Ⅱ

Он по иронии становился единственным свидетелем архонтовых ночных вылазок. Не подходил никогда — терзался сомнениями. Думал, после многочасового эмоционального общения с людьми она хочет побыть в одиночестве. А следовательно, мешать не стоит. Склонялся к этому, но до конца не был уверен в правильности своих суждений. Её характер — загадка сплошная. Пусть в какой-то мере он её понимает, догадывается, что стоит за некоторыми действиями, но многое она утаивает. Слишком многое. Чересчур. А она не доверяла никому свои мысли. Боялась, её начнут высмеивать в разы пуще и страшнее. Боялась, гнев толпы достанется не только ей, на плаху поведут и других существ высшей власти. Боялась, всё королевство развалится, сделай она что не так… Но никогда об этом не рассказывала. Никому.

***

Между их работой разница в несколько этажей, но они друг с другом почти не пересекались. У неё посекундно расписаны встречи в своих апартаментах. У него бесчисленное множество бумажной волокиты и сотрудников, по долгу службы обращающихся по всяческой мелочи. И завидеть её на первом этаже стало страшной неожиданностью. Привычный рабочий гвалт притих, готовый к любому раскладу событий. Даже печатные машинки и те, казалось, перешли на шёпот. Все ожидали вердикта. Кто-то что-то серьёзное натворил? Она просто заблудилась? Может, это по поводу недавнего события в суде? А что там произошло-то… По залу скоро поползли неслышимые сплетни. Дойдя до центра, архонт всё-таки соизволила объясниться: — Добрейшего денёчка, мои милые и дорогие граждане! — голос скакнул пируэтом от стен. — Извольте извинить за погружение вас в смятение! Сегодняшний вопрос катастрофически, — да, самая что ни на есть ходячая катастрофа, — кхм, требует моего участия! Не переживайте, со всеми вашими недосмотрами разбираться придётся не мне, можете отставить панику. Кто-то из клерков выдохнул бессовестно громко. Другие же ещё пуще напряглись, не отрываясь наблюдая, как нарушительница порядка вприскок взметается по многоступенчатой лестнице прямиком к справочному бюро. Грохает ладонями по столу, отчего бедная мелюзина за ним вздрагивает, вослед вынужденно поправляет набекрень съехавшую шляпу. — Здравствуй, уважаемая Седэна! Подскажи, пожалуйста, достопочтенный и всеведущий, а также вечно занятый немаловажными делами во имя воцарения справедливости господин верховный судья у себя в кабинете? Он сейчас кого-то принимает? — Здравствуйте! Зачем вам? — малютка недоверчиво подбоченилась. Архонт ничуть не смутилась такому вопросу, развернулась в сторону десятков всё ещё уставившихся на неё глаз. Звонкий смех пронёсся под потолочным сводом. — Ха-ха-ха! Смотрите и учитесь, леди и джентльмены, вот такой же ответственности и погружения в своё дело вы должны достичь! Продолжайте-продолжайте работать! — и вновь обращается к мелюзине, понизив тон и заговорщически прикрыв рот рукой. Хотя, может, побоялась лишних ушей? — Нужно обкашлять пару моментов насчёт недавних событий. Увы и ах, затрагивают нас напрямую, поэтому вынуждена просить об аудиенции. — Хм, хорошо, — согласившись с убедительностью причины, жандарм что-то бегло проверила в записной книжке. — Месье Нёвиллет сейчас у себя, сегодня по графику ни одной встречи не запланировано, можете проходить. Пожалуйста, не врывайтесь в кабинет… — Чудненько, благодарю! И попрошу ещё никого не впускать, покуда не решится задача государственной важности! Треск захлопнувшихся дверей. Стоящая за справочным бюро сердито охнула.

