Одним целым

Всю жизнь человек делает выбор между хорошим и плохим, любить или быть любимым. И для Веры было важно сделать всё правильно, потому что неправильно она не умеет. Зима уже подходила к концу и окна отмерзали быстро настолько, что приходилось на подоконниках класть полотенца и тряпки, чтобы талая вода не стекала на пол. Вера и сейчас стоит возле окна, меняет в очередной раз промокшее полотенце. Мысли ее крутились о Кащее и поцелуе их, но она ни капельку не жалела о том, что случилось. Ей он нравился как мужчина. В нем Вера видела что-то сильное и надежное, как стену каменную, за которой не страшно. Только сейчас поняла, что щербатый характером похож на отца её — всегда всё в себе, всё сам, да и слов нежных особо не получишь от такого, но зато поступки были, но в глубине души боялась она, ведь Кащей далеко не ангел, может быть даже хуже черта, да и толком девушка не знала ни о нем, ни о прошлом его. Наивно и по-глупому нравился он и никуда не деться от этого. Суворов ей всю неделю трезвонил по раза три на дню. Первый раз Вера взяла телефон и как услышала знакомый голос сразу отключила трубку. А что ей было слушать от него? Оправдания, что у него всё под контролем и это произошло всё случайно, по дурости пацанской. Как оно ни было не Суворов Веру спас тогда, а Кащей, но и вычеркивать из жизни Вову она не хотела, потому что понимала, что не будь он к этой улице проклятой привязанный всё было бы по-другому, но готов ли он отказаться от этой жизни, чтобы построить новую — С Верой. Сигналила машина черная под окном у девушки. Оттуда Филатов выходит. Видит, что Вера заметила, заулыбался по обычаю и жестом руки ей показал, чтобы спускалась. А девушке, как ни крути, он приятен был, как друг особенно, хотя навряд ли их друзьями назовешь. Она окно открыла, воздух прохладный в квартиру запустив и высунулась наполовину, рукой махая приветливо. — Мне тебя ловить уже? — говорит Филатов, голову запрокидывая вверх, смотря на Веру. — В следующий раз! — сказала она, улыбаясь, — Ты чего приехал, Вить? — Украсть тебя хотел, зачем еще приезжать то, — отвечает мужчина, — Спускайся давай…ну либо прыгай. Так и быть уж, поймаю. — Подожди! — крикнула Вера и окно закрыла, побежав собираться. Накинула на себя бадлон черный и юбку серую, что подшила недавно и выскочила уже на улицу. А на улице теплеет понемногу, но у Веры было одно единственное пальто — черное, чтобы и в пир, и в мир, и в любую погоду. Может быть, хотелось по-другому, но сейчас все так жили и никто не жаловался. — Тихо-тихо, собьешь меня, — говорит Филатов, видя, как девушка запыхалась в спешке. Странное чувство рядом с ней испытывал. Хотелось шутить шутки дурацкие с Верой и только с ней они становились смешными. Одновременно было интересно понять, как далеко зайти может он, насколько Кащея хватит, да и нужна ли так сильно ему эта Вера, ведь простушка простушкой, но что-то да есть в ней. — Ты все-таки не забыла про свое предсказание? — Не забыла, — говорит девушка, платок поправляя на голове, — И даже согласилась. Моментально мужчина в улыбке расплывается и открывает дверь машины перед ней. — Тогда прошу, мадам, — произносит Филатов театрально и протягивает руку Вере, приглашая сесть в машину.

