Быть плохим значит быть

Власть — это главная элитная проститутка улицы: её хотят все, но не каждый может заплатить за такое удовольствие, а еще сложнее власть удержать как можно дольше. Как правило властью пользовались авторитеты, которые в настоящее время не видели разницы между миром воровским и миром улицы. Они за каждый грамм своей власти заплатили годами, просиженными на киче. Откидывались из академки даже спустя пять лет уже другими, потому что один тюремный год это как три на свободе. Менялись люди там и не в лучшую сторону: сжиралось всё человечное, границы морали и аморального размывались. » — Зря ты про мать Лешего так, — сказал мужчина лысый в майке засаленной, который сидел на против и ел харчи холодные, — с блатными так нельзя, Кащеюшка. — хлеб отламывает он и на кучерявого смотрит глазами мелкими, хитрыми. — Иначе есть риск опущенным стать. Здесь церемониться не будут.» Кащей видел, как опущенными становились. Пожалел он тогда сто раз, что согласился на это посмотреть. » — Держите этого форшмака, мужики! — сказал громко один из блатных — Вахтанг — высокий мужик с торсом оголенным. Подошел он к парню, которого на колени перед ним опустили. — Птички нашептали мне, что ты шерстишь тут. Ты же в курсе, что будет щас? — за волосы схватил бедолагу и в улыбке желтой растянулся. Кащей стоит в стороне с другими в камере серой. Смотрит за этим представлением, а у самого внутри свернулись харчи утренние. Знал, что привели его сюда, чтобы поглазел и уяснил раз и навсегда как делается всё здесь. — Глотать щас будешь, а не проглотишь — залью значит. — на ухо шипит тому и штаны стягивать начинает…» Знал старший универсама его очень хорошо, хоть приближенным и не был, но уважение сумел заиметь у Вахтанга еще с первый дней на зоне, но ему оно нахер не сдалось. Вот и сейчас, Кащей сидит на диване пиво пьет. Видит через щель двери, из которой только что Вахтанг вышел довольный и вспотевший, целку с грудью голой. Та одевается неспеша. — Обнулился ты чёт быстро, Ваха. — сказал универсамовский, крутя бутылку пива в руке. — Думал завтра только застану тебя, а ты уже через двадцать минут приглашаешь. — А чё ты хотел, возраст как никак. — говорит Вахтанг, посмеивается и на кресло плюхается, насвай зажигает. — Мои тут как поживают то… Твоих не обижают? — умел он нажимать куда нужно, чтобы на нервах поиграть и посмотреть куда ветер дунет после слов его. — Мои на своей улице стоят. — спокойно Кащей говорит, на собеседника смотря. Не дурак зеленый сейчас перед откинувшимся сидит, а лидер уличный и хочет Кащей, чтобы тот уяснил это. — А вот Мартынка твой дань стал нашу прибирать. Пришел без разрешения, людей уважаемых напугал. — Далеко пойдет. — сказал Вахтанг с ухмылкой, выдыхая дым вонючий в сторону кащеевскую. — Ага, прямо на хуй. — на резкий ответ Кащея тот молчал, сверлив сквозь дым густой кучерявого. — Пивко то вкусное, Коща? — спросил вдруг Вахтанг с издёвкой, а потом неспеша бутылку свою тоже взял в руки. — Вот здесь твой универсам весь у меня. — и ладонью накрывает пару раз горлышко стеклянное. — Это твои сартирщики сказали или голубцы на нарах? «Напомнить голубое прошлое или говёное настоящее — вот в чём вопрос» — подумал Кащей, прекрасно зная, что его шалупень в группировке ковыряется в ямах навозных и в подвалах потом самокрутки делает, а толкают по цене табака. Весь бизнес кащеевский шмалят дерьмом своим, а с этим решать надо было. Случай бы представился только. И он предоставился сразу, в лице пидораса-маразматика. В советских больницах всегда стояла атмосфера не из лучших. Не было такого, чтобы, посмотрев на неё, больному хотелось туда зайти скорей