9. Турбулентность

Ты же так хотела в отпуск, столько времени и сил заложено в эту поездку. На тот момент мы бы даже еще не были с тобой знакомы. Ты сдаешь багаж и проходишь регистрацию на рейс. Заходишь в самолет, выискивая свое место, расслаблена, улыбаешься через ряд парню с доброй улыбкой. Да-да, это я. Повезло, что мы сидим рядом, не так ли? Ну да, я тоже заслужил отпуск. Что? Конечно слетаем, малышка. Я могу продолжить? Устраивайся поудобнее. Пожалуй, это будет весьма приятный полет, как думаешь? Я смотрю на тебя — такая красивая, в лёгком платье, волосы рассыпаны по плечам. Конечно, я предложу познакомиться, когда ты сядешь рядом. Ты ведь не откажешь мне в знакомстве, правда? Улыбаюсь. Мы болтаем о ерунде, но между слов ты упоминаешь, что очень боишься летать. И правда жаль, что твоя подружка летит другим рейсом, ну ничего,  я позабочусь о тебе. Ты смеёшься над моими шутками, рассказываешь о себе. Ты такая милая, не хочется терять с тобой связи, когда мы прилетим. Пожалуй, в конце полета я предложу тебе обменяться контактами и пересечься на каком-нибудь пляже. Ты же ведь дашь мне свой номер? Через какое-то время наш разговор сойдет на нет, и ты просто вставишь наушники, глядя в иллюминатор. Мне совсем не жалко было уступить тебе место у окна, рад, что тебе так спокойнее. Будь моя воля, я бы тебя еще и за руку подержал, но… пожалуй это будет нагло с моей стороны, уж слишком быстрое развитие событий. Куда мы летим? А куда бы ты хотела? Хм, ну можно и туда, это все равно не имеет значения. Ой, ты что, уже представила секс под пальмой с незнакомцем? Или, может быть, ты ждешь, что я начну приставать к тебе во время полета? Да? Разве эта глава подразумевает грубость? Я наоборот хочу быть хорошим парнем в этой истории. Не все же мне тебя насиловать и избивать, верно? Хочу простой, человеческой нежности. Самолёт вдруг тряхнуло — турбулентность, скажет пилот по громкой связи. Ты заметно начинаешь нервничать, поворачиваясь на меня. Сколько летал — ни разу не попадал в такую сильную турбулентность. Это не турбулентность. Какая-то, блять, тавтология, ну ладно. Представь себе момент, когда самолет внезапно проваливается в воздушную яму. Сначала это не физическое ощущение, а когнитивный разрыв. Мозг на долю секунды отказывается верить в то, что происходит. А затем мир уходит из-под ног. Точнее, пол, и ты остаешься висеть в лямках ремня. Твой живот, внутренности, даже сердце, кажется, на мгновение остаются на прежней высоте, в то время как все тело летит вниз. Такой, холодный спазм внизу живота. Думаю, это схоже, со страхом падения, который ты испытывала во снах, но здесь он реален, усиленный в тысячу раз. В ушах вскрик салона, сливающийся в один звук ужаса. Я посмотрел на тебя. Твои глаза... огромные, полные чистого, немого вопроса. Я понимаю, что не могу это объяснить. Не могу защитить. Могу только быть рядом. Я схватил тебя за руку. Инстинкт, ничего личного, и прошептал: — Держись, всё будет в порядке. А потом — удар, вода хлынула в салон. Катастрофа. Всё завертелось. Холод. Ледяной, всепоглощающий холод и темнота, которая тащила нас вниз. Я не помню, как мы выбрались. Не помню, как отпустил твою руку. Волны, обломки, паника. Большинство не выжило — тела унесло течением, или они просто не доплыли. Но мы с тобой — чудо, да? Выбрались на берег какого-то острова: пальмы, песок, джунгли за спиной, и океан, который так и шепчет, что теперь мы одни. Не знаю, сколько времени мы провалялись в отключке на песке. Голова сейчас совсем не соображала бы, только шум в ушах. Волны выплевывали на песок