***

В качалке холод стоял, как обычно и бывает по весне. Пацанов куча внутри: одни на ринге носы разбивали, другие в настолку резались. Суворов в коморке сидел вместе с Зимой, Пальто и Маратом. На всех лица особого нет. Каждый косяк за собой чует, потому что если хоть один напортачит, то стадное чувство срабатывало, но особенно душу вина грызла Суворова. — В смысле вы не знаете куда он смотался?! — кричит Адидас на пацанов, которые головы свесили, — Его ночью что ли выписали, хотите сказать? — а в ответ лишь молчание гробовое. — Его крышует может кто? — говорит неуверенно Пальто. — Кому он нахер нужен? Батя с матерью алкаши конченные, — как всегда картаво произносит Зима. — Че мы вообще здесь сидим решаем че-то из-за левой бабы? — возмутился Марат, поднявшись с дивана, — Отшили пацанов за херню, Вов! Суворов старший в следующую секунду же по лицу младшему съездил, что тот аж улетел на пол. Все в коморки сразу глаза округлили от неожиданности и сам Адидас взвинченный был с виду. — Я тебе язык нахрен отрежу! — Ты че творишь, Вов, очнись уже! Она тебя послал далеко и надолго, а ты как дебил бегаешь! — говорит Марат, по нарастающей все громче и громче. Его злость охватила неимоверная. Не считал чем-то справедливом это всё и самое смешное было для пацаненка — «сопли» старшего брата по той, кому он, по большому счету, не сдался. — Иди-ка сюда, — произносит Адидас, хватая за шкирку Маратку, который убежать пытался, — Сюда иди! — приподнимая на стенку пацана, говорит вкрадчиво Суворов. — Если бы к Ахмеровой сейчас наши пошли и херню с ней всю сотворили, ты бы чё сделал? — встряхивает грубо он Марата, что тот зажмурился, ударившись башкой об стенку, — Говори! — Яйца бы отрезал! — крикнул тот и Адидас сразу же отпустил брата, что тот аж на пол рухнул. — Вот и найдите Турбо и отрежьте ему их! — Может он на теплотрассе ночевал? — выдает вдруг Пальто где-то в уголке сидя на кресле, и на себе взгляды собирает сразу. — Идем значит туда. Проверим, — говорит Суворов голосом стальным и в мыслях пожалел уже сто раз, что за эту улицу боролся когда-то. Сам же понимает, что жизни нормальной нет у него, пока здесь он даже одной ногой стоит. Слишком он другой был для этого всего: другие ценности, другой взгляд, да он сам из другой социальной прослойки — Суворов на голову выше всей улице был, потому что рожден с серебряной ложкой во рту, но, видимо, где-то он пересек ту черту, которая напоминала хотя бы об этом. Теперь даже слова Кащей казались ему правильными и ведь тот, как ни как подходил под грязь эту всю уличную, потому что чувствовал все движения на ней, будто это его собственный организм, а вот у Суворова нет и не будет связи, как ни старайся. А впереди, за трубами широкими, костер еще не остывшей тлел. Адидас глянул вокруг — ни души. Маратка ногой кусок мусора обгоревшего пнул от нечего делать, а ошметок этот в прикопанную кружку железную врезался и звон приглушенный пошел по округе. — Тебе заняться нехер? — спрашивает Суворов старший, косясь на брата. — Да ушел он, наверняка! Че, как придурок будет ждать нас тут? — отвечает Марат, брови нахмурив. — Не кипишуй, — говорит Зима, — Вон он стоит, — и указывает кивком в сторону, где чуть поодаль Турбо на коленях стоял перед мужчиной в черном пальто, а со спины не разглядишь — универсамовский это или кто вообще был, но Суворов и так всё понял. Четыре машины черные импортные и четыре фигуры парнишку окружили, а один с ножом стальным. Видно, что дорогой и скорей всего под заказ сделан. Так этим же ножом мужчина начинает ухо отрезать Турбо, пока товарищи его силой удерживали. Крик стоит жуткий, от которого универсамовские морщатся. Марат подойти как раз захотел, потому что не мог ни слушать, ни видеть, как «его» дружка унижают, как лоха последнего. Но Адидас за капюшон схватил быстро брата, процедив сквозь зубы. — Стоять, — не отнимая взгляда от зрелища кровавого, говорит он. С одной стороны Суворов ликовал, потому что считал мразотным поступок Турбо, а с другой не по кодексу это все уличному было и, по правильному, он раскидать должен был всех тех, кто издевается над его пацаном, но рука бы не поднялась. И видит, как из обрубленного место кровь хлестала у парня. Его руки отпустили сразу, как отрезали полностью ухо и Турбо тут же схватился дрожащими руками за место это. Говорил что-то, проклятиями сыпал, орал на этих четырех мужиков, но тем как-то побоку было на весь лепет пацаненка. Кащей вперед вышел перед Турбо и на корточки перед ним присел, а у самого та самая плоть запачканная кровью в руке лежит. Рукой щербатый махнул своим товарищем, чтобы те снова пацана подержали — чтобы не рыпался больно — и Кащей ему его же ухо в рот затолкал, что Турбо аж поперхиваться начал. Понимал Суворов, что на этом всём точно не закончится, но и оставлять так просто это нельзя, потому что и другие универсамовские это видели — растрепать могут остальным, а дела и так плохи стали. — Пошли отсюда, — говорит Адидас и пацаны сразу же разворачиваются, явно желая уйти скорей от этого представления. Но сам Суворов стоял еще с минуту, будто ждал того самого. Знает, что чуйка есть. Знает, что не у него. Кащей отсалютовал Адидасу, в улыбке щербатой расплывшись, пока товарищи его штаны снимали с Турбо, чтобы отрезать то, что обещали.

