгляд. Я обернулся и увидел молодого эльфа, который наблюдал за нами с соседней террасы. Он был высоким, с длинными тёмными волосами и серьёзным лицом. Наши глаза встретились, и я увидел в его взгляде любопытство. — Чего он хочет? — пробормотал я, кивнув в его сторону. Фили проследил за моим взглядом и нахмурился. — Не знаю, — ответил он. — Может, просто наблюдает. — а он тут же отвернулся, как будто ему было тяжело просто делать хоть что-то в этот момент. — Или пытается понять нас, — добавил Кили. Я снова посмотрел на эльфа. Он не выглядел враждебным. Скорее, задумчивым. Как будто он пытался разгадать загадку, которую мы собой представляли. — Странные они, — сказал я, качая головой. — Эти эльфы. — и тот же понял, что сказал. Оба принца уже смотрели на меня в упор — Она тоже странная, — ответил Кили, и в его голосе послышалась нежность. — Но это не делает её плохой, это делает её интересной, необычной, это делает её ей. — Я ничего не ответил. Потому что он был прав. К вечеру, когда солнце село за вершины гор, и тогда я снова увидел ее. Она стояла на дальней террасе, у самого края водопада, и смотрела на то как солнце окончательно исчезло, погрузив все вокруг в абсолютную тьму. Рядом с ней никого не было. Она была одна. Её руки были вытянуты перед собой, она держала в них что-то и шептала, бесконечно, неумолимо, а потом перевела взгляд на нас. Мне показалось, что она смотрит прямо мне в глаза, мне показалось, что и взгляд моментально стал мягче. — Она там, — тихо сказал я, подходя к Кили. — Одна. — Он посмотрел в ту сторону, и его лицо окаменело. — Я знаю, — ответил он, и его голос прозвучал глухо. — Я всё время знаю, где она. Просто... не могу подойти. Меня убивает то, что она там одна, а мы вынуждены сидеть здесь и смотреть. — Я положил руку ему на плечо и сжал. Слова застряли в горле. Я хотел сказать ему, что всё будет хорошо, но я не был в этом уверен. Я не знал, как исправить то, что было сломано, и уж точно не собирался обещать, что всё вернётся к тому, как было раньше. — Она сильная, — я смог выдавить из себя наконец, хотя этот звук казался мне настолько жалким, что самому стало противно произносить это — Она сможет справиться с этим — Я надеялся, что эти слова не были ложью. Потому что, глядя на одинокую фигуру вдалеке, я понял: если она не сможет найти выход из этой тьмы, то, возможно, ни у кого из нас не было шансов даже попытаться. Pov Eva Тем же утром После завтрака с Элрондом, Галадриэль предложила пройтись. Я знала, что это не просто прогулка. Она всегда так делала — когда кому-то было плохо, она вела их через сады Ривенделла, позволяя природе и времени делать свою работу. Я слишком хорошо знала этот ритуал, чтобы обманываться. Мы вышли из главного зала и направились вниз по широкой каменной лестнице. Её ступени были покрыты мягким зелёным мхом, а по краям вился плющ, усыпанный мелкими белыми цветами, похожими на звёзды. В воздухе пахло влажной землёй и цветущим жасмином — тот самый запах, который всегда ассоциировался у меня с Ривенделлом. Галадриэль шла чуть впереди, её серебристое платье мягко струилось по камням, словно вода. Она не оборачивалась, не проверяла, иду ли я за ней. Она просто знала, что я пойду. — Ты ходишь босиком по родной земле, — сказала она, и её голос разнёсся в тишине, как далёкий колокольный звон. — С воздухом ты вдыхаешь в себя жизнь. Ты позволяешь солнцу освещать твою кожу, озарять её. Гуляя, ты соединяешься с природой, со своей стихией, с одной из них,Амориэль. Помни об этом. — Я помню, — ответила я, и мой голос прозвучал тихо, почти безжизненно. — Ты всегда говорила мне это. С тех пор, как я была ребёнком. — Она остановилась на мгновение, оглянулась через плечо, и я увидела лёгкую улыбку на её губах. Она кивнула — И ты всегда забываешь это, когда тебе плохо, поэтому, дорогая, я каждый раз напоминаю тебе эту простую истину — Мы пошли дальше. Сады Ривенделла были удивительно живыми в этот час. Солнце стояло ещё невысоко, и его лучи пробивались сквозь листву, падая на землю золотыми пятнами. Где-то вдалеке пели птицы, и их голоса переплетались с шумом воды — водопады были повсюду, и их гул заполнял каждый уголок долины. Мы свернули на узкую тропинку, которая вела вглубь сада. Здесь деревья росли гуще, образуя зелёный туннель, в котором воздух был прохладнее и влажнее. Ветви склонялись над нами, словно защищая от всего мира. Под ногами хрустел мелкий гравий, и я чувствовала, как его тепло проникает в моё тело через босые ноги. Она продолжала говорить со мной, кажется не оставляя надежды выдавить из меня хоть слово, но я продолжала молчать. — Молчание — тоже ответ, дорогая, — сказала Галадриэль, и её голос звучал мягко, почти как колыбельная. — Его можно услышать, если ты умеешь слушать. Порой молчание говорит больше, чем любые слова. Потому что оно всегда идёт от сердца. — Я молчала. Я знала, что она не ждёт ответа. Она просто говорила, и её слова оседали в моей душе, как капли дождя в намертво засохшую землю. Мы вышли на небольшую поляну, окружённую высокими белыми колоннами, увитыми диким виноградом. В центре поляны стоял фонтан — чаша из светлого камня, из которой била струя воды, падавшая вниз с тихим, успокаивающим звоном. Вода переливалась на