обломки, больше похожие на мусор. И среди этого хаоса — вещи, от которых теперь зависела наша с тобой жизнь. Я рылся в груде выброшенного хлама, не ящики с едой — разорванный рюкзак, из которого сыпались маленькие упаковки арахиса и печенья из самолета. Рядом нащупал пластиковую бутылку с водой, наполовину полную, и зажал ее под мышкой. Дальше — жесткий чемодан, лопнувший по шву. Из него торчала какая-никакая мокрая одежда. Чей-то багаж стал нашим шансом. Ты лежала там, где я тебя оставил, на мокром песке у воды, где волны набегали и отступали, смывая свежую кровь с твоих ран. Темная ссадина пересекала щеку, а рукава твоего платья были порваны, сквозь ткань проступали багровые полосы крови. Каждый вдох отзывался жгучей болью в рёбрах — может, сломаны, может, просто ушиблены, не знаю, но ты чувствуешь, как лёгкие хрипят от дыма и воды, которую наглоталась во время падения. Волосы слиплись на лбу и плечах, пропитанные не только водой, но и твоей собственной кровью из рассечённого виска. Ты не плакала, просто смотрела на мою возню, и в твоих глазах, широко открытых от шока, была не благодарность, а животная, безотчетная надежда. Я подполз, протянул тебе бутылку. Думаю, ты бы прошептала что-то в роде «спасибо», а может и вовсе ничего не сказала бы от шока. Я бы, конечно, кивнул, пытаясь придать своему лицу уверенность, которой не было внутри. Мне очень жаль, малышка, что это произошло. Мой взгляд скользнул за твою спину, к темной линии леса, нависавшего над пляжем. Мы с тобой одни на этом острове, совсем одни. Ну да, описание не совсем реалистичных условий, но ты тоже не наглей, старался как мог. Что же ты будешь делать? Думаешь, ты бы смогла выжить в такой ситуации? Не слышу, давай, ну же, какие у тебя сейчас мысли? Охотиться? Ха, да ты еле удержишь нож в своих дрожащих ручках, не то что зарезать зайца — если эти твари вообще здесь водятся. Ты просто физически не потянешь: слабые руки, городская девчонка, привыкшая к доставке еды. Ночи в одиночестве, страх, что нас не найдут. Ты плачешь по вечерам. А найдут нас вряд ли, скорее всего всех посчитают погибшими. Так что без меня ты не вывезешь ни морально, ни физически, увы. Твоя жизнь теперь полностью зависит от меня. Мы опустим скучные детали выживания, просто представь, что мы там уже не одну неделю, малышка. И наверное, когда большая часть работ будет сделана, когда будет понятно, как продержаться на острове какое-то количество времени, когда мы уже придумаем себе какое-никакое место для ночлега и соберем еды. После тяжелого дня, вероятно, мне захочется, ну, знаешь, воспользоваться привилегией. Что? Ну как же, от тебя то польза нулевая на острове, в своем большинстве все приходилось бы делать мне. Так вот, о привилегии, мне хочется зрелища. Настоящего, грязного удовольствия. И думаю, у тебя, сучка, просто не будет варианта сказать «нет» или хотя бы попытаться отказаться. Единственное, что тебе останется — это жалобно смотреть в глаза, пытаться разжалобить меня своими дрожащими губами, предложить что-то взамен. Попытаться срезать углы, смягчить, уговорить, чтобы я вошёл помедленнее, не рвал тебя сразу. Но факт остаётся фактом, малышка: ты здесь одна. Без общества. Без полиции, друзей, соседей, камер, без единого человека, который мог бы услышать твой крик. Только я. И в моих глазах ты уже не человек. Ты — объект. Инструмент. Моя игрушка. И, о да, ты уже никуда от меня не денешься. Как думаешь, что бы ты сделала в такой ситуации, милая? Попробовала бы защититься? Схватила бы нож из обломков, или палку, или камень, чтобы хоть как-то от меня