***

На столе свечи стояли зажжённые с бутылкой красного дорогого вина. Филатов кивнул официанту, дав понять, что дальше он сам справится, и принялся разливать вино по бокалам. Вере неуютно жутко было. То ли, потому что пару недель назад она здесь с Кащеем была то ли, потому что доброта Вити, как ей казалась, была незаслуженно к ней — ведь для него девушка человек малознакомый и вовсе из других кругов. — У меня здесь друг работает шефом, — говорит Фил, — Ты знаешь какое он готовит мясо? Уф-ф, если бы мне сказали, что я хочу перед смертью, то слопал бы именно здесь кусок жирнющего мяска! — мечтательно произносит мужчина, прикрывая глаза в удовольствии. Не могла Вера улыбку сдерживать, глядя на него. Все в нем было такое легкое, просто, забавное — вплоть до движений рук. Странно для девушки, что такой шут связался с чем-то темным и криминальным. Ну совсем он не похож на Кащея был. Даже близко не стоял. У Филатова ветер в голове, а от щербатого будто все по полочкам разложено, знает всё про всех. С одной стороны это и пугало Веру, а с другой в нем это безумно нравилось. — А ты чего сидишь, ничего не ешь? — спросил Витя, кладя в рот очередной кусок, — Извини меня, дурака, конечно, но тебе бы чаще есть стоит, — подмигнув, Филатов откинулся на спинку стула. " — Ела бы, но было бы что есть», — подумала Вера. — Очень хороший совет, — саркастично произнесла девушка и совсем ее не задевали слова эти, ведь понимала, что мужчина был прав. Она выглядела слишком худой, с бледной и тонкой кожей, позвоночник можно было посчитать спокойно, но единственное, что хоть как-то заставляла людей не шарахаться от нее как от живого скелета — это округлое лицо с румяными щеками. Хотя румянец скорей от помады, которую она размазывала пальцами перед выходом куда-либо. — Слишком дел много, Вить, — выдохнула устала Вера, — Вот и время особого нет на поесть. Филатом качал понимающе головой, потому что тоже не дурак. Видит прекрасно, что врет она, ведь дело здесь вовсе не во времени. Гордая слишком. К гадалке не ходи, а на лице у нее все было понятно для него. Не возьмет чужого, не попросит ничего даже если уже умирать будет, по ней проедутся, а она только рукой махнет. Про таких еще говорят, ударили по правой — подставь левую. — Тебе бы замуж выйти, — выдает вдруг он, что аж девушка поперхнулась, — Спокойно-спокойно, я же не предложение делаю. — Замужество не волшебная палочка и проблем не решит. — Смотря за кого, — усмехнулся Филатов, — Только мой тебе совет, красавица, — тихо заговорил он, наклонившись над столом. — Вить… — Я еще ничего не сказал, а ты уже Витькаешь! — взмахивает удивленно руками мужчина, состроив обидное лицо. — Ладно-ладно, давай свои купидоньи советы, — смеясь, произнесла Вера. — Остерегайся мужчин в черном, — заговорчески произнес Филатов, подмигнув девушке, пока та фыркнула недовольно, — Не закатывай глазки, я тебе серьезно. — Я учту обязательно. — Учитывай-учитывай, — говорит мужчина, отхлебнув глоток вина, — Ладно, ты пока ешь, я выйду покурю, — хлопнул по своему колену весело он и встал из-за стола, оставив одну девушку. Вера не восприняла слова Филатова в серьез, как и в общем всю их встречу, но его компания её веселила, заставила забыться, отвлечься от мыслей сжирающих хотя бы не надолго. И в какой-то степени ей и хотелось бы общаться с таким человеком, но есть одно лишь «но» — наряду с именем Филатова шел Кащей. На улице уже и птицы петь начали, и в воздухе уже весной пахло, помимо дыма сигаретного, который через нос выдувал Виктор. Конечно, он не пальцем деланный и чувствует и хорошее, и плохое. Видит в Вере чистый лист, над которым измываться можно, как угодно, и сколько хочешь. Но Филатов никогда не был паскудой каким-то, хотя, правда, женщин любил и даже несколько за раз. А что на счет Веры — точно сказать не мог. Для него она как что-то светлое, нетронутое, святое — будто икона в углу квартиры, на которую смотришь как на отдушину, где можно быть самим собой. Но он не спешил с этим, потому что что-то внутри елозит, что-то предупреждает — не его это, а чужое. Руки мужские на плечи Фила ложатся и сжимают их, что аж ключицы ныть стали. Так только один человек может себе позволить сделать — бесцеремонно и грубо. — Угостишь сигареткой? — произнес Кащей, склонившись над товарищем как коршун. — Ты какими судьбами здесь? — говорит Филатов, отстранившись от щербатова и сигарету из портсигарника серебряного достает ему, — Вроде к Желтому ехать хотел же… — Хотел, — кивает Кащей с усмешкой и вертит самокрутку табачную между пальцев, — Да думаю, дай тебя отправлю. Дела у меня, понимаешь, нарисовались, — голос кащеевский с каждым словом все темнее становится, как и взгляд, от которого веет чем-то недобрым. — Не сегодня, друг, у самого, — отвечает Фил, делая усталый вид, — по горло дел. — Я даже знаю какие. — Откуда знаешь? — удивленно спрашивает мужчина, лишь потом сам себя мысленно по лбу шлепает. — Птичка усатая напела.