солнце, и я видела, как в ней отражаются облака. — Молчание, в то же время, - это страх, — продолжала она, и я чувствовала, как её слова проникают в меня, касаясь самых глубоких ран. — Страх признать свои чувства, какими бы они ни были. Попытка удержать слова, которые не сможешь забрать обратно. Или отстоять свою правоту, даже когда ты права, и понимаешь это. Но никогда не бойся говорить, Амориэль. Слова — золото, даже если они произносятся в битве. Порой врагов они способны сделать союзниками, друзьями и любовниками, остановить целый войны, спасти народы, или просто признаться в самых сокровенных чувствах, пускай даже тогда, когда ты этого не ожидаешь. Но в конце концов, слова, которые мы говорим раньше, чем успеваем о них подумать, идут от сердца также, как и молчание. Однако, не всегда то что идёт от сердца это то что мы принимаем свою жизнь. Сердце – непостоянно, оно чрезвычайно подвержено действую наших эмоций, эмоции оно превращает в чувства, поэтому с чувствами так сложно совладать. — Я слушала её вязки, тихий, спокойный голос и смотрела на воду в фонтане. Она была прозрачной, чистой, и я видела своё отражение — бледное, уставшее лицо, растрёпанные волосы, глаза, в которых больше не было света. — А если я больше не хочу говорить? — спросила я тихо. — Что, если моё сердце устало чувствовать? Что, если я устала от слов? — Галадриэль подошла ко мне и встала рядом. Её рука легла на мою спину, и я почувствовала, как её магия коснулась меня — мягко, нежно, как дуновение ветра. — Тогда ты молчи, — сказала она. — И слушай. Иногда лучшее, что мы можем сделать, — это просто быть рядом с теми, кто нам дорог, слушать, что они нам скажут. Порой тихий хороший слушатель ценнее чем громкий оратор. Пока ты молчишь, ты можешь услышать то, что идёт от сердца другого, и помочь ему. — Я закрыла глаза. Я чувствовала тепло её руки, слышала шум воды и пение птиц. И впервые за долгое время мне показалось, что я могу дышать. Мы пошли дальше. Галадриэль вела меня через сады, мимо беседок, увитых розами, мимо маленьких мостиков, перекинутых через ручьи, где вода была такой прозрачной, что я видела каждый камушек на дне. Она рассказывала мне о травах, которые росли здесь, о том, как они исцеляют тело и душу. — Вот мята, — сказала она, наклоняясь и проводя пальцами по зелёным листьям. — Она успокаивает ум. А вот ромашка — она снимает боль. Ты знаешь это, Амориэль. Я учила тебя этому. Самые простые цветки, которые ты встретишь где угодно, на какое действие они имеют. — Я кивнула. Я помнила. Она учила меня всему — как различать травы, как готовить отвары, как слушать ветер и понимать, что он говорит. Мы остановились у края небольшого обрыва, с которого открывался вид на долину. Я видела водопады, падающие с высоты, и их гул наполнял пространство. Солнце стояло уже высоко, и его лучи освещали каждый уголок этого места. — Ты знаешь, почему я привела тебя сюда? — спросила Галадриэль. Я покачала головой. — Потому что я вижу, как ты страдаешь, — сказала она. — И я хочу, чтобы ты знала: ты не одна. Посмотри туда. — Я повернулась к ней. В её глазах я видела ту же любовь, которую помнила с детства. Она протянула руку и мягко положила её на мой подбородок, аккуратно поворачивая мою голову на западную террасу. Они сидели там, и сидели там и смотрели прямо на меня. Что-то сломалось во мне в этот момент, и я поняла, что не могу больше сдерживаться. — Галадриэль, — сказала я, и мой голос дрогнул. — Я больше не могу. Я не могу просто стоять в стороне и смотреть, как он уничтожает всё, что мне дорого. — я снова повернула голову к ней. Она шагнула ближе ко мне. Её рука легла на мою щёку, и я почувствовала, как её пальцы касаются моей кожи — тёплые, нежные. — Кто уничтожает, Амориэль? Расскажи мне, дитя, откройся мне в конце концов, расскажи мне, что тебя тревожит. — Торин, — выдохнула я, и это слово вырвалось из меня с такой болью, что я почувствовала, как слёзы снова подступают к глазам. — Он вычеркнул меня, ты знаешь. Он сказал, что я лгунья, что я предатель, что моё слово ничего не стоит. Он назвал меня грязным эльфом и ушёл. Он забрал у меня мою семью. Снова. — Она молчала, и я чувствовала, как её рука на моём плече становится тяжелее, словно она пыталась передать мне часть своей силы. — Они — моя семья, — продолжала я, и мой голос срывался. — Фили, Кили... все они — всё, что у меня осталось. Я видела в них своих братьев. Я видела в них надежду, а теперь я даже не могу подойти к ним. Он запретил, он сказал не держаться от них подальше, не подходить к ним, не говорить с ними, все что я могу, это просто смотреть на них издалека. — Она снова осторожно взяла меня за подбородок и подняла моё лицо так, чтобы я смотрела ей в глаза. — Ты знаешь, почему он так поступил? — спросила она. Я вздрогнула. Моя рука потянулась к волосам, и я резко откинула их в сторону, обнажая уши. — Из-за них, — сказала я, и мой голос задрожал от ярости. — Из-за этих проклятых ушей. Потому что они делают меня чужой. Потому что для него я — всего лишь эльф. Он не видит во мне ничего, кроме моей крови. А я не могу её изменить. Я никогда не смогу её изменить. — Я смотрела на неё, и внутри меня поднималась такая волна гнева, что я едва могла дышать. Я