отмахнуться? О, я почти вижу это: твои дрожащие пальцы сжимают рукоять, глаза бегают, дыхание рваное. А потом — один мой шаг, один рывок, и ты уже обезоружена. Нож вылетает из руки, палка падает в песок, а ты — на земле, лицом вниз, с вывернутой рукой за спиной. Увы, это неизбежно, у тебя не было ни единого шанса. Я туго связываю тебя верёвкой до синяков на запястьях, прижимаю к стволу пальмы, спиной к коре. И в этот момент твоя жизнь превращается в весьма тяжёлое, очень долгое испытание. С другой стороны… ты можешь всё это терпеть. Сжимать зубы, глотать слёзы, стонать пока я вхожу в тебя снова и снова. Можешь попытаться найти в этом хоть что-то, что приносит удовольствие — хоть каплю, хоть искру, потому что иначе ты просто не выживешь. Твоё тело научится отвечать, даже если разум будет кричать «нет». Потому что иначе — голод, жажда, одиночество, страх, что я просто уйду и оставлю тебя умирать. А я не уйду, малышка. Я буду возвращаться. Каждый день. Так вот, про дерево. Сначала я бы завязал тебе на шее петлю, закрепив жгут на дереве так, что ты не сможешь сесть, иначе начнешь душить сама себя, ну хотя нет, ладно, оставлю тебе такую возможность — не слишком туго, чтобы ты дышала, но достаточно, чтобы ты не выбралась из нее. Руки связал бы за спиной, запястья крест-накрест. Ноги оставил бы свободными — ровно настолько, чтобы ты могла ходить около дерева, шаг-два в каждую сторону, как собака на цепи. Полностью раздел бы тебя. Абсолютно. Сорвал бы остатки белья, всё, что ещё прикрывало твою кожу. Твои ранки потихоньку начинают затягиваться, но ведь это не повод, не добавлять новых, верно? Забавно, еще недавно я хотел выпрашивать твой номер, чтобы встретиться, а сейчас ты даже не пикнешь без моего одобрения. Или... Вряд ли бы ты так быстро смирилась, верно? Уверен, что ты будешь, мягко говоря — не в восторге. Поэтому после того, как я проверил веревки, я бы просто ушёл. Наверное, я бы не обошелся без издевки, так что я бы провел тыльной стороной ладони по твоему заплаканному лицу. Ты, конечно, дернешься в сторону от меня, за что вполне заслуженно получишь пощечину. А после я поцелую тебя в щечку и оставлю одну. Я бы не кормил бы, не поил. Сутки. Может, дня полтора. Может, чуть больше. Ждал бы, пока твой организм начнёт ломаться от голода. Ты бы сидела, прислонившись к коре, то ли в полусне, то ли в полубреду, колени поджаты, тело слабое. И вот тогда, прелесть, ты была готова сделать всё. Всё что угодно. Лишь бы я дал глоток воды. Лишь бы покормил. Лишь бы не оставил тебя умирать. Думаешь слишком? Тебе разве не нравится моя идея, малыш? Ну же, чего ты. Если бы я этого не сделал, нам было бы сложно поладить. Да и пользы от тебя уже никакой не было бы, кроме как закрывать мои потребности в развлечениях. Как думаешь, когда я вернусь, как бы ты себя вела? Вряд ли бы ты мне показывала свой характер, верно? А то вдруг мне не понравится такая реакция, и я развернусь и опять уйду. Хм, что ж... Раз тебе не нравится дерево… Тогда сделаю крест из обломков, воткну его прямо на берегу, там, где вода уже подходит, где прилив периодически заливает ноги по щиколотку. Прижму тебя к этому кресту спиной к дереву: руки растяну в стороны, привяжу запястья к перекладине, ноги раздвину и зафиксирую внизу. Какая же ты беспомощная. Я буду использовать тебя. Постоянно. Не снимая. Часами. Сутками. Входил бы в тебя снова и снова, изредка развязывая — спереди, сзади, в рот, пока ты не начнёшь хрипеть от боли, а может и удовольствия. Ведь ты же тоже совсем без секса все это время, так что, можешь считать это даже... актом