Матрёшка

Ночь в советском союзе была всегда разная. Одни спали спокойно в своих холодных квартирах, другие собирали себя по частям на асфальте. Были и те, для кого ночь была временем заработка. На остановке или возле видео салонов стояли в ряд красивые девушки при полном параде: волосы по-современному были кудрявые, колготки дорогие цветные и шубки коротенькие. Не от хорошей жизни приходилось вот так зарабатывать, но и осудить их никто не смел, потому что жили как могли и ничего постыдного тут уже не видели. Была ли эта сложная работа или нет — судить только им. Спрос на хорошее времяпровождение в зимнюю ночь был велик, а цена не кусалась. Поэтому и спидозников было много, и девушек с матками, вывалившимися на улицах, было достаточно. Каждый клиент был лотереей: либо будет «хорошо» — как правило это один или три человека за раз, которые просто искали способ отдохнуть, либо будет «плохо» — здесь же бедняжку по кругу пускали и делали с ней всё, что хотят: пальцами, ногами, палками — тут уж насколько фантазия развита. Машина красная едет неспеша и возле видео салона останавливается. Кащей на девушек смотрит, выбирает. Одна к нему сама подходит и через окно машины заглядывает. Сразу запах жвачки ментоловой в нос ударил и духов сладких. Он лицо её разглядывает, глаза по обычаю сощуривает, значит понравилась. — Садись, кукла. — говорит Кащей и в улыбке растягивается. А девушке не нужно повторять. Она уже на сиденье переднее села и ноги полные обзору кащеевскому открыла, которые в чулках с крупной сеткой были. Через них коленки стертые видны, а на ляжках синяки от пальцев чужих. Мимолетно у Кащея чувство брезгливости появилось, но оно как пришло быстро также и ушло, когда девчушка рукой стала наглаживать его, спускаясь к ширинке брюк. Пока он машину вёл, руль сжимал периодически — приятно было. Но на девушку не смотрел. «Насмотрелся уже» — говорит сам себе, а воспоминания лезут в голову обдолбленную. «Паренек кудрявый на пороге квартиры стоит своей рязанской и не видит ничего — всё в дыму накуренном, что аж глаза слезятся и запах стоит перегара. Проходит вперед и бутылки пустые раскидывает ногами. Слышит, что в спальне гремят чем-то да ржут и мужики, и женщина одна — мать его. По голосу узнал. Сердце стук лишний пустило, когда дверь сама открылась от сквозняка. Застыл Кащей и на мать смотрит, которая с сигаретой в зубах стояла вмазанная литром самогонки. Стояла она лохматая, с макияжем смазанным и почти голая: майка какая-то тонка, которая просвечивала грудь её висячую, и юбка джинсовая приспущенная, задом наперед одетая. — Сына, а ты как тут…? — не успела она внятно сказать что-либо, как Кащей отодвигает её грубо так, что в дверь впечатывается и сползает по ней же. Мужиков трое сидело в трусах, перепачканных на диване, где парень спал обычно, а эти воблу сушенную жрут, и бычки тушат об него. — Пацан твой пришел что ли? — один говорит и наливает попутно в рюмки водяру, — Ну мать у тебя хороша баба! Только кусается иногда. — снова их смех громкий, противный в уши врезается. Первое, что Кащей чувствует это злость, которая с головы до ног пробирает так, что перестаешь соображать. Он с дуру бутылку с полу взял пустую и одному из мужиков об голову разбил, а два других на него налетели. Стол со своим дерьмом перевернули и повалили паренька, ногами став забивать. Мать Кащея воет, к двери прижимаясь и руками лицо закрывает. Наверное, забили бы его они, если бы он розочку окровавленную не схватил и не воткнул одному в ляжку жирную. Бил он последнего безбожно, не оставляя ничего живого на его лицо. Второе, что Кащей почувствовал это обиду вселенскую на мать, которая его остановить пытается. За плечи хватает и ревет. Но он и так остановился. Сам. Увидел только, что глаз вытек у лежачего колдыря и хватит с него думает. — Сыночек… — дрожащим голосом женщина говорила. Хотела дотронуться до паренька, но побоялась сделать этого. Кащей дышал тяжело, по лицу своему руками кровавыми прошелся. На мать взглянул последний раз и ушел». А сейчас ему хорошо. Видит он макушку каштановую, которая ритмично у ширинки его двигается. Девушка звуки сладкие издает, и музыка из магнитолы играет. Кащей дышит глубоко, шею девчушки сжимает грубо, направляет куда ему надо. Чувствует, что готов почти уже. — Лицо ко мне повернешь сейчас. — сказал Кащей негромко. За волосы оттянул немного девушку, и та сделала как он приказал. На щеки женские румяные Кащей семя теплое вязкое изливал, которое к её краям губ скатывалось. А девушку это не смутило, она лишь пальчиками поправила всё как нужно и улыбнулась устало. — На, иди давай. — несколько купюр на ноги ей кинул и машину завел. — Тут больше, чем надо. — пересчитывая деньги, девушка на мужчину уставилась глазищами удивленными. — Сдачу хочешь дать? — раздраженно Кащей сказал, на часы наручные поглядывая. — Могу вообще забрать. Так устроит? — До свидания. — кивнула тут же и вышла быстро она из машины. На дорогу снова пошла, где голосовать стала. Стоять ей пришлось недолго. Как только Кащей отъехал, в машину другую уже села. В качалке никого не было. Духота стояла, сырость. Кащей в свою коморку зашел, плащ снял и на диван плюхнулся. Сигарету зажег. «Свиньи, блять» — подумал он, смотря на полы почерневшие, паутину в углах, кровь размазанную, которая уже засохла на ринге. Еще какая-то еда на тренажерах лежала тухла вместе с одеждой потной. Выдохнул глубок дыма Кащей, глаза прикрыл и тут дверь в качалку об стену громко ударяется, пацанов куча влетает окровавленных так еще и орут, как больные: у кого ребра или нос поломанные, губы разбитые, зубы выбитые. Видит старший Адидаса заносят двое. Тот с головой пробитой, как сосиска болтается. — Новотатарские чушпаны с арматурой были. Кто ж знал то, что они ебнутые в край! — Маратка со злостью тараторит, за глаз держится. Шипит от боли. — Наших еще в мусарню загребли. Мы еле ноги унесли! — Кто мы то, Марат? Ты вообще в самом конце пришел, сам хуй пойми, где шлялся! — сказал Турбо, который тряпкой с лица кровь вытирал, сидя на тренажере. — А глаз мне пробил кто, а? Святой дух? — Заткнулись, бабки базарные! — гаркнул Кащей и на Адидаса посмотрел. — Один в отрубе, другие инвалиды. Вы че сюда приперлись? Хвост хотите притащить? — Демид проследил. Хвоста нет. — сказал Адидас, поднимаясь коряво с пола. Только на ноги встал так сразу же рухнуть хотел, но Марат перехватил. Усадил на скамейку. — Морда усатая, ты вообще че проснулся? Без тебя разберемся. — Кащей сигарету снова закуривает, смотрит мельком на каждого. Понимает, что в больницу по-хорошему им надо бы. — Мне еще тут жмуриков не хватало. — Че, Вов, может пацанам в больницу надо, да и тебе тоже. — говорит Марат и на старшего потом смотрит. Одобрения ждет. — Никакой больницы. Сейчас мусор шнырять будет везде. — сказал Кащей и дым нервно выдохнул. Бесится, что ничего придумать не может. Адидас Марата за шею наклонил и говорит ему шепотом. Тот посмотрел, брови нахмурив и головой мотает, мол, «Ты, че, ты совсем?». — Иди сказал. — шипит сквозь зубы ему на ухо Суворов, а тот губы поджал и ушел. Всю ночь Вера ворочалась в кровати, не могла себе места найти. Думала о Вове. Лишний раз себя по лбу ударила, что связалась с ним и заговорила тогда в больнице. Понимала, что жизни никакой не будет нормальной у нее, если с ним общаться будет. Ведь это все равно, что самой пришиться, а оно ей не надо. Хотя отнекиваться поздно — она уже часть улицы. В фантазиях своих Вера также общается и с Вовой, и с Маратом без понятий уличных, без ярлыков их дурацких. Может быть, из этого и вышло бы что-то хорошее. Когда Вера о хорошем думает, то сразу плохое в голову лезет. Парадокс — хорошее не бывает без плохого. Но, вспоминая встречу недавнюю, она видит только плохое под напылением «хорошести». И засыпает ведь Верочка только, когда думает о наглой роже. «Вера дыхание переводит, возле машины чей-то останавливается. Бок неприятно колит от марафона, который пробежать пришлось так еще и воздух морозный горло режет. В мыслях проклинает свой язык. Хотя если бы не ушел тот хмырь с наперстками, то проклинать нечего было. Лежала бы уже вниз головой в сугробе прикопанная где-нибудь. — Далеко бежишь, красная шапочка? Вздрагивает Вера от неожиданности и выпрямляется, на мужчину смотря. — Чего? — девушка брови хмурит и взгляд тупит, а тот глаза театрально закатывает и вздыхает. — Тебе он уши отрезать успел? Куда бежишь говорю, матрёшка. — говорит и смотрит нагло на Веру. — Ну от вас получается. А вам он тоже успел что-то отрезать? — девушка бровь выгибает и взглядом по мужчине проходится. — Ой-ёй, как говорить умеем! У меня всё на месте, не переживай. — подмигивает Вере он и ухмылка на его лице появляется. — Тебя как звать, беглянка? — Ну не матрёшка уж и не беглянка. — понимает девушка только сейчас, когда незнакомец её глазами лапал, что пальто замараться успело в грязи какой-то и волосы из платка повылезали. — Ну не говори, если не хочешь. Матрёшка будешь. — Ты мне клички даёшь что ли? — Как стремительно развиваются наши отношения. С вы на ты перешла! — съязвил мужчина и улыбка щербатая на лице появилась. — Что ж через пять минут тогда будет? — Через пять минут я буду дома. — Вера смотрела на него как глыба холодная. Видно, что явно не оценила сомнительный юмор. — У меня? — продолжает говорить мужчина в своём настроении, понимая, что раздражает девчушку этим, но ведь главное, что ему нравится. — У себя. — отчеканила Вера». — Вера! — тихо говорит маленький Степан и трясёт девушку за плечо. — Проснись, Вера! Та глаза еле разлепляет и садится на кровати, сквозь темноту на младшего смотря. — Ты чего не спишь? — К нам стучится кто-то долго, а мама спит крепко. — в этот момент снова в дверь тарабанят, как сумасшедшие, что аж Вера подскакивает. Девушка в коридор выбегает и в дверной глазок смотрит, видя знакомую кепку и куртку голубую. Без раздумий сразу открывает, а внутри Веры предчувствие поселилось плохое. — Господи, ты что ночью тут делаешь? Вова знает хоть? — говорит Вера и руками себя обхватывает то ли от холода, то от вида Суворова побитого. — По его поручению так-то пришел. — шипит от боли Марат, за глаз хватаясь, который кровью затек. — Дай посмотрю. — руки Вера тянет к парнишке, а тот отворачивается. — Успеешь насмотреться. Пойдем, пацаны ждут. — Пацаны?!