отшатнулась от неё как от огня. Моя рука потянулась к поясу, к кинжалу. Я сжала рукоятку, чувствуя холод металла под пальцами. — Если эти уши — причина того, что я теряю всё, — сказала я, и мой голос стал твёрже, — то я отрежу их. — Я выхватила кинжал. Лезвие блеснуло на солнце, и я поднесла его к своему уху. — Если мои уши делают меня чужой, то я отрежу их! — закричала я, и мой голос разнёсся по долине. — Если моя кровь делает меня врагом, то я пролью её! — я надавила на лезвие, чувствую, как оно рассекает кожу, как маленькие капли начинают стекать по лезвию к моей руке, по изгибу млей шеи. Галадриэль вскрикнула, она резкошагнула ко мне. Её рука схватила моё запястье с такой силой, что я замерла. Я чувствовала, как дрожу, как моя рука сжимает кинжал так сильно, что костяшки побелели. Она держала мою руку мёртвой хваткой, даже тогда, когда я пыталась вырвать её. Её рука прижимала моё тело к ней, так сильно, что я не могла сдвинуться ни на дюйм. — Евангелия, — сказала она, и в её голосе не было гнева. Только мягкость. Только та любовь, которую я знала всю свою жизнь. — Не делай этого. — Я смотрела на неё, и слёзы текли по моим щекам. — Тётя, — прошептала я, и мой голос дрогнул. — Я больше не знаю, как жить с этим. Я больше не знаю, как смотреть на себя в зеркало. — Она не отпускала мою руку. Она держала её так крепко, что я чувствовала, как её пальцы впиваются в мою кожу. — Ты не должна делать это из-за него, — сказала она. — Ты не должна калечить себя, чтобы доказать свою ценность. Твои уши — это не проклятие, Амориэль, это часть тебя. И они не делают тебя менее ценной. — её голос тоже дрожал, как будто она вот-вот заплачет, она прижимала мою голову к своей груди, чувствовала как из моих глаз непроизвольно потекли слёзы. — твой… Твой отец, твои братья, весь королевский двор любил тебя, с ушами или без них. — Но он не видит этого, — сказала я, и мой голос сорвался. — Он видит только эльфа. Он не видит меня, он видит только эти дьявольские уши! — Тогда ты должна показать ему, кто ты, — сказала она, и в её голосе я услышала сталь. — Ты не должна отрезать свои уши, чтобы он увидел твою душу. Ты должна заставить его посмотреть глубже! — Я дрожала, чувствуя, как кинжал выскальзывает из моих пальцев. Он упал на землю со звонким лязгом. Я покачнулась, чувствую как мои ноги больше не могут держать моё тело, и Галадриэль обняла меня. Я уткнулась лицом в её плечо и разрыдалась. Мой плач был громким, отчаянным, таким, который я сдерживала слишком долго. — Я не хочу их терять, — прошептала я. — Они — моя семья. Последняя моя семья, мой последний смысл оставаться в этой жизни! Ради них я живу все это время, я не хочу их терять. Тётя, если он уйдёт я не смогу жить, зная, что они где-то там, но теперь я даже не могу видеть их, зная, что они могут умереть, и я даже не увижу этого. — Ты не потеряешь их, — сказала она. — Я не позволю этому случиться. Но ты должна быть сильной. Ещё немного, моя дорогая, ещё немного ты должна быть сильной, ради себя, ради них! — Мы стояли так долго. Её рука гладила меня по голове, и я чувствовала, как её магия обволакивает меня, успокаивает, даёт силы. Когда я наконец отстранилась, я чувствовала себя опустошённой, но внутри меня зарождалось что-то новое. Не надежда. Не уверенность. А просто решение. — Я не сдамся, — сказала я, кивая самой себе и глядя ей прямо в глаза. — Я не позволю ему вычеркнуть меня из их жизни. — Тетя улыбнулась. Её глаза светились, и я видела в них ту же искру, которую помнила с детства. — Вот она, — сказала она тихо. — Моя Амориэль. — Мы пошли дальше. Солнце начало клониться к закату, и я чувствовала, как его лучи касаются моей кожи, согревая её. Мы прошли мимо садов, мимо фонтанов, мимо беседок, увитых розами. Галадриэль рассказывала мне о деревьях, о травах, о том, как природа исцеляет душу. — Всё, что мы переживаем, оставляет след, — сказала она. — Но эти следы не должны определять нас. Они должны быть частью нас, но не всей нашей историей. — Тётя, а что, если я устала бороться? — спросила я тихо. — Что, если я захочу просто остановиться? — Она остановилась и повернулась ко мне. В её глазах я увидела нежность. — Тогда ты остановишься, — сказала она. — И отдохнёшь. А когда будешь готова, ты пойдёшь дальше. Но никогда не сдавайся, Амориэль. Ты сильнее, чем думаешь. — Я посмотрела на неё. Впервые за долгое время я почувствовала, что могу верить её словам, что они могут быть правдой. Мы шли до самого вечера, пока солнце не начало садиться за горизонт. И когда я впервые за этот день почувствовала, что могу дышать полной грудью, мы подошли к подножию лестницы. Я посмотрела наверх и увидела массивную раму старого золота, стоящую на площадке. Зеркало. Моё сердце забилось быстрее. Я знала, что это. Я слышала о нём. Галадриэль посмотрела на меня, и в её глазах я увидела вопрос. — Ты готова? — спросила она. Я сглотнула. Моя рука дрожала, но я сжала её в кулак. — Да, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Я готова. — И мы начали подниматься на самую верхнюю, скрытую от глаз других террасу. Большая рама, вся из старинного, слегка подёрнутого временем золота, потемневшее зеркало, само по себе мрачное, как будто затягивающее внутрь, стояло перед