за помощью, потому что молодые медсестры, которые работали и за зубных, и за травматологов, а в перерывах за уборщицу не внушали доверия. И всё это было в сырых стенах, где отколупывалась краска, висели ржавые лампы и отсутствовали большинство аппаратов. Возможно, именно поэтому в больницу обращались в основном побитые группировщики и то, когда уж совсем им приспичит. Вера сидела за стойкой возле входных дверей больничных и журналы заполняла в тишине, хотя в соседнем кабинете радио играло тихое, чтобы не так скучно было. — Думаю в Москву съездить на пару дней к тете. Не хочешь со мной, Вер? — говорит Наташа, каталог модный листая. — Нет, у меня не получится. Потом, может быть, съезжу. — плечами Вера пожала. Понимала она, что ни «потом» и ни «может быть» не случится. У неё на это есть по крайней три причины в доме. — Ты с этой Катериной скоро загнёшься, честно слово. — Наташа к девушке поворачивается. — Когда ты куда-нибудь выходила в последний раз? — Катерина здесь ни при чем, Наташ. Есть дети, есть работа, обязанности по дому, ну и Катерина, ладно. — Вера ручку откладывает и на подругу смотрит, выдохнув устало. — Вера и семеро дел. Я бы уже давно ядовитое яблоко съела и ждала бы принца, — шутя Наташа говорит и яблоко откусила, на столе лежащее до этого. — Не думаю, что принц такой найдется. — А никого искать не надо. Я уже тут. — Вова через окошечко стеклянное на девушку смотрел и потом пригнулся, на руки свое лицо положив. — Напугал. — улыбалась Вера своей улыбкой широкой и ямочки на щечках появлялись всегда. — Ты что тут делаешь? — Да так, слышу принца ожидает принцесса одна, думаю, дай заскочу. Может меня ждет. — Принцесса занята до восьми. — Тогда прискачу к восьми. — произнес парень и сам улыбался криво, но тепло. — Кто, ты или принц? — девушка вперед поддается, на локти опираясь на столе, и на Суворова смотрит взглядом своим лисьим. — Всё в одном лице, принцесса. Вечер был по обыкновенному вечерний. Людей по улицам было немного, гул автомобилей только слышен и хруст снега свежего под ногами двоих людей. Мороз стоял привычный, но они не спешили никуда. Хотя Вова предложил сходить в кино Вере, но сегодня обошлось прогулкой до дома её. Как и всегда. Не хотела Верочка надежду давать на что-то, а, может быть, уже дала раз идут вместе. Суворов ей нравился, и она понимала, что нравится ему, но в планах её не было влюбляться в группировщика и в отношения близкие вступать. Наверное, должна случиться аномалия, чтобы она любить себе позволила кого-то с улицы. «Исключено» — про себя сказала Вера, пока шли вместе и каждый в мыслях своих был. — Вова! — Марат бежит и кричит на бегу, пока не останавливается возле Суворова старшего, — Там наши стенку на стенку с новотатарскими! — Подожди ты, с кем пошли то? С Кащеем что ли? — хмурит брови Вова, на Марата смотрит прямо. — С Турбо! Кащей жопу греет в коморке своей. — Какая еще стенка на стенку, Вова? — говорит Вера, обеспокоено взгляд метая то на старшего Суворова, то на младшего. — Так, иди проводи её до дома. — кинул он Марату, а потом к девушке обернулся, — Потом увидимся, Верунь. — Какой еще проводи? Я с тобой пойду! — младший Суворов уже готов бежать со всех ног, но Вова его рукой останавливает грубо. — Без тебя что ли не начнут? Иди сказал. Девушка, как только не расспрашивала Марата, но бестолку. Внутри всё дрожало у неё. Переживала за Суворова, вспоминая как ему штырь строительный из ноги вытаскивала и как потом на костыле её несколько дней до дома провожал, хотя сказала ему, что лежать надо. Помнит, как поругалась с ним из-за этого. Пригрозила, что разговаривать вообще с ним не будет, если продолжит на