***

К дому Веры восьмерка вишневая подъехала и оттуда макушка кучерявая вылезает с букетом большим. Слякоть неприятная везде. Только и слышно хруст снега, как кашицы под ногами. Но помимо собственных шагов до слуха доносится тяжелые знакомые шаги в кирзовых солдатских сапог. Ухмылка на кащеевском лица сама собой появляется, когда видит собственной персоной Суворова около подъезда Веры. Смотрят по началу на друг друга и взгляды их совсем изменились, ведь раньше сожрать хотели друг дружку, а сейчас спокойно стоят — даже вроде как по-доброму. Но видно, что Суворову цветы глаз резали. » — А усик то дернулся», — подумал Кащей и подходит шагами размеренными к Адидасу. Поравнялся с ним, а тот хмурый какой-то и вид болезненный. » — Подзаебанный на новом местечке то», — усмехается в мыслях щербатый, вспоминая мутки универсама с домбытом, хотя сам Адидас еще знать не знал, что будет с ним, а Кащею как-то все равно было. Лишь примерно знал, что у Желтого на уме. Впервые смотрит на Суворова с абсолютным равнодушием, потому что всё что можно он получил, хотя скорее отобрал. Пусть не с разу, но факт того, что на коне сейчас был далеко не универсамовский, а именно Кащей. — Нет её, — произносит Адидас. — Спряталась что ли? — Опоздал ты, Кащей. Уехала она с другим, — говорит Суворов и руки в карманы штанов прячет. У самого видно груз на душе был. Выговориться хотел ей, разъяснить наконец-то всё, потому что считал сам, что не по-людски с ней обошлись. Думал ведь Суворов, что испоганил её Валерка грязью своей. А на щербатом уже и лицо нет, точнее оно было, но каменное: желваки играли и глаза потемневшие куда-то смотрели и букет уже свисал вниз почти асфальта касаясь. — С кем? — Твой какой-то, — отвечает Адидас, — сама к нему радостная села. » — Фил», — сразу подумал Кащей о нем и почему смешно стало. То ли от тупости товарища, то ли от смелости его. Развернуться хотел уже и даже до машины почти дошел, но тут Суворов начинает говорить и говорит то он дело. — Знаешь, Кость, — подходит универсамовский к Кащею, — Увези ее куда-нибудь. Подальше. А щербатый как статуя смотрит на Суворова. Сказать, что удивлен нельзя сказать, сказать что ожидал этого тоже. Оба они понимали, что Вера это не для них, хотя скорей они не для нее. — Она… как там? — Я успел, — произнес коротко щербатый и замечает как Адидас глаза опустил, будто задумался о чем-то. Молчание между двумя мужчинами сказало больше, чем слова. Нечего им мерить, нечего делить. Ни Суворов, ни Кащей не были мальчишками, которыми месть детская правила, пусть по началу и было наворочено дел, но все они в одной лишь точке заканчивались. Кащей руку протягивает Адидасу и тот, не теряясь рукопожатием крепким отвечает. И ощущение у обоих было, что большущий камень упал с плеч и даже дышится то по-другому. — С Желтым осторожней, — кивнул напоследок щербатый, перед тем как в машину сесть. Понял ли Суворов его или нет — уже не на его совести. Да и зачем сказал это он? В этот момент показалось это чем-то правильным, будто Кащей в церковь причаститься сходил. — Ай-яй-яй, Витя-Витя… — усмехнулся уже мужчина, сидя машине и доезжая до первой будки телефонной. На переднем сиденье все тот же букет лежал, хотя теперь в глазах Кащея это веник был, а как остановился на возле будки, то и выбросил сразу его в мусорку. — Здрасте, — с другого конца телефона раздается женский голос. — Забор покрасьте, — отвечает грубо щербатый на приветствие секретарши, — Монгола позови к трубке.

***

Внутри ресторана понемногу тише становилось и людей все меньше вокруг. Проходит время, и Вера на часы золотые смотрит периодически, которые на стене висели. Нога сама по себе в пляс пошла под столом. И правда, нервничала жутко девушка, потому что внутри чувство появилось, что бросили ее здесь, а она наивно ждет. Еще больше нагнетает будущий счет, который Вера представляет перед собой. Но большее удивления у нее вызвал Кащей, что волшебным способом возле нее оказался. Чувствовалась в нем и злость, и терпение лопнувшее. — Ну, здравствуй, матрешка, — произносит он, садясь напротив за стол. — Здравствуй. — А ты чего одна здесь? Взгляд кащеевский показался Вере совсем иным — читалось разочарование и почему-то хотелось себя ей винить в этом. Ведь, действительно, поступает она совсем не понятно. Двойные игры, которые ей несвойственны ведет и при этом всём чувства свои отогнать пытается, хотя, как ни крути, но Вера влюблена. — Я с Витей была, — отвечает робко девушка и краснеет от холодного взгляда Кащея, который сверлит ее спокойно. Делает вид, что все равно ему.