нами. Его поверхность была словно бездонный колодец, и я чувствовала, как оно притягивает мой взгляд, заставляя забыть обо всём остальном. Золото местами потускнело, покрылось зеленоватым налётом, и на нём почти не осталось следов от тех, кто касался его до меня — только тонкие, почти невидимые царапины на раме. Мало кто добровольно смотрелся в него, видя своё прошлое, потому как мало кто решался достать из закоулков своей памяти вещи, которые давно забылись. Но я знала, что это не просто зеркало. Это был Проводник, он открывает то, что давно забылось нашей памятью, что было стёрто, что заменилось чем-то новым, но что-то, что помогает нам найти ту самую необходимую тропинку в жизни, с которой мы когда-то свернули. Я стояла перед ним, чувствуя, как холод от золотой рамы проникает в мои пальцы, хотя я ещё не коснулась её. Воздух вокруг казался тяжелее, чем в остальной долине — он был плотным, влажным, и каждый вдох давался мне с трудом. В воздухе витало что-то древнее, тяжёлое, как будто само время застыло в этом месте. Водопады за спиной звучали глуше, пение птиц стихло, и даже ветер, казалось, обходил это место стороной. — Manan elme simen? (Почему мы здесь?) — спросила я на синдарине, и мой голос прозвучал тихо, почти благоговейно. Я растерянно посмотрела на Галадриэль, хотя моё лицо сохраняло абсолютную статичность. Внутри меня всё дрожало, но я не позволяла этому вырваться наружу. Она стояла рядом, её глаза были устремлены на меня, и в них я видела ту же любовь и заботу, которые чувствовала всю свою жизнь. Но сейчас в них был ещё и лёгкий отблеск тревоги. — Le hlar-nai quenta o Mrimm? (Ты ведь слышала легенду о Проводнике?) — спросила она тихо. Я только кивнула в ответ на её вопрос. Я всегда знала, что это зеркало могло показать прошлое. Но я никогда не думала, что сама встану перед ним. Мне казалось, что такие вещи предназначены для великих — для королей, пророков, тех, кто уже знает свой путь, кому нужно лишь подтверждение, а может и то, что опровергнет всё, что было принято. Не для меня. Не для той, кто потеряла всё и теперь не знает, куда идти. Мой взгляд снова обратился к зеркалу. Его поверхность была тёмной, но я чувствовала, что за этой темнотой скрывается что-то важное. Что-то, что я должна была увидеть, даже если боялась это вспомнить. — Sina-ha aer-cenedril? (Это оно — священное зеркало?) — прошептала я с благоговением, конечно уже зная ответ и совершенно не дожидаясь его. Я сделала шаг ближе. Моя рука, мягкая и усталая, поднялась, и я попыталась, словно зачарованная, дотронуться до рамы. Но в последний момент я отдернула руку, словно обожглась, хотя металл оставался холодным. Сердце билось быстрее, и я чувствовала, как внутри меня поднимается странное волнение — смесь страха, любопытства и чего-то ещё, чему я не могла дать имя. — Ar yesta-im yeta-le! ( Я хочу, чтобы ты посмотрелась в него!) — сказала Галадриэль. Я ещё раз взглянула на неё, больше ничего не сказав. Её лицо было спокойным, но я видела, как она сжала руки в замок, словно пыталась сдержать собственное волнение. А затем, как в трансе, я прижала руку обратно к холодной золотой раме и взглянула во тьму старинного зеркала. Я смотрела в него пару секунд, пока ничего не происходило. Мне казалось, словно меня затягивает в чёрную бездну, и я наклонилась ближе, пытаясь разглядеть хоть что-то в этой темноте. Воздух вокруг стал ещё плотнее, и я чувствовала, как он давит на мои лёгкие. А потом… Моё отражение отошло от зеркала по ту сторону. Я видела себя — ту же самую, но с другой стороны. Моё отражение повернулось к стоящей за моей спиной Галадриэль и шагнуло к ней. Оно протянуло руки и обняло её за плечи. Я смотрела на это, чувствуя, как внутри меня что-то обрывается, как будто я смотрю на себя со стороны, но не могу пошевелиться. Я хотела закричать, но голос не слушался меня. Я хотела отшатнуться, но моё тело не двигалось. Галадриэль обняла моё отражение, и я увидела, как оно разрыдалось у неё на плече. Слёзы текли по его лицу, и я чувствовала их — они были реальными, живыми, обжигающе горячими. Я видела, как оно сотрясается в рыданиях, как его плечи вздрагивают, как руки вцепляются в её платье. А затем отражение ушло, и в зеркале осталась только тьма. Но потом тьма снова ожила. Я видела себя. Я лежала на постели в своих покоях, залитая слезами и почти без сил. Моё лицо было опухшим, кожа бледной, где-то даже синей, под глазами залегли тени — и я не знала, сколько времени прошло с той ночи. Затем в комнату вошёл Элронд. Его шаги были тяжёлыми, и я видела, как он сел на край кровати, как его рука дрогнула, когда он коснулся моей щеки. — Идора… — сказал он, и в его голосе я слышала боль. — Сегодня на рассвете гномы ушли. Гэндальф ещё здесь. — Я ничего не ответила. Я видела, как я отвернулась к стене, как моё тело сжалось в комок под одеялом. Я чувствовала, как боль пронзает меня, как воздух выходит из лёгких, как в груди что-то разрывается. А затем я услышала, как закрылась дверь, и в комнате осталась только я. Я лежала, глядя в стену, чувствуя, как слёзы снова начинают течь по моим щекам. Я плакала, я кричала, я била кулаками по подушке, пытаясь заглушить боль, которая разрывала меня изнутри. А потом я встала. Мои ноги