Часть 2

Замок герцога стоял на холме — сером, плоском холме, похожем на спину старого, плохо кормленного быка. Сам замок был тоже сер и тоже плохо кормлен, ибо герцог, при всей своей подагре и при всех своих гобеленах, отличался скупостью того особенного свойства, при котором хозяин с удовольствием поит гостей вином, разбавленным водой, и удивляется, отчего гости не пьянеют, а только грустнеют. Жил в замке, как водится, сам герцог — мы условимся называть его герцог Ангерран, хотя на самом деле его звали как-то иначе, да это и неважно. Жила герцогиня — особа на двадцать лет моложе мужа и ровно настолько же легкомысленнее. Жил капеллан — толстый, краснолицый, с глазами, в которых постоянно плескалось что-то от только что выпитого; жили рыцари, оруженосцы, поварята, прачки, охотничьи собаки и одна старая обезьянка в железном ошейнике, которую герцог некогда привёз из похода и о которой все давно забыли, включая её самоё. Жил, наконец, и Жеан — паж. Самый младший, самый тощий, самый востроглазый из всех, кто бегал по замковым лестницам. К пятнадцати годам он успел изучить замок так, как иной богослов не знает Священного Писания: он знал, в которой нише под лестницей удобнее всего прятаться от затрещин дворецкого, в которой щели стены лучше всего слышно, что говорится в покоях герцогини, и за каким именно гобеленом начинается узкий проход, выводящий прямиком к винному погребу — куда Жеан, надо признаться, наведывался чаще, чем то приличествовало его возрасту и должности. Был мокрый ноябрьский вечер, из тех, когда даже свечи горят как-то нехотя, словно сами стыдятся, что им приходится освещать такую сырость. Жеан был послан с поручением в верхние покои — отнести герцогине шкатулку с лентами, забытую ею в зале. Поручение было пустяковое, но Жеан, как всякий уважающий себя паж, умел и пустяковое поручение растянуть так, чтобы по дороге успеть заглянуть в три места, куда его никто не звал. Он шёл по галерее, и башмаки его ступали неслышно — пажи вообще ходят неслышно, это входит в их жалованье. И вот, проходя мимо одной из приёмных, он услышал за дверью голос, и голос этот заставил его остановиться так резко, словно кто-то схватил его за ворот. Говорила герцогиня. Говорила она тихо, торопливо, с той особенной хрипотцой, какая появляется в женском голосе, когда дело касается вещей решительно несовместимых с супружеской верностью. И отвечал ей — Жеан мог бы поклясться на чём угодно — отвечал ей мессир Готье, молодой рыцарь, любимец герцога, человек, которому герцог накануне публично поклялся в братской дружбе на пиру. Жеан, разумеется, прильнул к щели — ибо паж, услышавший такое и прошедший мимо, есть паж, недостойный своего жалованья. И прильнув, он услыхал нечто такое, от чего у него похолодели даже пятки — а пятки у пажей, замечу, мёрзнут последними. — …когда он поедет на охоту, — шептала герцогиня, — лошадь его споткнётся. Подпругу подрежет конюх. Конюху заплачено. Всё, что от тебя требуется, любезный друг, — оказаться рядом и помочь ему упасть… как следует. На камни. Чтобы уж наверняка. — А после? — спросил мессир Готье голосом, в котором не было ни тени колебания — только деловитое любопытство торговца, уточняющего вес товара. — А после, — отвечала герцогиня, — после ты женишься на вдове. Вдова молода, вдова богата, вдова, как ты сам знаешь, недурна собой. И вдова, главное, давно тебя ждёт. Жеан слушал, прижавшись к двери, и сердце его колотилось так, что он боялся — стучание это услышат за дверью. Он услышал ещё несколько фраз — о дне охоты, о том, какую именно подпругу, о том, что капеллан подкуплен и отпустит грех заранее, оптом, со скидкой за объём, — и тихо, как мышь, отступил. Тайна, читатель, есть вещь крайне неудобная. Её нельзя ни проглотить, ни выплюнуть, ни спрятать в карман — она торчит в человеке, как застрявшая в горле рыбья кость, и колет изнутри при каждом вздохе. Жеан промучился три дня. Три ночи он не спал — а паж, не спящий три ночи, есть зрелище жалкое, ибо даже днём он начинает походить на ту самую старую обезьянку с железным ошейником. На четвёртый день он принял решение, которое представлялось ему верхом государственной мудрости. Он решил — никому не говорить. Никому, ни единой живой душе. За исключением, разумеется, одной. Дело в том, что у Жеана при дворе был друг. Или, точнее сказать, существо, которое Жеан считал другом, — а это, как мы вскоре увидим, далеко не одно и то же. Звали его брат Ансельм. Был он молодой монашек, приставленный к капеллану — нечто вроде пажа при священнике, только в чёрной рясе и с постным лицом. Они с Жеаном сошлись на том, что оба были одного возраста, оба ненавидели капеллана и оба тайком таскали из погреба одно и то же вино. На таких троеместных скамеечках, замечу, держится вся юношеская дружба от сотворения мира. Ансельм был тих, кроток, набожен и обладал тем особенным выражением лица, при виде которого собеседнику немедленно хочется рассказать всё, что у него на душе, — а иногда и сверх того. У Жеана подобное лицо вызывало доверие