***

Кащей сигарету Филатова ломает в руке, раскрошив товарищу под ноги её, а внутри кипит всё, потому что тронули то, что нельзя — то, что его. — Я ведь знаю тебя еще пиздюком, который борщевиком давился, — произнес щербатый, пока Фил равнодушно курил, не отводя взгляда, — Я тебя в люди выводил, учил чего сам знал. Но самое главное ты, Витенька, забыл… — Тронешь чужое, — чеканя каждое слово, Кащей аккуратно выдергивает сигарету изо рта Филатова и сам закуривает, — то я не посмотрю, что ты мой друг. А сам Фил бледный стал и взгляд на сигарету раскрошенную упал. Так и стоял с ртом приоткрытым, в котором еще секунду назад сигаретка красовалась, а сейчас ее выбрасывает щербатый в урну. — Тебя Монгол в машине ждет, — заканчивает Кащей и задев намерено плечом Филатова, заходит в ресторан.

***

— «С Витей»… — произносит мужчина, поднимая брови удивленно, — Ушел твой Витя. — Кащей… — Верочка, — обрывает он девушку, — Я готов ждать тебя столько, сколько нужно тебе. Но если ты не хочешь видеть меня в своей жизни, то не надо ходить для этого с моим другом в ресторан. — Это ничего не значит. — Для него значит, — грубо говорит Кащей, — Для меня значит. А Вера сидит всячески взгляда избегая его, сверлит то рубашку черную, то тарелку перед собой. Чувствует себя дурой сейчас перед ним — и ему, и себе надежды какие-то надавала. Наивно поверила в доброту Филатова, которому только лишь бы найти кого нагнуть на вечер. И для себя кое-что решила Вера в этот момент. Пока еще не поздно. Только вот гордость свою, как когда-то и сказал Кащей, нужно засунуть куда подальше. — Извини, — произносит девушка и с трудом в глаза посмотрела кащеевские, которые не переставали ее сверлить. Молчали с минуту, а то и две. У Кащея желваки плясали — сидел и думал, как поступить ему. — Я отвезу тебе домой, — говорит он, проигнорировав Веру и направился равнодушно к гардеробу. А девушку как будто водой холодной окатили. Не понимала, почему такая реакция, что она не так сделала или сказала. Что думать Вере сейчас? Спросить, почему, чтобы получить еще одну порцию игнорирования — она сыта и одной. Она уже на ногах ватных, сама как вареная и сказать больше нечего, да и язык не поворачивается. Лишь смотрит через окно машины на улицы, людей, дома и… Вову, который стоял возле хлебного вместе с Наташкой. И выглядел он нормально, как всегда, тельняшка под курткой любимая сияла. Да она и не разглядывала особо, потому что проехали быстро, но в душе что-то щелкнуло в этот момент. » — Перегорело», — подумала она. Понимает, что надоело быть ей такой, надоело ждать, надоело терпеть. Не хочет она в этот дом проклятый приходить, который и домом то сложно назвать. Хочет она убежать от всего, но одна она никогда это кажется не сделает. По крайне мере, думает так. — Можешь, пожалуйста, остановить? — вдруг сказала Вера, но Кащей и глазом не повел. — Возле дома твоего остановлюсь, — сухо ответил он. — Я не хочу домой. — Началось, — выдыхает Кащей и, долго не думая, сворачивает на первом повороте. — И куда мы? — Домой. — Но я в другой стороне живу, — произнесла удивленно Вера, немного напрягшись, хотя прекрасно уверена была в и Кащее, и в его идеях какие бы они не были. Иногда такой напор, с которым принимал решения щербатый пугал ее, ведь это когда-нибудь может окончится не самым лучшем путем, но одновременно уверенность и настойчивость в мужчине вызывало восхищение у девушки. Для нее он стал неким примером, пусть и с не очень хорошей репутацией, но он старался и старался именно ради Веры. — Зато я в этой стороне, матрешка. — И что мы будем делать у тебя? — Чай пить, — отвечает честно Кащей. — Я не пойду к тебе домой, — сказала она, нахмурившись, — Вдруг там ждет тебя…опять…кто-то. Вспомнила Вера сразу Люду в тот самый день у порога, которая по-хозяйски перед ней дверь захлопнула. Кольнул