дрожали, но я заставила себя идти. Я подошла к маленькому туалетному столику, открыла ящик и вытащила оттуда кинжал. Его рукоять была тёплой от моих пальцев, и я чувствовала, как он тяжелеет в моей руке. Я чувствовала это в реальности, когда одна моя рука всё ещё лежала на поверхности, я чувствовала в другой тяжесть того, чего в ней не было. Я вернулась к кровати и села на край. А затем сделала один единственный чёткий удар. Я видела, как я медленно падаю на шелковые простыни, как кровь заливает их, растекаясь ярко-алыми пятнами. Мои глаза закатились, тело обмякло, и я перестала дышать. Я смотрела на это, чувствуя, как моё сердце останавливается вместе с ней. И вновь наступило кромешная тьма, но как и прежде она рассеялась, и я увидела отряд. Они шли через Мглистые горы. Дождь лил стеной, и я видела, как вода стекает по их плащам, как ветер треплет их бороды. Скалы двигались — огромные каменные гиганты, которые сражались друг с другом, и я видела, как гномы бегут, чтобы не быть раздавленными. Я видела, как одна из скал врезалась в стену, и я услышала свой собственный вскрик, хотя не знала, откуда он взялся. Они нашли пещеру. Они развели костёр. А затем пол под ними провалился, и я видела, как они падают в руки гоблинов. Бильбо потерялся. Я видела его в глубине пещеры, среди камней и тьмы, и я слышала, как он говорил с ним — с Голлумом. Я видела кольцо. Кольцо Всевластия. Оно блеснуло в его руке, и я почувствовала, как холод пробегает по моей спине. Я знала, что это такое. Я знала, какую опасность оно несёт и теперь оно было в руках хоббита. Гномы бежали. Я видела, как Торин дерётся, как его глаза горят гневом, как он отбивается от гоблинов. Я видела, как они бегут через горящие деревья, как варги рычат внизу, как гномы кричат. И я видела его — Азога. Он стоял на холме, и его глаза горели ненавистью. Он говорил о смерти, о страхе, о том, как он убьёт их всех. И я видела, как Торин идёт на него, как его меч сверкает в темноте в свете полыхающих деревьев. Удар. Ещё удар. И Торин падает, его плечо разорвано клыками варга. Я закричала, но никто не услышал меня. Бильбо спас его. На его мне казалось, что я задыхаюсь, мои лёгкие горели, я пыталась отнять руку от рамы, мне казалось, что мои ноги вот-вот подогнув ся и я упаду. Но я продолжала смотреть как они летели на орлах, и я видела, как Гэндальф лечит рану Торина. И вот наконец они уже были у Беорна. Я видела его дом — высокие своды, тёплый свет, запах дыма. Ещё один дом, который я могу называть своим, который когда-то принимал меня у себя. Теперь он принимал их… Гномы отдыхали, и я видела, как Торин смотрит на них, смотрит так, как будто знает, что они уже одной ногой в могилах. А потом Гэндальф ушёл. Он ехал один, через леса, через равнины, и я видела, как он приближается к Дол-Гулдуру…Заброшенная крепость, где тьма пульсировала в каждом камне. Он вошёл внутрь, и я увидела его — Траина. Моего брата. Измождённого, постаревшего, с ужасом и непониманием в глазах. Его пытали. Он был сломлен. Но он был жив. Он был жив! Я чувствовала, как моё сердце замирает, как воздух застревает в лёгких. Он говорил с Гэндальфом, его голос был слабым, и я слышала последние слова: — Передай им, что я люблю их… скажи ей, скажи ей, что я люблю её. — А затем он умер. Я видела, как его руки обмякли, как глаза закрылись, как Гэндальф прижал его к себе, шепча что-то, чего я не могла услышать. — Я тоже люблю тебя, naddateg (старший брат), — прошептала я вместе с ним. Я плакала, не в силах остановиться. Мои щёки горели от слёз, но я не могла отвести взгляд. Видение сменилось. Гномы шли через Лихолесье. Они сбились с пути, и я видела, как пауки спускаются с деревьев, их глаза горят голодом. А затем эльфы — они схватили их, связали и привели к Трандуилу. Я смотрела на его лицо и чувствовала, как гнев поднимается во мне. Ярость, которую ничего не могло сдержать, а ещё мне показалось, только на секунду, что я вижу в нём родные черты. Он не помог. Он отказался им помочь. Он бросил их — так же, как бросил мой народ. Гномы сидели в подземелье. Бильбо нашёл путь. Я видела, как они бегут, как они сражаются, как Кили падает, поражённый стрелой в ногу. Боль пронзила меня, и я закричала: — Кили, нет! — Они выбрались к берегу. Бард согласился переправить их. Я видела, как они прячутся в Лейктауне, как пытаются найти оружие. А затем они ушли. В гору. Торин оставил Фили и Кили в городе. Я видела дракона — его глаза горели огнём, его чешуя переливалась в темноте. Он сжёг город. Я видела, как мои племянники падают, как Кили спасает эльфийка. Её звали Тауриэль. Он назвал её amralime. Мягкая улыбка коснулась моего лица, мой мальчик, он нашел свою единственную. А затем всё рухнуло. Торин сошёл с ума, одержимый Аркенстуоном, его постигла та же болезнь, что и моего отца. Эльфы и люди пришли за золотом. Война разразилась у стен горы. И я видела, как орки спускаются с холмов, как они убивают, как они сеют смерть. Я видела Фили. Азог схватил его. Я смотрела, как клинок пронзает его, как его тело падает вниз, как его глаза стекленеют. Кили стоял над ним, сдерживая слёзы, и я слышала его крик — он был внутри меня, в моей груди, разрывая меня на части. Я не могла дышать. Я смотрела, как Кили