заботы что ли. Ты будешь висеть на грани смерти. И единственное, что не даст мне тебя убить — это то, что без тебя мне будет скучно. Ты — моя единственная игрушка на этом острове. Поэтому каждый раз, когда ты уже почти уйдёшь в отключку, я буду продлевать твои мучения, возвращая в сознание. Покормлю, напою — но никогда просто так. Только после того, как ты отсосёшь, или раздвинешь ноги шире, или заскулишь «пожалуйста, ещё». Хм… Да? Думаешь я бы пошел на такой компромисс? Ха-ха, умоляла бы сойтись на чем-то нейтральном. Может, еще варианты? О, дать время чтобы подготовиться морально звучит вполне разумно, только вот… Думаю, что я бы не дал тебе времени полноценно подготовиться. Знаешь почему? Потому что если ты морально будешь готова — если ты заранее примешь, что это неизбежно, что сопротивление бесполезно, ты будешь слишком тихой, слишком смиренной и послушной я бы сказал. Это будет достаточно скучно. А мне нужна живость. Мне нужно сопротивление. Мне нужно видеть, как ты от отчаяния плачешь навзрыд, как слёзы текут по щекам, смешиваясь с кровью из рассечённой губы после пощечины. Хочу, чтобы ты пыталась вырваться — дёргалась в верёвках, царапалась, кусалась, кричала «нет, пожалуйста, не надо!», пока голос не сорвётся в хрип. Хочу чувствовать, как ты сжимаешься, как пытаешься закрыться, как ненавидишь меня каждой клеткой. Возможно, я бы даже срезал тебе волосы, чтобы ты больше походила на мою куколку. А потом… неожиданно для тебя самой… твоя пизда начинает течь. Не сильно, сначала просто лёгкая влажность, предательская капля, которая скатывается по бедру. И ты чувствуешь это. Чувствуешь, как тело предаёт тебя. И в этот момент на тебя накатывает стыд. Потому что ты понимаешь: тебе начинает нравиться этот процесс. Не весь ад, не вся боль — но вот эта грубость, эта беспомощность, эта полная власть над тобой. Тебе стыдно. Ты ненавидишь себя за это. Но тело уже не слушается. Оно хочет ещё. Поэтому я дам тебе минимум времени на моральную подготовку. Минимум. Никаких долгих разговоров, никаких «я дам тебе подумать», никаких ночей, когда ты могла бы привыкнуть к мысли. Всё случится быстро. Слишком быстро. Знаешь, единственное, что у тебя осталось как хоть какая-то карта в этой игре — это твои личные способности. То, что я не могу просто взять и сделать с тобой силой. То, что ты умеешь лучше других. Может, ты чертовски хороша в нежном минете. Может, ты умеешь двигаться на мне, как наездница, бёдра ёрзают, пизда сжимается в нужный момент, и я кончаю быстрее, чем ожидал. Может, ты делаешь ахуенный массаж. Или что-то такое, что делает тебя полезной не только как дырку для траха. Твоё тело, твои навыки, твоя способность угадывать, что мне нужно, чтобы я не сорвался и не прикончил тебя просто от скуки. И ты ничего не сможешь сделать, ведь я быстрее. И сильнее. С другой стороны, я еще не потерял надежды в то, что нас могут спасти. Но ведь если нас заберут отсюда, первое, что ты сделаешь — это расскажешь про все, что я с тобой делал. Абсолютно всё. Каждую грязную, кровавую, унизительную деталь. Ты будешь сидеть в той комнате с лампой над головой, в белой больничной рубашке, которая едва прикрывает синяки и шрамы, и голос твой будет дрожать, но ты не сможешь остановиться. Ты расскажешь, как я заставлял тебя сосать — на коленях, с петлёй на шее, пока слёзы текли по щекам, смешиваясь со слюной и моей спермой. Как я держал тебя за волосы, вгонял глубоко в горло, пока ты не давилась, не кашляла, не глотала всё до последней капли, потому что иначе — я оставлял тебя без воды и еды. Как потом я кончал