тогда укол ревности девушку, хоть и отнекиваться пыталась. Не хочет ведь, чтобы ни ее за нос мужчина водил, ни Люду, ни еще какую-либо женщину. — Ждет, — кивнул Кащей и уже понял, что ревнует его девчушка, а от этого только на душе как-то приятно стало — ведь не все равно ей все-таки на него, — Волосы короткие, каштановые, глаза темные, сама небольшая. Только орет по ночам. Сам щербатый боковым зрением поглядывал за Верой, за лицом ее, за ресничками длинными, которые дрожать начинали всегда, когда нервничала она. Видно, что расстроенная сидела теперь, как будто умер кто. — Приходится вставать кормить, — продолжил Кащей, усмехнувшись. — Кого? — отрешенно как-то спросила Вера, посмотрев на мужчину. — Манюню! Кого еще, — улыбнулся щербатый, видя, как быстро меняется выражение лица у девушки. " — А то вот-вот и заплачет еще», — подумал он. — Ты кошку завел? — спросила Вера с надеждой и в душе такое облегчение было, хотя за такой аттракцион эмоций она убить хотела Кащей в этот момент. — Да принесли товарищи одни подарочек. На время взял пока что. — Почему на время? — А кому за ней смотреть, матрешка? Я дома появляюсь редко. Помрет же, — говорит мужчина, — Животным же как и людям ласка нужна, а меня еле на одного человека хватает. — Кто же эта несчастная? — спросила Вера. — Ты. Не смотрел в этот момент Кащей на Веру, а вот она всматривалась в каждый сантиметр лица его. Пока машину вел, то и дело баранку сжимал руками, потому что тяжело даются ему слова, как он считал, «сопливые». Хоть и сказал сейчас в обход и не прямо как-то ей — что особенная она для него, но ведь никому до этого Кащей и близко ничего такого произнести не мог. Ждал он всегда самого плохого в ответ, потому что прекрасно осознавал, что не подарок вовсе и намучается с ним еще вдоволь Вера, но решение за ней всегда. Аккуратная квартира, где всё расставлено дорого-богато с недавних пор. И девушке непривычно было в такой атмосфере находится. Будто лишней себя чувствовала. Кащей с Веры пальто снимает ее задрипанное уже в конец. Сам еще про себя думает, что не хорошо девчушке молодой в таком ходить. Всем девочкам хочется наряды красивые и Вера не исключения. — Ты моргай хотя бы, а то глаза засохнут, — говорит Кащей, усмехнувшись и проходит на кухню. Девушка и правда засмотрелась на всё, потому что каждая вещь видно, что добротная была. — Ты ремонт делал? — проходит она следом за ним, чувствуя еще запах клея обойного. — Недавно. Косметический. Вера села за стол круглый и взглядом водила по мужской фигуре, которая спиной к ней стояла и чай заваривала. — Не сглазь меня только, — говорит Кащей, зная прекрасно куда глаза её смотрят. Он ставит чашки из сервиса, как домохозяин настоящий и можно сказать с виду, что обычный мужчина — спокойный, ответственный, семейный, но в стенке финской у него два автомата лежит, в тумбе прикроватной ножи немецкие и килограммы наркоты рассованной по углам. — Кащей, — произносит Вера, словив взгляд его. Руки все равно ее беспокойство выдают — всё кружку наглаживает теплую в руках, — Витя не виноват. — Я знаю, — оборвал девушку Кащей. — Нет, не знаешь, — возразила твердо Вера, нахмурившись. Бесило всегда её это «я знаю» щербатого. Понимала ведь, что он так говорит, потому что не хочет обсуждать ничего, а для нее то важно это. Ничего даже толком не знает о нем, а он о ней всё. И не к чему хорошему такое не приведет. Да, Вера доверяет Кащею. Даже слишком. Даже слепо. А он ей? " — Как маленький мальчик, ей-богу», — подумала она. — Мы просто посидели поговорили, — сказала девушка, — Или мне этого нельзя делать? " — Лучшая защита — это нападение, значит», — мысленно усмехнулся Кащей. Сам он сидел за столом, сложив руки на груди и смотрел на Веру, вспоминая, что также, когда-то давно его отчитывали. Но не по той же причине, что и сейчас.