бежит к Тауриэль, как он падает от рук Болга. Его глаза встретились с глазами его возлюбленной, и я видела, как жизнь уходит из них. А затем я почему-то увидела её. Гномку с двумя толстыми русыми косами, утыканную оружием ногти головы. Она сидела на коленях посреди поля боя, когда вокруг неё умирали сотни, и я видела, как её душа ломается. — Меда! Ты должна встать! — кричали воины вокруг неё, закрывая её мечами и щитами. Но она сопротивлялась, только качала головой и отказывалась вставать отталкивая всех, кто пытался заставить её подняться. — Нет, — прошептала она. — Я потеряла его. Мне больше нет смысла бороться. — Я видела, как орк пронзает её мечом. Видение вернулось к Торину. Я смотрела, как он сражается с Азогом, как он отбивается, как он падает. Азог ушёл под лёд. Секунды тянулись, прежде чем он вырвался наружу. Торин сражался до последнего, его меч сверкал в дневном свете. Я слышала его шёпот: — Надеюсь, она сможет когда-нибудь простить меня… — А потом меч Азога пронзил его грудь. Я оторвалась от зеркала и рухнула на колени. Твёрдый камень больно ударил по костям, но я даже не почувствовала этого. Всё тело горело, лёгкие разрывались от крика, который вырывался из моей груди сам собой. Я кричала так, словно вместе с голосом пыталась выплюнуть всю ту боль, что увидела. Галадриэль опустилась рядом со мной, обняла за плечи, прижимая к себе так крепко, словно боялась, что я рассыплюсь на части. — Дорогая, — прошептала она, и я чувствовала, как дрожит её голос, как её пальцы вплетаются в мои волосы. — Это было нужно. Ты должна была это увидеть. — Я не могла говорить. Я только трясла головой, чувствуя, как слёзы обжигают щёки. Внутри меня всё кричало, всё рвалось наружу. Я видела их. Я видела их смерть. Я видела, как Фили падает в пропасть с пустыми глазами, как Кили умирает на руках у своей единственной, как Торин произносит последние слова, глядя сквозь меня. И я знала — это случится, если я ничего не сделаю. — Дорогая, я понимаю, что сложно вспомнить все. Но так было нужно, ты должна была увидеть это, чтобы принять все так, как оно было.— она подняла меня на ноги, поглаживая по голове и прижимая к своему плечу. — Он убил их— прошептала я, цепляясь за нее. — Он уничтожил линию Дурина, моих племянников.— я плакала ей в плечо. Она оторвала мое тело от себя и взяла мое лицо в свои ладони. — Что ты такое говоришь?— она с непониманием смотрела в мои затуманенные от слез глаза, и вдруг в ее взгляде промелькнуло понимание —Что ты видела, Евангелия?— она подняла мою голову, чтобы видеть мои глаза.— что ты видела?— она слегка затрясла меня за плечи, словно пытаюсь привести в чувства и заставить меня говорить, словно я несла какую-то небывалую чушь. — Азог убил гномов в битве при Эреборе. Он убил Торина, убил Фили и Кили, линия Дурина прервалась — прошептала я хриплым голосом, это было все, что я смогла выдавить из себя. Ее глаза расширились от шока — Как убил? При какой битве? Это никогда не…— она затихла и посмотрела на зеркало за моей спиной.— ты видела будущее — обескураженно, в шоке прошептала она в пустоту. Это было скорее утверждение, чем вопрос. Она все поняла! Я вырвалась из её рук, отступая на шаг назад. Мои ноги дрожали, но я заставила себя стоять прямо. Внутри меня поднималось что-то новое — не отчаяние, а ярость. Решимость. Я знала, что должна сделать. Я знала, что не могу просто стоять в стороне и смотреть, как они умирают. — Я не могу просто стоять в стороне! — воскликнула я, и мой голос разнёсся над долиной. — Я не могу позволить им погибнуть! Они — последнее, что у меня осталось! — Галадриэль шагнула ко мне, протягивая руки. — Ты должна, — сказала она, и в её голосе была мольба. — Мы ничего не можем сделать. Если Валар выбрали для них такой путь, значит, так и должно быть. Никому ещё зеркало не показывало будущее, ты одна. Никто не знает, что будет, если вмешаться в то, что предначертано. Мы не знаем, к чему это может привести! — Я знаю! — крикнула я. — Я знаю, что будет, если я ничего не сделаю! Они умрут! Все они! Фили, Кили, Торин — они умрут, и я буду смотреть на это, зная, что могла бы спасти их! — Я чувствовала, как слёзы текут по моим щекам, но я больше не пыталась их остановить. Я повернулась к краю террасы и посмотрела вниз. Там, далеко внизу, на западной террасе, я видела их. Гномы сидели у костра, их силуэты были видны даже сквозь ночную мглу. Я видела Фили и Кили — их головы были склонены друг к другу, и я подсознательно знала, что они говорят обо мне. Я видела Бофура — он сидел чуть поодаль, глядя в ночное небо, и я чувствовала, как его взгляд ищет что-то, чего не может найти. Я видела всех них — мою семью, мою надежду, мою жизнь, не было только моего единственного, единственного, который отверг меня, ещё даже не зная об этом. — Я не позволю им умереть, — прошептала я, и мои слова утонули в шуме водопадов. Я подняла голову к небу. Звёзды сияли холодным светом, и я знала, что где-то там, за ними, Валар смотрят на меня. Они видели всё. Они видели мою боль, мою ярость, мою решимость. И они должны были услышать меня. Я вытащила кинжал из ножен на поясе. Лезвие блеснуло в лунном свете, и я провела им по своей ладони — неглубоко, но достаточно, чтобы выступила кровь. Я