***

Верховный судья, даже сквозь приличное расстояние слышавший отголоски разыгравшегося спектакля, оторвался от бумаг. Доклад о замене одной кнопки вместо цельной печатной машинки несколько подождёт. В немом изумлении перевёл взгляд на медленно сползающую по закрытым дверям архонта. В груди штормом поднималось беспокойство. — Извини, что помешала работать. Эм... Извини за вторжение. Извини, пожалуйста… Извини… — то уже не было похоже на обычный этикет. Она словно вымаливала прощение за саму себя. На негнущихся ногах направилась в сторону рабочего стола. Измученная. Обессиленная. Каждый шаг с трудом давался. Контраст между недавним и нынешним поведением воспринимался остро. С глухим стуком цилиндр упал и укатился куда-то в сторону, но его владелице было не до этого. В глазах её замерли слёзы. Нагружать не хотела, и так на судье по её вине висело слишком много забот, пыталась сдержаться. Не получилось. — Нёви, я так больше не могу. Отчаяние сквозит. Безысходность пропитывает каждый звук, слипшимися водорослями оседает где-то в горле. Болезненно ощущается стенающий голос. Режет слух переход на прозвище после задорной тирады там, за дверьми — пространство то являлось теперь как нечто отдалённое и маловажное. Кто-то провёл смычком по натянутой душевной струне, и та со всхлипом оборвалась. Ковёр пропитывался тёмными каплями высвободившегося плача. Утереть невольные слёзы с лица она даже не пыталась. — Прости, я... я-я не дол-жна... больно... по-чему... как мне... Речь прорывалась бессвязными, вздрагивающими слогами. Архонт плелась вперёд. Глаза её высматривали пустоту, но сами выражали слишком многое. Все сокрытые мученья поднялись с пучин разворошённым илом. Плескались и рушились буйным валом. Грозились перехлеснуть чрез границы неподступных стен. Потопить. Лестница. Намного короче той, за дверьми. Нарушительница порядка нерешительно делает шаг. Ещё один. Спотыкается. Грохается на пол, отчего сидящий за столом судья вздрагивает. Вцепляется в ковёр миниатюрными кистями рук. До белых костяшек. Так, что стало больно — и ей всё равно, что больно. — И-извини... Временами юдекс разобраться не мог, что творилось в её дурной голове. Хотя уже несколько столетий наблюдал за ней. Поглядывал украдкой в особо напряжённые моменты заседаний, схватывал эмоции. Испуг из-за фокуса с растворением человека живьём. Волнение и накатывающая паника из-за переживаний за других. Облегчённый вздох и по-детски радостный блеск глаз, как актёр оказался на сцене жив-цел-здоров. Дикий, наводнением хлестнувший страх, когда человек растворился уже не иллюзорно. Всё это не оставалось незамеченным. Но сейчас оно... не имеет значения. Ему тяжело понимать чувства людей, а уж архонтов и подавно. Что он должен сделать? Как себя повести? Что в таких ситуациях делают люди? Стараются приободрить. Выслушать. Дать волю переживаниям. Наверное..? Судья вздыхает. Отодвигает стул, встаёт аккуратно, лишь бы не зацепиться неудобной одеждой или россыпью волос. Только бы не сейчас. В обыденно хладнокровной манере поведения горланит тревога. Вопреки держится он стойко — не позволяет этому взять верх над собой. Неслышно опускается на пол рядом с хнычущим архонтом. Дозволяет ей спрятать лицо. Уткнуться куда-то туда, где сердце отбивает лихорадочным маршем. Вцепиться теперь уже в мантию. Ввериться единственному оставшемуся спасению. Беспомощно. Отчаянно. Она ему моментом кажется уж очень хрупкой, уязвимой, _человечной_. В этих объятиях она мелко тряслась, сжалась вся в комочек. Похожа стала на тех обездоленных котят-обитателей столичных улиц, с коими ей так полюбилось хлопотать. Хоть для кого-то, пусть и ненадолго, являться поддержкой. Бесконечно грезить, глядя на мурлыку, о ком-то, кто бы так же разделил её судьбу. И — беспрекословно — молчать, молчать, молчать о своих печалях, скрывая саму себя за лживой улыбкой да фальшивыми словами. Потоком продолжали литься мучения вперемешку с извинениями. Архонт стискивала зубы и рвано выдыхала, тщетно стремясь успокоиться. — А мож-ет, мне и-и впрямь стои-ит умере... Договорить ей не дали. Резко хватили за плечи и оторвали от себя. Заставили смотреть прямо в глаза, отражавшие нечто многозначительное, уловимое без слов. Долго не выдержав, архонт виновато увела взгляд в сторону. — Да, прости... Ты прав, — шёпотом, — как и всегда... Она вновь уткнулась в него. Он вновь приобнял её. Больше никто из них не проронил ни звука. И тишину кабинета нарушал только стук разревевшегося ливня об окна дворца.