***

Ночь стояла, фонари на башнях лишь в глаза слепили, пока трое мужиков все в грязи и глине, а напротив них с десяток конвоиров стояли с мордами кривыми. — И давно вы тут, землекопами работаете? — спрашивает надменным и грубым голосом один мужчина при погонах и одной рукой поводок псины держит. — Не наше это, начальник, — усмехнулся Батыр. — А чьё же? — Пса твоего, — отвечает лысый и сплевывает под ноги тому. — А что ж вы на его месте стоите? — говорит начальник тюрьмы, нисколько не смутившись жестом дерзким заключенного. Он лишь показательно удавку расслабил у собаки, которая зубы скалить начала как по щелчку пальцев на лысого. — Ты Шариком своим пугать нас хочешь? — в наглую спрашивает Кащей, а Батыр позади стоит и рукой его пихает грубо, чтоб заткнулся. — Молчи, — пресек товарищ щербатого, прошипев на ухо, а после рукой его отпихнул назад. — Молодняк растет, видишь, Алексей Иваныч, — улыбнулся приторно лысый начальнику, — Ушлый. — Твоя школа, Романыч? — Моя, — с гордостью показушной произносит Батыр. — Ну раз он ушлый у тебя, — говорит мужчина в погонах, отцепляя пса попутно, — тогда пусть бежит. — В смысле? — опешил Кащей и глазами, бегающими по всем проходится, лысого отдергивает за плечи, — Я чё заяц поихнему? А Батыр лишь плечами пожал, потому что сам понял, что в говне засели с этим побегом проклятым и мыслями уже сученыша какого-то, который растрепал всё дело, закапывал куда подальше. — Батыр! Вы совсем тут все ебнулись?! Убери собаку, начальник! Убери! — кричит и отходит Кащей подальше от них, а собака уже свободна была и в секунду за парнишкой погналась. — Ты не кисни, Батыров, в лазарете подлечат твоего «ушлого», — смеясь говорит мужчина в погонах под хохот своих коллег и под сальные взгляды заключенных. В темноте правда трудно было рассмотреть, как собака дерет щербатого, поэтому лишь на лай пса и оры Кащея полагались, но долго ждать не пришлось. В какую-то минуту плачь раздался собачий, визг невозможный, который как раз и тишину создал среди толпы, насмехающихся конвоиров. А в головах Батыра и Кахи уже была мысль, которая, между прочим, подтвердилась спустя секунды. — Ты че наделал, урод?! — заорал один из конвоиров, как увидел, что собака в крови вся и голова ее зажата между калиткой и забором ржавым — почти отрезанная свисала. — Сука поганая! — набросился один из охраны на щербатого, тем самым дал волю заключенным для драки. И если Батыра гордость брала за ученика своего, хотя ему и морду дубинками расквашивали, то Кащей себя чувствовал гнидой последней, потому что было что-то в этом «не от Бога» для него. Именно тогда и решил, что и креста он не заслуживает на себе носить. Нет — жалко не стало собаку ему, наоборот, деваться было некуда, но сам факт того, что оказывается способны его руки на такое — добивали всю душу и так гнилую. В голове лишь оправдание крутилось батыровское, которое он Кащею сказал лишь потом. — Лучшая защита — это нападение, родной, — похлопал по-отечески по плечу парнишку, сказал лысый, — Но совет, — закуривая, продолжил он, — Выйдешь отсюда, заведи себе кого-нибудь.