сжала руку в кулак, чувствуя, как тёплая влага стекает по пальцам и капает на каменный пол. — Клянусь кровью своей, — сказала я, и мой голос разнёсся над долиной. — Клянусь Валар, которые видят меня сейчас. Клянусь Махалом, который держит в руках судьбы моего народа. Клянусь Эру, который создал всё сущее. — Галадриэль шагнула ко мне, её глаза расширились. — Евангелия, не делай этого! — воскликнула она. — Ты не знаешь, что ты делаешь. Клятва на крови — это не шутка. Валар услышат тебя. Они свяжут тебя этим словом навсегда. — Но я не остановилась. Я подняла сжатый кулак к небу, и моя кровь капала на камни, оставляя тёмные пятна на светлом мраморе, стекала по моей руке, окрашивая рукава. — Я вмешаюсь в то, что предначертано, — продолжила я, и мой голос стал громче. — Я изменю судьбу, которую показало мне Зеркало. Я спасу их — Фили, Кили, Торина и всех остальных. Я отдам свою жизнь в обмен на их, свою жизненную энергию, свою магию, которая течёт по моему телу, но я не позволю Азогу Осквернителю забрать их. Клянусь своей кровью. Клянусь своей душой. Клянусь всем, что у меня есть. — Ветер внезапно усилился, развевая мои волосы, и я чувствовала, как он касается моей раны, словно принимая мою клятву. Я смотрела на звёзды, и мне казалось, что они замерцали ярче, словно Валар услышали меня. Галадриэль стояла рядом, когда я оглянулась на неё, я видела в её глазах только страх и отчаяние. Она не поддерживала меня. Она не верила в то, что я делаю. — Ты не должна этого делать, — сказала она тихо, и в её голосе я слышала боль. — Это не твоя битва. — Это моя битва, — ответила я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я чувствовала себя внутри. — Они — моя семья. Я не позволю им умереть. — я снова перевела взгляд на веранду, и встретилась взглядом с Бофуром. Он выглядел раздавленным, мне так сильно хотелось улыбнуться ему, крикнуть, что я здесь, что всё хорошо. Но я только отвела взгляд, медленно опустила руку и посмотрела на свою ладонь. Кровь всё ещё стекала по пальцам, но боль уже не имела значения. Я чувствовала только одно — решение, которое приняла. — Я сделаю всё, чтобы спасти их, — сказала я, и мой голос дрогнул. — Даже если это будет стоить мне жизни. — Галадриэль покачала головой, отступая на шаг. Я видела, как слёзы текут по её щекам. — Евангелия, — прошептала она. — Ты не понимаешь, что ты делаешь. — Но я уже не слушала её. Я повернулась к звёздам, чувствуя, как силы покидают меня. Моё тело больше не слушалось меня. Я сделала шаг вперёд, и мир вокруг меня начал темнеть. Я чувствовала, как ноги подкашиваются, как воздух выходит из лёгких. Я упала. Каменный пол встретил меня холодом, и я почувствовала, как тьма окутывает моё тело. Последнее, что я услышала, был крик Галадриэль: — Евангелия!— А затем — ничего.  Утром следующего дня Тьма рассеивалась медленно, словно утренний туман над долиной. Я чувствовала, как возвращаюсь в своё тело — сначала тяжесть в руках и ногах, потом холод простыней под пальцами, потом свет, пробивающийся сквозь закрытые веки. Где-то далеко слышался шум водопадов, и я поняла, что я всё ещё в Ривенделле. В своих покоях. В своей постели. Я лежала на мягких подушках, чувствуя, как одеяло укрывает моё тело. Рядом с кроватью стоял маленький столик с кувшином воды и пустой чашкой. Свечи на туалетном столике догорали, отбрасывая тёплый свет на стены. Голова болела, а в груди всё ещё пульсировала та глухая боль, которую я принесла с собой из Зеркала. Но я была жива. Я была здесь. Я не знала, сколько прошло времени. Может, несколько часов. Может, целый день. Но я чувствовала, что силы понемногу возвращаются ко мне. Я лежала на постели, когда двери без стука и предупреждения открылись. — Привет, сестра, можно? — чернявые шевелюры и игривый бойкий тон выдали близнецов Элронда. Конечно, ответ был не нужен, они знали его сами. Также бесцеремонно войдя в покои, они оба приземлились на стулья, быстро придвинутые к кровати, сложив руки на коленях в абсолютно идентичных позах. На лицах обоих было это надутое, озабоченное выражение. Эти двое, кажется, всерьёз считали меня сестрой, причём младшей и, кажется, практически беспомощной. — Элладан, Элрохир, когда вы вернулись? — спросила я слегка вялым, но тёплым голосом. Я была по-настоящему рада видеть этих двоих. В те дни, когда я была ещё совсем юной, они скрашивали время учёбы и тренировались со мной. Они всегда были такими — шумными, настойчивыми, заботливыми в своей странной эльфийской манере. Они чем-то напоминали мне Фили и Кили. — Только что! — без промедления заявили оба. — Очередной поход рейнджеров закончился, мы уничтожили столько этой черной грязи, сколько смогли, и вернулись сюда. А тут ты, гномы и отец, похожий на завядший лист лопуха, готовый ожить только ради того, чтобы взвыть! — проговорили они вместе. — И кстати, — добавил Элладан, чуть подавшись вперёд с той особенной хитринкой, которую я знала с детства, — по пути сюда мы видели двух очень милых эльфиечек, которые несли в твои покои какие-то травы. Килхе и Иримэ, кажется? Очень... усердные девушки. — Мы слышали, они всегда готовят тебе ванну, когда ты возвращаешься уставшая, — подхватил Элрохир, и его бровь многозначительно приподнялась. — Мы бы сказали, что