ноге одной скакать. «В дверь железную стук был настойчивый. Вера открыла и на пороге Марат стоит, который всё оборачивается назад, вниз смотря на лестницу, но как только девушку увидел, то затараторил, будто опаздывал куда-то. — Здарова. Тут Вова тебе просил передать. — из кармана вытаскивает платок алый расписной, протягивает ей. — Твой вроде же. — Мой вроде же. — повторяет она за ним и берет платок в руки, чувствует сразу пальцами ткань знакомую: мягкую, приятную. — И еще, это…просил передать, чтобы за книги не переживала. Всё, короче, я пошел. — девушка только глазами хлопать успевает, на Марата глядя удивленно. — Стой! А ты не зайдешь? — Вера на лестничную площадку выходит вслед за уходящем мальчишкой. — Потом! Дела есть. — напоследок кидает Марат и тут же уже на улице был. Девушка, когда домой зашла, то к окну подошла, смотря как Суворов младший по улице идет и на восьмерку красную взгляд странный бросает». Погода стояла хорошая и снег крупный падал. Фонарь уличный освещал тусклым желтым светом часть площадки еще снегом не запорошенной. В домах дальних окна погасли, и тишина возникла среди толпы пацанов с ломами и молотками в руках. Мартын вперед вышел в развалку, руки в карманы сунул. — Говорить кто будет? — смотрит мужик на супера в петушке голубом, у которого руки чесались влепить по рябой морде мартыновской. — Старший кто спрашиваю? — Я старший. — Адидас через толпу быстро расстояние преодолевает и перед Мартыном встает. — Со мной говорить будешь. — Успел усики припудрить? — с усмешкой мужик произносит и хохот приглушенный за его спиной раздается. — Не по этикету опаздывать так-то. Чувствовал сейчас автор новотатарских превосходство свое над Адидасом. Хотя будь сейчас Кащей тут всё по-другому сложилось бы. Здесь нужен особый подход с такими как Мартын, а Адидас в таких переговорах как рыба на суше. — Ты лясы пришел поточить со сворой, а в одиночку зассал? — Ну я смотрю не я один тут со сворой. — тот слова свои будто выплевывал в лицо универсамовскому. — Мы люди уважаемые на улице, запомнить надо бы. Адидас взгляд тупит об толпу новотатарских, стоящих позади автора их. Оценивает возможность универсама из замеса будущего выйти. Понимал, что силы плюс минус равны. Потому и на Мартына смотрит спокойно, даже как-то расслаблено, а внутри спичка зажжённая к фитилю газовому подносится. — Говно ты на палке, уважаемый. — удар по лицу мартыновскому смачный и тот в сторону откосил. Удар — и звук хряща ломающегося, еще удар — и треск ребра. Снег в красный окрасился, толпы на головах друг друга прыгали и молотки в телах оставляли, лица в фарш превращали. Пацаны снег грязный в рот заталкивали, когда зубы их начинали отлетать. А Адидас на Мартыне сверху сидел и лицо его, как кукле мягкой вминал внутрь. Костяшки стерлись и выбились из ряда. Но кто-то кирпичом заехал сзади. Помнит последнее только звук сирены милицейской в далеке и вкус железа во рту. Жестокостью это пацаны не считали, а правосудием. Если кто-то на клочок асфальта чужого заглядывается, то положено проучить слегка, а понятие «слегка» они воспринимали именно так как воспринимали. Или как научили. » — Вы Машку по ляжке шлепаете или бить нормально будете? — Кащей кричит на всю тренажерку на пацанов и на ринг выходит, который уже кровью пропитался мальчишеской. Без разбора он сразу с размаху прописывает одному из суперов и тот в отруб летит на месте. — Вы это здесь королями ходите, а за улицей мешки с костями! Никто не будет наглаживать по еблету вашему. — рукава рубашки черной засучивает и взглядом по всем проходится, — Либо сегодня вы плохие и вам заебись, либо в монастырь шуруйте за добротой».