Часть 6

***

Клетчатый имел одну особенность, мало кому из посторонних известную: он спал. Спал по-настоящему, основательно, со всхрапыванием и причмокиванием, как спит уставший провинциальный учитель пения после долгого экзаменационного дня. Объяснялось это тем, что регент, при всей своей принадлежности к ведомству, в котором сна не полагается, происходил всё-таки от поэта — а поэты, как известно, существа в высшей степени человеческие и без сна обходиться неспособные даже после смерти. Кот же не спал. То есть он дремал — днём, на солнышке, на подоконнике, в той характерной позе, при которой одна лапа висит, а хвост чуть подрагивает, — но это была не ночь, а так, профессиональная маскировка. Настоящих ночей кот не спал никогда. Ночь была его временем, его стихией, его, если позволительно так выразиться, родным языком. И вот, в третьем часу пополуночи, когда клетчатый сладко всхрапывал на продавленном диване в их квартире на Садовой, а из распахнутой форточки тянуло сиренью и далёкими паровозными свистками, — кот тихо встал, потянулся, выгнул спину так, что хрустнули позвонки (а позвонков у кота, замечу, заметно больше, чем у человека, и хруст оттого богаче), и выпрыгнул в окно. Он прошёл по карнизу до водосточной трубы, спустился по трубе с той элегантной скоростью, какую освоил, надо полагать, ещё в первые свои кошачьи годы, — и оказался на тротуаре. Москва ночью — это, читатель, совсем не та Москва, которую видят днём. Дневная Москва шумна, толкуча, набита троллейбусами и портфелями. Ночная же — тиха, гулка и пуста; она похожа на огромный пустой театр после спектакля, когда зрители разошлись, а декорации остались стоять, и сцена ещё помнит, что на ней только что играли «Гамлета» или, на худой конец, «Власть тьмы». Кот пошёл — мягко, бесшумно, держась тени, как и подобает существу его профессии. Он вышел на бульвар — на тот самый, по которому днём, скрипя и звеня, ходила «Аннушка», а ночью не ходило ничего, кроме редких прохожих и ещё более редких мыслей. На скамейке под акацией сидел старик. Старик был тощ, лыс, нос его был длинен и красен, а одет он был в пиджак, который, надо полагать, помнил ещё царскую конку. Перед стариком, на скамейке, стояла бутылка пива — открытая, наполовину выпитая, — и старик глядел на бутылку с тем философским выражением, с каким Гамлет глядел на череп. Кот подошёл. Сел напротив, на тротуар. Хвост обмотал вокруг лап. И стал ждать, ибо знал по опыту: если сесть напротив человека и молчать, человек заговорит сам. Это, замечу, закон психологии, в равной мере действующий и в нашем мире, и в любом другом. Старик повернул голову. Посмотрел на кота. Кот посмотрел на старика. Прошло секунд пять. — Ты чего? — спросил старик. — Ничего, — отвечал кот вежливо. — Сижу. Старик кивнул — так, словно ответ его удовлетворил. Затем — не сразу, а ещё секунд через десять — до него медленно дошло. — Ты... разговариваешь? — Помаленьку, — скромно сознался кот. — Не Цицерон, конечно, но изъясняюсь. Старик подумал. Потом поднял бутылку, посмотрел на неё на просвет, поставил обратно. Сказал задумчиво: — Нет, не оно. От «Жигулёвского», брат, такого не бывает. От «Жигулёвского» бывают другие явления — поинтереснее, но попроще. А ты, выходит, явление сложное. — Я кот, — пояснил кот. — Это я и сам вижу, что кот. Я тебя спрашиваю — ты говорящий или не говорящий? — А вы как полагаете? — Я полагаю, — сказал старик и снова посмотрел на бутылку, — что ежели ты говорящий, то нам с тобой будет о чём побеседовать. А ежели не говорящий, то мне, выходит, надо завязывать. Завязывать, брат, давно пора. Жена двадцать лет твердит. А я всё откладываю — то годовщина победы, то День химика, то, понимаешь, у кота праздник. — У кота нынче как раз праздник, — заметил кот серьёзно. — Так что не завязывайте. Сегодня — нельзя. Старика звали, как впоследствии выяснилось, Пётр Кузьмич. Был он на пенсии, прежде же сорок лет проработал бухгалтером в одном учреждении — учреждение мы называть не будем, ибо учреждение это давно упразднено, переименовано, переподчинено, и теперь даже сам Пётр Кузьмич не вполне уверен, где именно он