Часть 1

***

— Слушай, дитя, среди сотен кудесников,

Лишь от Кота не спастись.

Шаг его мягок, не хрустнет ни веточки

Под покрывалом лесов.

Он постучится к тебе, моя деточка,

Друг одиночек и сов.

Голос его вскружит голову юную,

И, не жалея тепла,

Будет он гладить твоё семиструнное

Сердце, не знавшее зла.

https://ficbook.net/authors/867759

Они шли — двое — по той самой лунной дороге, что разворачивается перед всадниками Воланда, когда основное дело уже сделано, а спешить, в сущности, некуда, ибо вечность, как известно, плохо переносит торопливость. Худенький юноша шагал, заложив руки за спину, и тонкие его пальцы — пальцы, привыкшие держать не меч, а уздечку чужого коня да поднос с чужим вином, — то и дело трогали воздух, словно ощупывая что-то невидимое. На нём был лёгкий тёмный камзол с разрезными рукавами, какие носили когда-то юные оруженосцы при господах, любивших пускать пыль в глаза. Рядом, выпрямившись и приобретя черты, прямо скажем, неожиданно благородные, шёл тёмно-фиолетовый рыцарь с лицом скорбным и неподвижным, как у тех каменных фигур, что лежат на крышках старинных гробниц в забытых соборах. Юноша покосился на рыцаря. Рыцарь молчал. — Послушайте, — сказал наконец юноша, и в голосе его звучала та лёгкая, ни к чему не обязывающая фамильярность, какая возникает между сослуживцами после очень долгой и очень странной командировки, — мессир уехал вперёд. Берлиоз остался в своей чашке. Барон остался в своём подвале. А мы с вами, рыцарь, остались на дороге. И я, признаться, ни разу за столько лет не спросил вас о самом главном. — О чём же? — отозвался рыцарь, не поворачивая головы. — О том, кем вы были, когда были человеком. До того, как сделались, простите за выражение, регентом в клетчатых брюках. Рыцарь помолчал. Лунный свет лежал на его лице ровными плитами. — Я был, — сказал он наконец, — поэтом. И, как и полагается поэту, дурным. То есть писал я хорошо — вот в чём беда. А дурным я был оттого, что однажды сочинил каламбур о свете и тьме. Каламбур вышел удачный — даже, я бы сказал, слишком удачный. Из тех, что разят навылет. Я полагал, что острю. Я даже гордился. А оказалось, что я задел нечто такое, чего трогать каламбурами не следует. Ну, и пришлось расплачиваться. Несколько столетий я шутил — и был принуждён шутить плоско, по-балаганному, с прищёлкиванием и подмигиванием, в треснутом пенсне и в клетчатом. Это, друг мой, и называется — переплатить за остроту. Острота моя стоила трёх слов. А я отдал за неё триста лет. Юноша присвистнул — тихо, уважительно. — Триста лет за каламбур, — сказал он. — Дороговато. У нас в герцогстве за каламбур брали обычно голову, и дело с концом. Без рассрочки. — А вы? — спросил рыцарь, впервые повернувшись к нему. — Вы кем были, Бегемот? — Я-то? — Юноша провёл рукой по тёмным волосам, ероша их с той небрежной ловкостью, какая остаётся в пальцах у тех, кто долгие годы расчёсывал чужие гривы — лошадиные ли, человеческие — и привык находить в этом тайное удовольствие. — Я был, изволите видеть, пажом. Самым обыкновенным мальчишкой при господине, который полагал, что благородство передаётся вместе с подагрой. Подагра у него была отменная. С благородством же выходило хуже. — Пажом, — повторил рыцарь задумчиво. — Пажом, рыцарь, пажом. Я подносил кубки, держал стремя, носил перчатки, бегал с записками к чужим жёнам — а иногда и от чужих жён, что, замечу, требует уже совсем иной ловкости ног. Я подслушивал у дверей, передразнивал капеллана за его спиной и подкладывал репейник под седло конюху, который однажды отнял у меня яблоко. Это было, доложу я вам, славное время. Я успел навредить решительно всем, и решительно все меня за это любили — ибо вред мой был мелкий, домашний, уютный, как мышь за обоями. — И что же с вами стряслось? — Стряслось, рыцарь, то, что стряслось бы с любым проказником, у которого язык опередил голову на полкорпуса. Я подслушал нечто, чего слушать не следовало. А подслушав, не сдержался — и пересказал. Не из злого умысла, а единственно из той прискорбной привычки, по которой паж, узнавший секрет, делается беспокоен, как кошка, проглотившая канарейку: вроде бы и сыт, а в горле щекочет. Меня взяли той же ночью. И назначили казнь — большую, в человеческий рост, тогда как сам я едва дорос господину до плеча. — И вас казнили? — Не успели. За меня вступился, как бы это поделикатнее выразиться, отдел кадров с того света. Мессир проходил мимо подвала и услышал, как я препираюсь с крысой о смысле жизни. Крысе я, помнится, доказывал, что смысла нет, а она мне — что есть, и весьма съедобный. Мессиру понравилось. Он предложил перевод в его ведомство — с понижением в чине, но с повышением по части вечности. — С понижением? — Ну да. Из людей — в коты. Согласитесь, это всё-таки шаг вниз по служебной лестнице. Хотя, между нами говоря, среди котов попадаются особы поприличнее, чем среди иных тайных советников. Да и, признаться, рыцарь, разница между пажом и котом не так уж велика, как кажется: оба умеют тихо ходить, оба знают, где сливки, и оба исчезают именно тогда, когда их зовут. Рыцарь усмехнулся — едва-едва, одним углом каменного рта. — Стало быть, — сказал он, — мы с вами оба расплатились языком. — Оба, рыцарь, оба. Только вы — за остроумие, а я — за длину. Разница, заметьте, тонкая, но существенная: остроумие льстит уму, а длинный язык — просто болтается, покуда его не прищемят дверью. Меня и прищемили. По справедливости, в сущности. — А не жалеете? Юноша задумался — впервые за весь разговор всерьёз. Лунный свет тёк по его худым плечам, как вода по голым ветвям. — Знаете, рыцарь, — сказал он тихо, — жалеть в моём положении — всё равно что конюху жалеть, что он не король. Я ведь так и так был бы повешен — да и повесили бы скверно, наспех, без музыки. А теперь — иду с вами по лунной дороге, и спутник у меня — поэт, пускай и в отставке. По мне, обмен честный. — Честный, — согласился рыцарь. Они помолчали. Где-то далеко впереди — а может быть, и позади, ибо на этой дороге направления путаются, — мерцал огонёк: то ли свеча, то ли звезда, то ли просто фонарь у чьего-то вечного дома. — Рыцарь, — сказал вдруг юноша, — а каламбур-то ваш — он какой был? Можно узнать? По старой дружбе. — Нельзя, — отвечал рыцарь спокойно. — Я его забыл. В этом и заключалось, видите ли, самое тонкое условие моего наказания: помнить, что пошутил, и не помнить — как. — Ах, — сказал Бегемот с искренним восхищением, — какая изящная работа. Снимаю шляпу — которой у меня, впрочем, отродясь не было, ибо паж шляпы не носит, а носит её за господином. Но если бы носил — снял бы. У нашего ведомства, что ни говори, есть вкус. И он действительно поклонился луне — низко, по-пажески, отставив ногу, — как кланяются мастеру за хорошо сделанную вещь.