они просто добросовестные служанки. Ты хорошо относишься к ним? Хотя Элладан почему-то считает, что они слишком долго задерживаются в твоих покоях, когда ты спишь. Что ты думаешь об этом, дорогая сестра? — Я считаю, что они просто очень заботливые, — беззаботно ответил брат, но я знала этот тон. Это был тон «я что-то задумал». Я слабо улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается в груди. Они всегда умели поднимать мне настроение, даже когда я чувствовала себя разбитой. К тому же, я заметила, как они оба слегка оживились при упоминании моих служанок, и у меня зародилось подозрение. — Они действительно очень заботливые, — сказала я осторожно. — И очень милые. Почему вас это так интересует? — Два абсолютно одинаковых лица сделали вид, что они не понимают, о чём я говорю. Взгляды их были направлены в потолок, на стены, на свои собственные руки — куда угодно, только не на меня. — Нас это не интересует, — сказал Элладан. — Нисколько, — подтвердил Элрохир. — Мы просто заметили, — уточнил первый. — Вскользь, — добавил второй. Я смотрела на них, чувствуя, как на моих губах появляется улыбка. Впервые за долгое время я чувствовала что-то похожее на радость. — Вы двое что, влюблены в них. — сказала я, и это был не вопрос. Их лица вытянулись. Они переглянулись и одновременно открыли рты, но я их перебила, не давая им выдать ни слова в своё оправдание. — Боже, вы правда влюблены в них, — я начала тихо посмеиваться, чувствуя, как пустота внутри меня начинает заполняться. — В моих служанок! Вы невыносимы. — Мы не влюблены, — заявил Элладан, но я видела, как он сжал челюсть. — Мы просто ценим их труд, — добавил Элрохир, но его уши начали слегка розоветь, что было верным признаком того, что я попала в точку. — Вы краснеете, — сказала я. — Вы оба. Это невероятно. — Элладан открыл рот, чтобы возразить, но я уже положила голову обратно на подушку, чувствуя, как тепло разливается по телу. Они здесь. Живые. Весёлые. Такие же глупые, как и всегда. — Когда я в следующий раз увижу Килхе и Иримэ, — сказала я, заговорщицки улыбнувшись им, — я скажу им, что вы о них спрашивали. Что вы считаете их очень... заботливыми и усердными. И кажется вы просто без ума! — В комнате на мгновение повисла абсолютная тишина. А потом братья заговорили одновременно, перебивая друг друга: — Не смей этого делать, Ева! Это было не так! Мы просто сказали! — Мы ничего не говорили о том, что они нравятся нам! — они говорили, то хором, то на берегу, и это было настолько смешно, что я не могла удержаться и не рассмеяться — Это был просто комментарий! — о, ну конечно, мой дорогой друг, ну конечно — Она сейчас врёт, она просто дурачится! — я смеялась все сильнее, чувствую, как на секунду тяжесть этих дней отступает — Мы не краснели, это просто свет от свечей падает странно, ты слишком много сидишь в темноте! — Я молча смотрела на них, чувствуя, как моя улыбка становится мягче с каждой секундой . Они переглянулись, поняли, что я не верю ни одному их слову, и вздохнули с такой обречённостью, что я снова чуть не рассмеялась вслух. Они проиграли. Они знали это. — Ты ужасна, — сказал Элладан, качая головой. — Абсолютно ужасна, — подтвердил Элрохир. — Мы пришли к тебе с добром, мы хотели тебя утешить, а ты… — А вы пришли ко мне с добром, увидели двух красивых девушек и теперь мечтаете о них, — закончила я за них, зевая. — Вы безнадёжны. Оба. — Они переглянулись и, кажется, решили сдаться. Элладан пожал плечами, а Элрохир откинулся на спинку стула. — Ладно, — сказал Элладан. — Ты нас раскусила. — Всё, мы признаём, — добавил Элрохир. — Мы просто хотели узнать, есть ли у них кто-то… и что они вообще думают о нас… ну, знаешь, мы же много путешествуем… — Я приподняла бровь, глядя на них. — И поэтому вы решили выведать информацию у меня, используя меня, как шпиона, несмотря на ужасное положение в вашей названной сестры, как это низко с вашей стороны. — Они оба посмотрели на меня с такими виноватыми лицами, будто их застукали за кражей из королевской сокровищницы. Но в их глазах я видела и мольбу. — Мы всё сделаем, — заговорил Элладан. — Всё, что скажешь, — подхватил Элрохир. — И если ты нам поможешь с ними, мы будем у тебя в вечном долгу. — В вечном долгу, — повторил брат, как эхо. — Мы принесём тебе любые травы, какие захочешь. Пойдём с тобой в любой поход, в какой только пожелаешь. Если мы будем свободны, но это не точно, но суть в том, что мы будем тебе должны. Вот прямо-таки обязаны! — И мы очень благодарны тебе за это, — сказал Элладан. Я смотрела на них, чувствуя, как тепло разливается по телу. Они всегда были такими — шумными, неугомонными, но готовыми сделать всё ради тех, кого любят. Я была рада, что они нашли тех, кто нравится им. И я не могла не улыбнуться. — Хорошо, — сказала я. — Я помогу вам. Но сначала вы расскажете мне всё о вашем походе. Детали. И я хочу знать абсолютно всё — от начала до конца. Они начали рассказывать, перебивая друг друга и дополняя, и я слушала их, чувствуя, как тяжесть в груди понемногу отпускает. Я не знала, что будет завтра. Я не знала, как я смогу спасти гномов. Но в этот момент, с этими двумя бестолковыми близнецами рядом, я чувствовала, что могу дышать. И прямо сейчас этого было достаточно.