тебе на лицо, размазывал по щекам, и запрещал смывать. Ты расскажешь, как я рвал тебя в жопу — грубо, без смазки, ведь увы, где бы я ее взял, только твоя собственная влага и кровь. Как ты кричала от боли, как тело дёргалось, как я держал тебя за бёдра, вбиваясь до упора, пока ты не начинала стонать — сначала от боли, потом от чего-то другого, от этого кайфа, который пробивался сквозь стыд. Как ты ненавидела себя за то, что бёдра сами поднимались навстречу, как твоя жопа сжималась вокруг меня, как ты кончала, кусая губы в кровь. Ты расскажешь про нож. Вспомнишь мои слова: — Я сделаю надрез чуть глубже, чем вчера. Держи дыхание, милая. Сейчас я проведу ножом вот здесь… по внутренней стороне бедра, где кожа самая нежная. Чувствуешь? А теперь скажи вслух чего ты хочешь. Скажи, или я сам решу, насколько глубокую рану тебе оставить. — Не дёргайся так, шлюха. Ты же не хочешь, чтобы линия вышла кривой? Да, как я водил им по твоей коже — холодное лезвие скользило по шее, по сиськам, по животу, оставляя красные линии, которые потом превратятся в белые шрамы. Иногда я бы делал это даже без сексуального подтекста, просто в удовольствие, ведь мне так нравится, когда ты скулишь от боли. Частенько я бы давил лезвием сильнее, чем нужно, так, что в твоих мыслях бы закрадывался страх того, что я перестараюсь и ты потеряешь слишком много крови, но черт, как же это красиво. Как я рисовал на тебе узоры — мои инициалы, слова «моя», «шлюха», «собственность» — как ты дрожала, чувствуя, что лезвие впивается в грудь, как капельки крови выступают, как я слизываю их языком, а потом трахаю тебя, сжимая сиськи прямо по свежим порезам. Или, будь у меня соль, я бы сыпал ее на свежие порезы. Эти шрамы останутся навсегда, малышка. Ты будешь показывать их следователям, снимать рубашку дрожащими руками, и они увидят каждую букву, каждую царапину, которую я оставил на твоём теле. Единственное, что я не стал бы трогать, так это лицо. А вот вставить нож тебе в дырочку звучит очень интригующе, согласись? А если еще и сделать им оборот, м-м-мм, представляю как бы ты замерла, наверное не дышала бы даже. Хотя, для твоей дырки кроме ножа и члена, мы найдем еще массу предметов, которые принесут волны. Ты расскажешь, как я бил тебя — по щекам, по сиськам, по жопе, оставляя красные отпечатки ладоней, синяки, которые расцветали фиолетовыми цветами на твоей коже. Как я трахал тебя по несколько часов подряд — без остановки, меняя позы, пока ты не начинала молить о пощаде. Как тот раз я трахал тебя прямо в воде, опустив твою голову ко дну, не переставая двигаться, и лишь изредка вытаскивал, давая тебе вдохнуть. И, конечно, как я морил тебя голодом — сутками, пока ты не падала на колени, не скулила, только бы я позволил. Пока ты не начинала делать всё, что я захочу — сосать, раздвигать ноги, вылизывать меня, стонать громче, только бы получить еду. Пока ты не сломалась так, что даже мысль о еде ассоциировалась с моим хуем во рту. А что, ужин со спермой звучит не так уж и плохо, когда давно не ела, не так ли? И, очевидно, меня за это посадят. Ты, конечно, можешь попытаться убедить меня, что если я не буду перегибать палку и буду помягче, то взамен ты никому ничего не расскажешь. А вдруг ты соврёшь? Знаешь… мозг. Мой мозг в такой ситуации сходит с ума от паранойи, поэтому я вряд ли буду доверять тем словам, что ты после пережитого сможешь держать язык за зубами. Так что самая вероятная вещь, которая случится, если нас правда спасут — ты просто умрёшь. Я тебя убью. Задушу петлёй на шее, пока ты не перестанешь дёргаться. Или оставлю