Дело утопающих

В этот день даже солнце по-особому светило — еще более назойливее. Оно проникало через не заклеенную газетами щель на окне и палило прямо на закрытые глаза Кащея. Он еле разлепляет тяжелые веки после ночных поисков сбросить пар, который обеспечили двое: «Наивная овечка и усатый петушара» — заклеймил их Кащей в своих мыслях. Но две чекушки водки и небольшая разрядка в виде Люды, которая сейчас лежит мертвым грузом на его груди, смогли более-менее скрасить обстановку. Пришлось, конечно, Кащею повозиться с Людмилой, потому что, видите ли, она обиделась за прошлый раз, когда он её из машины выкинул, а сам погулять пошел. Но он знал, какие чувства девушка к нему испытывает и пользовался этим, поэтому стоит ему пару слов красивых кинуть, а она уже скачет поверх него. Понимала ли это Люда, в какую яму загнала саму себя или притворялась глупой?

***

–Хорош. Сползай с меня, — шлёпнул звонко ладонью мужчина по голой женской ягодице. Молчание повисло между двумя. Хотя им и говорить было не о чем, но Люда давно вопрос мучал, а спросить всегда ведь страшно. Тем более у Кащея. Тем более такой вопрос. — Ты… ко мне испытываешь…любовь? — обрывисто спрашивает Люда, пытаясь отдышаться после того, как мужчина кончил в неё. А она смотрит на его профиль в темноте с надеждой какой-то, с глазами мутными, в уголках которых слезы скопились. Надеется, что Кащей не видит её лица, потому что слёз он не любил. А тот сигарету снова закуривает и на потолок равнодушно смотрит. — Ты с ума сошла, женщина? Какая любовь в пизду к тебе, — говорит он и смешок издает, клубки дыма выдыхая. — Не спрашивай хуйню такую больше, поняла?

***

У Кащея вчерашнее поило к горлу лезет от запаха волос девушки, которые пропитались уже давно сигаретным дымом. А она еще так легла, будто он был чем-то мягким и удобным, но универсамовский лидер не был таким, поэтому скидывает грубо женскую тушу с себя и встает со скрипучей кровати. — Давай дуй-ка. У меня дела есть, — говорит Кащей и подходит к окну, закуривая сигарету и остатки самогонки допивает из бутылки. Сам стоял полностью голый и нагота его, конечно, не смущала, потому что стесняться было нечего, как он считал. Люда стонет что-то непонятное и ложится звездой на кровати так, что её большие груди в разные стороны отъезжают. — Так рано? — лепечет девушка и сонными глазами, со смазанными синими тенями смотрит через пелену на мужчину. Подтягивается лежа. — Ты, блять, глухая что ли? — громко говорит и поворачивается Кащей к ней. Под обзор ему попадается картина, от которой твердеет всё ниже пояса. Чувствует, как кровь приливает к паху. Девушка лежит прямо перед ним и рукой маняще проводит по своему животу, спускаясь к плохо выбритому лобку. Кончиками пальцев играется со своей горошиной. Улыбка на ее лице растянулась, хоть и не смотрела она на мужчину, зато тот смотрит.

***

— Запомни, Кащеюшка, женщина, которую любишь — не баба, а которую трахаешь, та уже и баба, и шлюха, и соска, — рассуждал мужик лысый в майке серой засаленной. Сам на койке лежал и журнал с эротикой листал с видом, будто книгу по психологии изучал. — Ты говорил, что любят только лохи слюнявые. — сказал Кащей, вспоминая как им в камеру проститутку привели вчера менты свойские. Как пустили ее по кругу они, все кто был в тот момент. Человек двенадцать или одиннадцать. А молодому Кащею жалко было девчушку, хоть и сам приложился к ней. — Любят все, родной, все-е-… Каждая мразота любить умеет. — усмехается мужчина, смачивая пальцы слюной, чтобы страницу перевернуть. — Есть, понимаешь, любовь, как мясо, а есть как кровь. Мясо лишь для удовольствия, а вот кровь… Ну тут уже больно должно быть. — Кому? — Тебе. — смех лысого раздался по камере маленькой, который от стен отскакивал и в кащеевские мозги впивался как заветы библейские.