провёл лучшие свои годы. — Видишь, кот, — говорил Пётр Кузьмич, — какая со мной штука вышла. Я всю жизнь складывал. Колонки складывал, понимаешь? Десятки, сотни, тысячи. Всё в ажуре, всё сходилось копейка в копейку. А теперь сижу, складываю в уме свою собственную жизнь — и ничего не сходится. Где-то, понимаешь, недостача. Большая недостача, брат. Куда что ушло — ума не приложу. — А вы попробуйте, Пётр Кузьмич, в обратном порядке, — посоветовал кот. — С конца к началу. Это, изволите видеть, бухгалтерский приём — называется «обратная проводка». Иногда помогает. — Откуда ты бухгалтерские приёмы знаешь, кот? — А я, Пётр Кузьмич, при разных служил. Один господин у меня был — тот тоже всё складывал, только в другом ведомстве. И тоже под конец не сходилось. — А у него сошлось? — У него — нет. Зато у меня сошлось. Я, видите ли, понял, в чём дело. У бухгалтерии один секрет: ежели сумма не сходится, значит, надо переписать не итог, а одну из цифр. Желательно — ту, что в середине. Её обыкновенно никто не проверяет. Пётр Кузьмич помолчал. Потом тихо засмеялся — впервые, надо думать, за весь этот вечер. — Хитрый ты кот, — сказал он. — Будь ты человек, тебя бы давно посадили. — А я и был человек, Пётр Кузьмич. И посадили. И даже хотели казнить. Но в последний момент, изволите видеть, перевели по службе. — Куда? — А вот туда, откуда я нынче с вами беседую. В ночное, так сказать, отделение мироздания. Они посидели ещё некоторое время. Пётр Кузьмич отпил пива. Кот отказался — пиво, объяснил он, на нашего брата действует скверно, шерсть начинает торчать в разные стороны, и теряется тот лоск, на котором, в сущности, держится вся профессия. Затем кот попрощался — учтиво, пожелал Петру Кузьмичу всяческого благополучия и тёплых тапочек, — и пошёл дальше. Под следующим фонарём стояла женщина. Молодая. В ситцевом платьице. Лицо у неё было заплаканное, и она глядела на фонарь так, словно фонарь был ей чем-то лично обязан, а долг не отдавал. Кот сел поодаль. Подождал. Женщина не оборачивалась. Тогда кот произнёс — негромко, в сторону, как бы про себя: — Любопытно. Девушка стоит под фонарём в три часа ночи и смотрит на лампочку. Лампочка горит. Девушка плачет. Между ними, я полагаю, есть некая связь — но какая именно, мне без объяснения не догадаться. Женщина обернулась резко. Увидела кота. Не удивилась — она была в том состоянии, в котором человеку всё равно, кто с ним говорит, лишь бы говорили. — Он не пришёл, — сказала она просто. — Это бывает, — отозвался кот. — С мужчинами это бывает чаще, чем с фонарями. Фонари, по крайней мере, горят по расписанию. — Я его два часа жду. — Два часа, мадемуазель, это, в сущности, немного. Иные ждут гораздо дольше. Я лично знал одну особу, которая ждала своего, как она его называла, друга — четыреста лет. И, заметьте, дождалась. Только друг к тому времени уже не нуждался ни в ней, ни, по совести говоря, ни в чём вообще. — Ты к чему это говоришь, кот? — А к тому, мадемуазель, что два часа — срок ещё человеческий. Идите-ка вы домой. Ежели он любит, придёт завтра. Ежели не придёт — значит, и сегодня бы не стоило ждать. Это, изволите видеть, простая арифметика. Бухгалтерская. Женщина посмотрела на кота. Потом — снова на фонарь. Потом — куда-то в темноту, где, надо полагать, должен был бы стоять, но не стоял её несостоявшийся спутник. — Странный ты, кот, — сказала она. — Это, мадемуазель, не моя вина. Это меня жизнь так устроила. Идите домой. И, если позволите, ещё совет: завтра не звоните ему первая. Пускай позвонит он. Это, замечу, не из гордости — это из любопытства: ежели он не позвонит, вы хоть будете знать, с кем имели дело. Женщина медленно пошла прочь — туда, откуда тянуло сиренью и запахом пекарни, открывавшейся в четыре утра. На углу она оглянулась — но кота на тротуаре уже не было. Кот шёл дальше. Бульвар кончился. Начались переулки — узкие, кривые, пахнущие кошками (но другими, обыкновенными, к которым наш кот относился со снисходительным интересом старшего по званию). В одном из дворов, на ящике из-под молочных бутылок, сидел дворник — широкоплечий, рыжебородый, в фартуке. Дворник курил — медленно, основательно, с тем особым умением курить, какое отличает людей этой профессии от всех прочих курильщиков. Перед ним, на земле, спал пёс — большой, лохматый, с такой мордой, что нельзя было сказать наверняка, добрая ли она или злая, ибо она была одновременно и тем, и другим, как многие морды в этом городе. Кот остановился. Пёс приоткрыл один глаз. Кот приготовился — на всякий случай, мало ли, — к стремительному отступлению вверх по водосточной трубе. Но пёс, поглядев на кота, только вздохнул и закрыл глаз обратно. У пса, очевидно, был свой пёсий взгляд на вещи: ночью все равны, и драться лень. Дворник посмотрел на кота. Кот — на дворника. — Чужой? — спросил дворник. — Чужой, — сознался кот. — А чего шастаешь? — Гуляю. Воздухом дышу. У вас тут, гражданин, воздух специфический. Я его изучаю. Дворник кивнул — как бы соглашаясь, что воздух действительно специфический и что его изучение есть занятие достойное. — Ты, кот, говорящий, что ли? — Говорящий, — подтвердил кот. — А вы, гражданин, удивлены? — Я, кот, на этом дворе двадцать восемь лет. Я тут такое видел, что говорящим котом меня не удивишь. У меня тут в прошлом году один жилец с третьего этажа в одних кальсонах с балкона спрыгнул и улетел. Натурально улетел — я сам видел, в окно смотрел. Так вот его не нашли. Ни во дворе не нашли, ни в окрестностях. Улетел совсем. Так что говорящий кот — это, по нашим временам, мелочь. — А что же не мелочь? Дворник подумал. Затянулся. Сказал тихо: — Не мелочь — это когда ночью в дверь стучат. Вот это, кот, не мелочь. Это, кот, такое дело, после которого человеку уже всё равно — летает он или говорит, или что он там ещё делает. После этого человек, кот, уже сам становится — никем. Понимаешь? Кот посмотрел на дворника внимательно. Очень внимательно — так, как умеют смотреть только коты, и то не все, а лишь те, у которых за плечами не одна жизнь. — Понимаю, — сказал он негромко. — У нас в ведомстве это называется иначе, но смысл, гражданин, тот же самый. — А что у вас за ведомство, кот? — Параллельное вашему. Иногда пересекающееся — но редко, и обыкновенно по недоразумению. Дворник опять кивнул — без особого удивления. И вдруг — неожиданно — протянул коту половину бутерброда с колбасой, который, оказывается, лежал у него под фартуком. — На. Раз гуляешь — закуси. По нашим временам, кот, нельзя гулять натощак. А то мало ли. Кот взял бутерброд аккуратно, лапой. Кивнул. Сказал: — Благодарю, гражданин. И знаете что? Спите спокойно. К вам нынче ночью не постучат. Я, изволите видеть, кое-что в этом смыслю и могу обещать. — А почему ко мне сегодня не постучат? — А потому, гражданин, что вы хорошего кота бутербродом угостили. Это, может, и не записано ни в какой инструкции — но в нашем ведомстве учитывается. Тщательно учитывается. Аккуратнее, чем у любого бухгалтера. И кот, доев бутерброд, исчез в темноте — так, как умеют исчезать только коты, и опять-таки не все, а лишь те, кому есть куда исчезать. К рассвету он был уже дома — на подоконнике, в той самой позе, в которой его всегда видели днём: одна лапа свешена, хвост чуть подрагивает, глаза прищурены. Клетчатый продолжал спать на диване, всхрапывая и причмокивая, и пенсне его, снятое на ночь, лежало рядом на табурете — целое, не треснутое, ибо трещина появлялась на нём только в дневные часы, когда регент входил в роль. Где-то далеко закричал первый трамвай. Где-то ближе хлопнула дверь подъезда — это шёл на работу слесарь из квартиры напротив. Москва просыпалась — большая, шумная, многослойная, виноватая и невинная одновременно, как и всякий большой город перед лицом своего нового дня. Кот закрыл глаза. И, засыпая — ибо после такой долгой прогулки даже коту полагается небольшой отдых, — успел подумать: «А ведь хороший город. Грешный, бестолковый, перепуганный — но хороший. Жалко будет с ним прощаться. Хотя прощаться, я полагаю, придётся ещё нескоро». И в этом, читатель, кот ошибался не сильно. Прощаться им предстояло действительно нескоро — но всё-таки гораздо скорее, чем казалось ему в то светлеющее майское утро на подоконнике квартиры номер пятьдесят на Садовой улице.