связанной на глубине, пусть волны заберут твоё тело. Хотя, интереснее было бы тебя трахать, пока ты задыхаешься, мышцы бы сильно сокращались, когда ты была бы на пределе, и это было бы оо-очень приятно. Думаю, именно по этой причине насильники иногда убивают своих жертв, просто потому, что не в силах отказаться от такого удовольствия во время удушения. Или перережу тебе все, что только возможно и выброшу в джунглях. Короче говоря, вариантов масса. И в этом весь парадокс, малыш: для тебя нет спасения. Никакого. Либо ты мучаешься, пока не кончатся припасы, и мне не надоест трахать тебя каждый вечер у костра, пока я не решу, что пора использовать тебя не только как дырку, а как вторую пару рук. В общем в этом варианте ты умрешь тупо от нехватки еды, при всем том, что ты старалась делать для меня. Либо… когда нас спасут. Но если нас спасут — это будет конец для тебя. И представляешь, как мне приятно думать о твоих мыслях в этот момент? С одной стороны, ты терпишь всё это — мою похоть, мою жестокость, унижения, мою сперму на твоём лице, мою руку на горле, мою ногу между твоих бёдер. С другой стороны, ты боишься того дня, когда нас обнаружат. Потому что в этот момент ты перестанешь жить. И ты молишься, чтобы нас не нашли. Чтобы я продолжал, потому что альтернатива — смерть. Твои мысли путаются, по сути, у тебя нет выбора. Но терпеть все мои издевательства не так просто, так что рано или поздно тебя бы начали посещать мысли о том, чтобы умереть. А я в свою очередь буду делать так, чтобы твоя жизнь всё ещё имела для тебя хоть какую-то ценность. Я не дам тебе дойти до точки, где ты решишь: «Всё, хватит, лучше умереть». Потому что если ты перестанешь бороться, если тебе покажется, что всё слишком плохо и оно того не стоит — я потеряю часть тебя. А мне нужна каждая твоя часть. Мне нужно всё, что у тебя есть: твои слёзы, твои стоны, твои оргазмы, твои шрамы, твоя ненависть, твоя зависимость от меня. Поэтому каждый раз я буду доводить тебя до грани. Каждый раз продвигая границы чуть дальше. Что? Хм, попытаешься хорошо играть… Другими словами, будешь вливаться в доверие, так? Что, даже делала бы вид, что получаешь удовольствие? Да, мысль про то, что ты создашь иллюзию зависимости от меня, что не станешь меня сдавать, потому что не захочешь терять меня. Звучит вполне себе разумно, наверное, я бы тоже так сделал, будь на твоем месте. Но я никогда не окажусь на нем, ведь оно предназначено исключительно для тебя. На первом этапе это всегда выглядит как страх. Как отчаянная адаптация. Ты делаешь всё, потому что тебе страшно сдохнуть. Потому что без меня ты не протянешь и дня. Ты плачешь, дрожишь, умоляешь, стараешься угодить — но я знаю, что это не искренне. Это просто борьба за жизнь. Инстинкт. Выживание. И я искренне это уважаю, милая. Я даже дам тебе играть в эту роль. Буду чуть мягче, чем мог бы. Дам тебе глоток воздуха. Улучшу твою жизнь ровно настолько, чтобы ты не разочаровалась в ней окончательно. Чтобы ты подумала: «Если я постараюсь… будет легче». Чтобы ты поверила, что можешь повлиять. Что твои усилия окупаются. Мне будет интересно узнать, на что ты способна, когда стараешься по-настоящему. Когда думаешь, что это спасёт тебя. Когда ты думаешь, что старание окупится. Когда веришь, что если будешь идеальной шлюхой — я буду добрее. И ты расскажешь и покажешь мне ровно все то, что в абзацах выше ты бы рассказывала следователю. Я буду смотреть и наслаждаться, буду хвалить тебя: — Умница, малышка, вот так… глубже… давай, покажи мне, на что способна, и я не буду связывать тебя на ночь. А когда я