***

— Это чё за представление? — спокойно он спрашивает и бровь выгибает, пепел с сигареты скидывая в пустую банку консервную. А как докуривает, то одеяло берет и на девушку бросает. — Ладно, я в душ. Как выйду, то тебя здесь не вижу. — говорит холодно универсамовский напоследок и дверь в ванной за собой прикрывает. Несмотря на странные отношения Кащея и Люды, было между ними притяжение. Универсамовский называл это «выгодным обменом». Он мужчина, который удовлетворяет свои потребности, а она инструмент. Нравится ли это ей или нет — Кащей об этом не думает. Его вот учили, что обижать нельзя ту, с кем ложу делишь и он не обижает. Хочет Людка шапку песцовую — держи, хочет шубу соболиную — пожалуйста. Достать он может всё, что угодно. Главное, чтобы Людка его не доставала и молчала бы — в идеале. Раньше Кащей сам задумывался, что ему уже не пятнадцать и не двадцать лет, и надо бы род продолжать, но, а бы с кем и тем более с Людкой не хотелось. «Лучше импотентом стать» — говорил сам себе, а потом вовсе перестал об этом думать. Не видит он себя в этом. Не его. А что по счет Люды… В начале самом Люда испытывала влюблённость, она буквально стала одержима им: он подсадил её не только на себя, но и на черняшку из-за которой медленно девушка стала превращаться в личную куклу лидера Универсама, которую он подарками задаривал, когда настроение было, а когда нет — забывал о её существовании. В какой-то момент она поняла это, но отказаться уже не в силах. Хотя не всё так плохо. Ведь он дарит не только шмотки американские и косметику французскую, а также безопасность. Пусть и таким способом. Пусть и считают её прокладкой универсамовской, но тем не менее тронуть Люду никто чужой не мог. Да и жизнь ей красивая нравилась, хоть и подкосилась эта жизнь после встречи с ним. С утра пораньше пацаны штудировали дорогу — этакое КПП. Под команды Адидаса шинами старыми дорогу преграждали машинам и дань собирали и за въезд, и за выезд. Мороз стоял по обычаю. Выходить на разборки с группировщиками нормальным людям не очень хотелось, видя рожи, побитые их и арматуру в руках. Но и ненормальных хватало. — Утро доброе, дяденька. Рубль с вас, — сказал Марат с улыбкой натянутой, руками на опущенное стекло водителя оперившись. — Какой еще рубль, пацан? Иди в пизду. Нет у меня рубля. — А это вы зря, дядень. — не успел и договорить Марат, как упал от резко тронувшейся машины. Отчаянный мужчина по газам резко дал, несмотря на преграду парней впереди. Те разбегаются в сторону и кирпичи кинуть пытаются в заднее стекло. — Вот же урод! — со снега встает Марат и на дорогу сплёвывает. Брови, как всегда, хмурит недовольно. — Норма-ально! — по плечу его хлопает Адидас, — И так собрали хорошо. — На! Свою в кино сводишь, — дает пару рублей Турбо. — И ты держи! Мамке купишь чё-нибудь. Сам навар Адидас раздаёт, а думает о Вере. Хотелось ему тоже ее порадовать чем-то, только о себе она мало говорила: что любит девушка, а что не любит Суворов не знал. За это себе минус жирный ставит. — Ладно, расходимся, пацаны. — говорит Адидас старший и руки жмет парням. Как только Турбо и скорлупа ушли, то Марат всё на брата поглядывал. — Что встал то? Я тебе больше не дам, можешь глазами не хлопать. — Да не. Просто. — Просто что? — говорит Суворов, смотря на брата, который взгляд тупит об дорогу. — Кащей вынюхивать начал. Действовать надо, Вов! Иначе не мы его, а он нас отошьет в жопу. — Не кипишуй, Маратик. Пацаны все на нашей стороне. — Кащей хоть и конч, но не тупой же! Сегодня с ним решать надо, Вов, сегодня! — Адидас младший перед братом встает, смотря на него, а у самого всё кипело внутри. Чуял неладное будет, если медлить. — Не беси! Сегодня и так без тебя разберемся. Шуруй давай уроки делать. — говорит Суворов, рукой подталкивая младшего вперед. Не хочет сейчас Вова думать о Кащее и планы строить запасные, торопиться куда-то, потому что думал, что кащеевский мозг уже отмер от черняшки. Методы