безграничное. И вот, на исходе четвёртого дня, в темноте за конюшней, под мелким холодным дождиком, Жеан не выдержал. Он схватил Ансельма за рукав рясы и, давясь словами, выложил ему всё — про герцогиню, про мессира Готье, про подпругу, про охоту, про вдову. Ансельм слушал молча. Только глаза его, обыкновенно тихие и постные, на мгновение блеснули — так блестит свеча, когда в комнату входит сквозняк. — Ты поступил правильно, что сказал мне, — молвил он наконец и перекрестил Жеана. — Я помолюсь за тебя. И за герцога. Ступай с миром. Жеан ушёл с миром. Мир этот продлился ровно до полуночи. Брат Ансельм, кроткий и постный, был, к несчастью для Жеана, не только кроток и постен. Он был ещё и крайне предан своему наставнику — толстому, краснолицему капеллану, тому самому, что, как мы помним, был уже подкуплен герцогиней за оптовое отпущение греха. Получив от Ансельма донесение, капеллан подумал ровно столько, сколько нужно толстому человеку, чтобы вытереть жирные пальцы о рясу, — то есть мгновение. Затем он направился прямиком к герцогине. Расчёт его был прост и красив, как всякая удавшаяся подлость. Герцогиня платила за молчание. Молчание стоило тем дороже, чем больше было свидетелей. Свидетелей оказалось двое — Жеан и сам Ансельм. Ансельм — свой, его можно молчать заставить молитвой. А вот Жеан — Жеан, увы, лицо постороннее. Герцогиня выслушала. Лицо её, белое и неподвижное, как у статуи, не дрогнуло. Она лишь сказала: — Тогда подпругу подрежут сегодня же ночью. И не герцогу. А мальчишке. Наутро герцог объявил, что желает развлечься соколиной охотой и берёт с собой пажа — того самого тощего мальчишку с востроглазой физиономией. Жеан вскочил на коня, которого ему подвели, — на маленького чалого мерина, тихого и обычно надёжного, как старый сундук. Они выехали за ворота. Солнце висело над холмами белёсое, ноябрьское, ни на что не годное. Жеан ехал рядом с герцогом и думал — ехать ли ему сейчас, сей же миг, и всё рассказать господину прямо в седле, или дождаться возвращения. Господин, по правде сказать, был ему не особенно мил — но и не противен; а главное — кроме господина, защитить Жеана от герцогини теперь было решительно некому. Он открыл было рот. И в это самое мгновение подпруга его седла, надрезанная ночью в трёх местах ровно настолько, насколько нужно, чтобы лопнуть на первом же галопе, — лопнула. Конь рванул. Седло поехало вбок. Жеан вылетел из стремян и грянулся оземь — но не на камни, как было задумано для герцога, а в мягкую палую листву, ибо охота ещё не успела доехать до каменистого склона. Он остался жив. Это, как вскоре выяснилось, было самой большой неприятностью из всех, какие могли с ним приключиться. К вечеру того же дня его взяли. Не за подслушивание — об этом, разумеется, вслух не говорилось. Взяли его за «кражу из герцогской сокровищницы», и в сундучке его под койкой обнаружилось — о, чудо из чудес! — золотое блюдо с гербом герцога, которое сам Жеан видел всего один раз в жизни, да и то издали. Капеллан качал головой и говорил, что развращение нынешней молодёжи превосходит всякое разумение. Герцогиня глядела печально и роняла, что всегда подозревала в мальчишке нечистое. Герцог хмурился — он, кажется, единственный во всём замке смутно чувствовал, что концы не сходятся с концами, — но герцог был стар, подагричен и не любил думать о неприятном. Жеана отвели в подвал. Назначили казнь на рассвете. Способ выбрал капеллан — с тем особенным вкусом, какой бывает у людей духовного звания, когда им позволяют заняться делами светского ведомства. В подвале была сырость, крыса и одна-единственная свеча, которая, впрочем, скоро погасла. В темноте Жеан сидел, обхватив колени руками, и думал не о смерти — о смерти в пятнадцать лет думать ещё не умеется, — а о том, как же это так вышло. Он понял довольно быстро. Он понял про Ансельма, про капеллана, про подпругу, про блюдо. Он понял всё. И когда он всё понял, он сделал то единственное, что ещё умел делать в этой жизни, — он рассмеялся. Тихо, негромко, без слёз. И сказал, обращаясь к крысе, поскольку других слушателей под рукой не имелось: — Знаешь, сестрица, в чём ошибка пажа? Паж думает, что у него есть друзья. А у пажа есть только господа. Это разные вещи. Господа, по крайней мере, не притворяются. Крыса, надо полагать, согласилась — но вслух не высказалась, ибо в те времена крысы ещё держались строгих правил приличия. А затем, как известно из предыдущих глав нашей хроники, в углу подвала, где не было ни двери, ни окна, ни даже приличной трещины, возник некто в чёрном плаще, и один глаз его был зелен, а другой — чёрен. И сделка была заключена. И мерин в подпруге уже не имел никакого значения. И блюдо с гербом — никакого. И брат Ансельм со своим постным лицом — тоже. Имели значение только лунная дорога впереди, кошачий хвост, которому ещё только предстояло отрасти, и тот тихий смех в темноте — смех мальчика, понявшего наконец, что мир устроен скверно, но смешно, и что смеяться над этим устройством, по совести, единственное, что в нём остаётся делать.