пойму, что ты можешь — когда ты выложишься полностью, когда я увижу все твои таланты, все твои умения, все твои слабости — мне захочется другого. Мне захочется увидеть другую твою сторону. Ту, где нет больше «я стараюсь, чтобы жить лучше». Где будет только отчаяние. Абсолютная, полная, необратимая зависимость. На физическом и психологическом уровне. Чтобы даже если нас спасут — если нас разделят в разные комнаты в больнице, если тебя положат в чистую постель с капельницей — ты не почувствуешь себя в безопасности без меня рядом. Ты будешь оглядываться. Искать меня взглядом по коридору. Дрожать, когда дверь откроется, и это буду не я. Переживать, когда меня приведут на допрос, а тебя оставят одну. Твоё тело будет помнить каждое прикосновение, каждую боль, каждый оргазм, который я вырывал из тебя силой. Ну, это, конечно, если тебя спасут, что вряд ли. Я резко заберу все. Я сделаю это внезапно. Без объяснений. Только что ты старалась — вылизывала меня до блеска, двигалась на мне как идеальная шлюха, глотала каждую каплю, стонала так, будто это твой самый большой кайф, а взамен была сытой, удобно спала — и вдруг я отталкиваю тебя. Всё. Никакой ласки. Я заберу всё, что ты получила за свои старания: каждый глоток, каждый кусок, каждый миг, когда я позволял тебе дышать свободнее. И в этот момент твоя картинка мира рухнет. Ты поймёшь, что больше никак не можешь повлиять на это. Всё зависит исключительно от моей прихоти. От того, захочу ли я сегодня увидеть твои слёзы или просто посмотрю, как ты корчишься от голода. И вот тогда… тогда из тебя полезет злость. Обида. Ненависть. Ты покажешь своё настоящее лицо — то, что пряталось под маской послушной сучки. Ты будешь кричать, плеваться, царапаться, ругаться, ненавидеть меня глазами, полными ярости. Ты будешь бить кулаками, выть, оскорблять, умолять, проклинать — всё сразу. И именно тогда я брошу тебя в новые испытания. Голодовка. Полное отсутствие сна. Разрешение пить и есть только на моих условиях. Вода? Только стоя на коленях, с запрокинутой головой, когда я держу флягу в руке и медленно лью тебе в рот. Капля за каплей. Ты можешь обижаться, плакать, ненавидеть меня — но иначе ты просто умрёшь от обезвоживания. А я буду смотреть, как ты дрожишь и тянешься губами к фляге, как собака. Еда? То же самое. Только после того, как ты верно себя поведёшь. Только после того, как сделаешь всё, что я скажу. Только после того, как повторишь каждое движение, каждый стон, каждое умение, которое ты мне показывала раньше — и сделаешь это идеально. Каждый раз вспоминать, как ты старалась, когда думала, что это окупится, и я буду следить за тем, чтобы ты нисколечко не поленилась и делала всё ровно так же, как до этого. Только теперь награда — не комфорт. Не похвала. А буквально минимум. Ровно столько, чтобы не умереть и оставаться в рассудке. Хотя будем честны, милая… в рассудке ты уже не будешь. Для тебя это превратится в калейдоскоп событий: голоса, боль, удовольствие, голод, оргазмы, слёзы — всё смешается в один бесконечный водоворот. Дни потеряют смысл. Ночь и день сольются. Ты будешь просыпаться от того, что я в тебе, и засыпать только после того, как отсосёшь или раздвинешь ноги. Даже если нас спасут — даже если тебя отмоют, накормят, положат в белую постель — твоя психика уже будет полностью моей. И никто и ничто не сможет это исправить. — Ты моя единственная компания на этом острове. Поэтому я забочусь о тебе. Делаю так, чтобы тебе было… хорошо. Тебе же хорошо? Даже когда больно. Особенно когда больно. Скажи мне, что тебе нравится. Скажи. Я жду. Говори, блять.