за три года, которыми он как будто поднимал Универсам без Суворова были очевидны: подлизать соседским группировкам, замолвить слово с продажными ментами, заиметь место на рынке. Вове это казалось грязью. Он узнавал об этом по частям и строил план давно, просто смерть Ералаша стала двигателем во всем механизме. Пусть и вынюхивает, но поменять Кащей уже ничего не может. Адидас сделал всё для того, чтобы пацанов настроить против него. Осталось только время выбрать и не будет Кащея ни с Универсамом, ни с улицей. Шла Вера после Светланы Михайловны, у которой снова пришлось детей оставить на день, потому что у девушки смену поставили внепланово. Радовало то, что хоть не в ночь. Но настроения особого у Веры не было. Точнее оно пропало после того, как перед собой снова видит кучу пацанов. Универсам это или нет — она пока не различала, но видя, что эти глаза об нее точат, то догадаться несложно. «Чужие» — подумала Вера и не сбавляя шаг вперёд идет, прямо на встречу толпе. Не считала девушка Универсам «родным» уже, конечно, но Вова тогда дал понять пацан своим, что она вроде как его — своя. Хотя до конца Верочка не понимала значение этого клейма, но безопасность хоть какую-то даёт. «Пусть так. Одной проблемы меньше» — но это стало ужасной неправдой, как только она на улицу вышла. Проблем меньше не стало. Они только приумножились. — Куда идешь, чужестранка? — останавливает один парень молодой Веру. Он ее за рукав пальто слабо схватил. Парень был невысок, чуть выше девушки, но глаза были будто стеклянными. Настолько голубых она еще не видела. Хорошо было его встретить не здесь, а где-нибудь в университете: спокойный юноша-аспирант, разбирающийся в хирургии. Но реальность другая. — Ни куда. Отпусти. — дергает руку Вера и он сразу же отпускает, но лишь потому, что уйти все равно ей не выйдет. Она уже в кольце. — Да ладно тебе. Что в сумочке то несешь? Девушка сумку свою только ближе прижимать стала, глядя на всех пацанов, как будто уследить за движениями их пыталась. — Показывай давай, пока еще только сумку просим. — другой пацан сказал, который позади Веры стоял. Она обернуться лишь успела, а сумку уже выхватили и потрошить начали. — Да отдайте! У меня, по-вашему, миллионы там что ли?! — кричит девушка, но руки не суёт к ним. Страшно. — Ну не густо у тебя здесь, чужестранка, — с издевкой произносит парень, снова на Веру смотря. — А-ль пальтишко снимешь, там может что найдем? К ней сразу руки пацанов тянуться стали, стаскивая с неё одежку верхнюю, а та лишь по кругу внутри мечется. — Не трогайте меня! — крик Веры остался не замечен, лишь посмеивались они, а она стояла, уже обнимая себя раздетую на морозе. Одна лишь водолазочка тонкая тело облегала её и юбчонка короткая. К последней взгляды пацанов устремились, ноги худенькие пожирали девчушки. — Ты еще милицию кричи давай! А то совсем какая-то вялая вся. — говорит пацан из толпы. — Пошел ты! — вырывается у Веры и напролом ринулась из круга, но те не дураки. Они лишь отбросили её так, что та чуть не упала. — Мне холодно, дебилы! Отпустите! — Вот это базар, пацаны, — говорит со смешком парень голубоглазый. — За такие словечки мы тебя так и быть согреем, чужестраночку. Убить была готова Вера не только их, но и себя саму за язык свой поганый, так еще и мороз жуткий добивал её, что она уже костенеть начала. Свист чей-то слышится. И наглый хриплый голос орет. — Вы чё там, пляски устроили? До ДК не дотерпели? — круг пацанов размыкается от голоса мужского незваного. Оборачиваются на него. — Кащей, салам! Да мы тут беседуем с дамой. — говорит голубоглазый парень, улыбаясь универсамовскому во все 32 зуба. А глазки то у него бегали. Вера прямо смотрит и молчит, коченеет потихоньку на холоде. Понимает, что бежать не самый лучший вариант. В голове её мысль добрая поселилась, но не верит она в доброту до конца еще. — А чё она у вас раздетая то, Поэт? — произносит он как-то равнодушно, а потом головой Кащей кивает