***

— Можно, — отвечает спокойно Кащей, — Но сначала мне скажи об этом. — С какой стати я должна тебе что-то докладывать? Мужчина выдохнул устало и взяв рукой за нижнюю часть стула, на котором сидела Вера, придвинул её ближе к себе. А она все равно сидела как ледышка гордая и хмурилась, смотря на него. Может, это и нравилось в ней Кащею. Для него Верочка была непредсказуема: сегодня сложная, завтра до одурения наивная, как ребенок. Но смотреть на нее спокойно не мог. Хотелось безумно прикоснуться до кожи ее светлой, до волос блондинистых, разгладить в конце концов эту морщинку между бровями, когда она злиться начинает. Одновременно с этим себя не узнавал Кащей с этими мыслями. Что бы он и такое хотел с какой-нибудь бабой? Но для него она ни баба и ни какая-нибудь. А Вера. — Пока с никакой, — отвечает мужчина. — Я… — Ты подумала, матрешка? — говорит вдруг он, как будто сам в своих мыслях был до этого. И оба они понимают, о чем должна была Вера подумать и решить. Ведь сейчас осознавала она, что ответ ее всё поменяет в корень: и жизнь её, и саму её. Хотела ли девушка что-то поменять? Конечно, хотела. Очень хотела. Но так ли это надо делать? Правильно ли это, одобрил бы ее отец такое? Скорей всего нет, да и на всё итог отрицательный будет. Но Вере настолько надоело жить от будильника до будильника, думать о том не как жить, а выжить. И это как якорь ее тянет на самое дно, но нет ведь гарантии, что с Кащеем будет иначе, что с Вовой бы было иначе или с кем-то другим. Но любовь Веры крепла каждый день, даже во сне она видела его и ни капли не жалела о том дне, когда поцеловала Кащея. И только сейчас, видя его, напротив, когда он так осторожно касается ее ноги, пусть и случайно, испытывала как мурашки пробегают по телу и внизу живота приятно стягивается теплый узел. Она ощущала его запах, его дыхание и Испытывала… любовь. — Подумала, — кивнула слабо Вера. И ни сказав больше ничего, она села к нему на колени, обвив руками мужскую шею. Единственное чего хотела, так это повторить прошлый поцелуй, снова почувствовать аромат одеколона дорогого и сигарет, которые пьянили в секунду её, коснуться коротких кудрей пальцами и смять эту надоевшую черную рубашку на нем. — И жалеть не будешь? — Я и не жалела. Кащей, не думая ни минуты, впился в ее губы, а руки прижимали её хрупкое тело всё ближе к себе. И нисколько ему был важен поцелуй этот, сколько то, что она прямо здесь. Сейчас. С ним. Оба они знали о чем думают в этот момент и оба жадно сминали губы друг друга. Кащей подхватил на руки девушку, прерывая лишь на долю секунды поцелуй, а до ушей уже доносится жалобный девичий стон. Вера пальцы запускает в шевелюру мужскую, накручивая каждую кудряшку, другой рукой уже тянется за пуговицами рубашки кащеевской. Чувствует, как под ней что-то мягкое появилось. Кащей ее аккуратно на кровать положил и застыл сверху над ней — вся раскрасневшаяся, с губами, распухшими от поцелуев его, с глазами раскосыми. Он ее мягкие пряди волос поглаживает ладонью и расплылся в улыбке щербатой сам от того, что девушка неумело еще руки на мужских плечах держала и смущалась лежала от взгляда его. — Чего ты улыбаешься? — спрашивает Вера со сбитым слегка дыханием. — Смешная ты, матрешка, — отвечает он, заправляя выбившуюся прядку ей за ухо. Вновь горячее мужское дыхание обжигает тонкую девичью шею от дорожки поцелуев, которую он прокладывал до самых ключиц. От каждого прикосновения кащеевский губ Вера выгибалась, а его руки перемещались по талии девушки прижимая всё ближе к себе. Ее ладони сжимали крепко его плечи, от чего казалось рубашка даже трещала. Спуская медленно пальчики на кащеевскую грудь, одна за другой пуговицы начали расстёгиваться. И с каждым движением Веры щербатому сносило крышу, отчего рука, которая уже сжимала ее бедро неторопливо залезала под джинсовую юбчонку, поглаживая внутреннюю сторону худенькой ножки. Одним полушарием Кащей понимает, что, может быть, он делает неправильно, может быть, он торопит события, ведется на поводу своего изнывающего организма. Другое полушарие стерло любые стоп-слова в голове. Конечно, он пытается убедить себя с каждым рваным поцелуем, с каждым сладким девичьем стоном, что сейчас в нем нет никаких чувств, а лишь циничное возбуждение. Но реальность такова, что он нависает между ног Верочки с голым торсом. Он стонет, он рычит, сжимая ее небольшую, но мягкую грудь и до заветной оголенной кожи уже осталась лишь ткань бюстгальтера, которая слетает как по маслу по опытности Кащея. Тело девушки пылает под ним, она с дикостью царапает ногтями широкую мужскую спину от прикосновения чужих губ к ее набухшим соскам. Внизу живота неимоверно туго, ужасно влажно. Она прижимается бедрами к нему, чувствуя его напряжение в штанах. И сразу долбанная мысль влетела в Верину голову. " — Он все еще в штанах», — подумала она и пропуская упругий пресс щербатого, проводя ладонью еще ниже по его животу, девушка достигает ремня брюк. — Я сам, — хрипло произносит Кащей, чувствуя жар по всему тему. Ни он, ни она не могут контролировать себя. Одежда летела во все стороны, оставив два тела абсолютно обнаженными. В тускло освещенной комнате было чрезвычайно жарко, мокро, громко, но это еще больше наводила возбуждающей паники в мужчине, потому что в первую очередь перед не проститутка с проходом метр на метр или расчехленная Люда. Перед ним нетронутое никем тело, которое действовало сейчас по интуиции. Конечно, Кащей не мразь какая-то, чтобы портить девушке первый раз и ему хотелось, чтобы именно его она запомнила, именно его почувствовала впервые и никого другого. Череда торопливых поцелуев продолжалась. Вера жадно блуждала руками по рельефному телу Кащея, царапая его ноготками. От неимоверного голода мужчина снова прокладывал дорожку губами на груди девушки, посасывая кожу. Он притянул ближе ее, устраивая ладони под ее коленями и раздвигая шире ноги. Кащей посмотрел на порозовевшую Веру, которая выгибалась к нему. — Пожалуйста… — произнесла дрожащим от возбуждения голосом. Проходит мгновение после ее слов прежде, чем, мужчина притягивает ее к себе, наставляя пульсирующий член к влагалищу и дразня, он проводит неспеша им по ее губам. — Кащей…прошу… — прерывисто говорит Вера. Она успела лишь вцепиться в его плечи перед тем, как почувствовала аккуратные движение внутри себя. Поначалу сильная боль прошлась внизу живота, но с каждым неторопливым движением приятный жар обдавал ее тело. С губ девушки сорвался протяжный приглушенный стон. Кащей тяжело дышал, еле сдерживая себя. Он ласково проводил по лицу Веры, которая откинула голову в удовольствии и лишь тихо произнесла «еще», зажигая для мужчины "зеленый свет". Дав привыкнуть организму девушки, Кащей уже не мог сдерживать себя, как только почувствовал, что белокурая сама двигает бедрами к нему навстречу. Его шумные вздохи и рычания шли наравне с нарастающим темпом. Он слетал с катушек после каждого девичьего стона, который стоял во всей квартире. Он ощущал твердость члена, вокруг которого обволакивала горячая влажная плоть. Очень узкая плоть, в которую он вбивался каждый новый раз, а в голове лишь плясали похотливые черти, слушая жалобные Верины крики: «еще-еще-еще». Дойдя до высшей точки, девушка поняла, что именно сейчас она ни о чем не жалела и не хотела даже думать об этой возможности, но в глубине души была та самая доля сомнения, которая кричала о совершенной ошибке.