на пальто ее в руках одного пацана. — Одень даму. — Так ей жарко стало, мы помогли. — отвечает голубоглазый по кличке «Поэт» язвительно. — Одень. — стальным голос говорит Кащей. — Или вы с сосулькой беседовать собрались. Парень мялся секунду, а потом передал одежду девушке, которая как ошпаренная быстро ее надевала на себя. — Ну ты шёл вроде куда-то, Кащей. Щербатый игнорирует пацанов и подходит медленно к ним. Сумку Веры у них сс рук берет бесцеремонно и разглядывает, как будто на рынке покупает. Вертит в разные стороны вещицу, а потом на Поэта смотрит спокойно. — Возьму для бабки своей. Ты ж не против надеюсь? — спрашивает Кащей, но вопросом это не было. Толпа лишь переглядывается и мнётся на месте перед лидером универсама. — Нет. — тихо отвечает Поэт. — Что нет? — Ну мы пойдем говорю. По делам. — Конечно, идите. — кивает старший, а Вера сразу за его спину шмыгнула, как только те ходу дали. — Стоять. — резко останавливает Кащей пацанов. — Платок где? — Какой платок? А! Этот… Кутуз, отдай его. — сказал голубоглазый одному пацаненку, а тот, как камыш, напуганный универсамовскому в руки, передает ткань красную. Стояли Кащей с Верой молча еще минуты три на месте одном, пока те на другую улицу не перешли, а как только не видно было их, то выдохнула девушка с облегчением. — Спасибо бол… — хотела затараторить с неожиданной радостью Верочка, но Кащей оборвал ее грубо. — Замолчи. — Зачем? Мужчина лишь глаза закатил и к девушке обернулся. — За мясом. На. — всучивает он ей платок с сумкой и уходит от нее. — Подожди! — говорит девушка, но старший игнорирует, а она вперед поддается, громко произнеся, — Да подожди! Кащей лишь остановился на месте, но не оборачивается. Вера про себя бубнит раздраженно только, когда к нему подходит. — Индюк. — буркнула себе под нос она. — Если ты говоришь тихо это не значит, что я не слышу, матрешка. — Вопрос можно? — Вера на мужчину смотрит, чуть от солнца щурясь, которое на нее падало. — Нет. — Зачем это тебе? — она кивает на то место, где кипишь, был минут пять назад. — Я же сказал «нет». — обходит щербатый девушку и идет дальше, но не так быстро. Хочет, чтобы она за ним тащилась. — Я про этих. — А я не про этих. — Замечательно! — вскидывает раздражённо руками Вера, плетясь за Кащеем. — Поговорили! — Руками не маши! Мне еще глаза нужны. — говорит мужчина спокойно, — У тебя разряд какой-то имеется по вопросам тупым или у вас в больнице только языком чесать учат? — В больнице не учат, а лечат. Я вообще то тебя поблагодарить хотела. Насупилась Вера вся, раздражение у нее росло с каждой секундой от общения с ним, но почему-то ее, как будто пригвоздило идти с ним, а это злило неимоверно. — Так сразу бы сказала, — Кащей останавливает резко, и она почти в спину ему врезается. Тот в улыбке щербатой растянулся и глазами сверлил девчушку с насмешкой. — Начинай. «Ну и рожа» — подумала Вера, — «вмазать бы по ней чем нибудь тяжелым». — Передумала. — фыркает девушка. — О как! Ну иди тогда. — Куда? — нахмурилась она. — Я по чём знаю, куда ты шагала так, что за тобой аж семеро домбытовских увязалось. Потупила взгляд Вера об Кащея и развернулась, но если бы его поступки были не с двойным дном, то был бы это он? — Должна будешь. «Не оборачивайся, не оборачивайся, не оборачивайся» — твердит себе девушка, пока идет по дороге, а на спине чувствует взгляд кащеевский, который дырку в ней прожигает. «Чувствую, что я его вечная должница» — размышляет Вера, потому что такой как он это будто пиявка, которая всю кровь высасывает, пока кожа не побледнеет. Хотя Кащей ощущался как тысяча пиявок. Кому-то эта процедура хороша делает, а кому-то только хуже. А Вера еще не понимала однозначно ничего: он то прибить ее хочет, то спасает, а потом огрызается. «А что можно ожидать от такого еще?» — девушка будто черту подводит всему в голове, которая все мысли отрезает: Кащей уголовник и алкаш — только это знала Вера и этого уже хватит, чтобы избегать его.