Часть 5

***

Утро их первого настоящего московского дня выдалось ясным. Солнце висело над крышами с тем нагловатым видом, с каким оно вообще висит над всеми столицами весной, делая вид, будто никакого отношения к зимним безобразиям не имеет и иметь не желает. Клетчатый и кот вышли из подъезда дома на Садовой и постояли у тротуара, прикидывая, куда бы им направить свои стопы (и, соответственно, лапы) для извлечения максимальной пользы из наступившего дня. — Регент, — сказал кот, щурясь на солнце, — я бы желал прокатиться. — На чём именно, друг мой? — А вот на этой проволочной повозке. На трамвае. У меня к ней, изволите видеть, особенная личная склонность. — Откуда же склонность, если вы её только вчера и увидели? — А оттуда, — пояснил кот загадочно, — что есть в её устройстве нечто, обещающее в будущем большие неприятности. Я их предчувствую, регент. У меня на этот счёт — нюх. — Нюх — дело серьёзное, — согласился клетчатый. — Идёмте. К остановке подкатил трамвай — тот самый, маршрута «А», ходивший тогда по Бульварному кольцу и пользовавшийся у москвичей нежным прозвищем «Аннушка». Был он переполнен, как переполнены весной все московские трамваи, но клетчатый, проявив ту особенную долговязую ловкость, какую он, надо полагать, отрабатывал столетиями, втиснулся между двумя гражданами и протащил за собой кота, причём кот, заметим, шёл на задних лапах с самым независимым выражением, что в первые секунды никем замечено не было — ибо в переполненном трамвае на соседа обыкновенно не смотрят, дабы не получить взаимного интереса в свой адрес. На третьей остановке через вагон пробралась кондукторша — дама лет сорока пяти, в синем кителе, с холщовой сумкой через плечо и с тем особенным каменным выражением лица, какое вырабатывается у людей этой профессии не позднее третьего месяца службы. Звали её Серафима Игнатьевна, и в этот день у неё, как впоследствии выяснилось, болела голова, ссорился муж и подгорал на плите вчерашний борщ — то есть имелись все основания для того дурного настроения, в каком она пребывала. — Граждане, оплачиваем проезд, — произнесла она тоном, не допускающим возражений. Клетчатый протянул ей гривенник — тот самый гривенник, который ещё минуту назад не существовал решительно нигде во вселенной, но возник в его кармане ровно в ту секунду, когда понадобился. — Билетик, гражданин, — сказала Серафима Игнатьевна и оторвала от рулончика розовую бумажку. — А кот? Кот ваш? — Кот наш, — подтвердил клетчатый с готовностью. — За кота тоже платить надо, ежели он на сиденье. — А ежели он не на сиденье? — А ежели не на сиденье, то его в трамвай вовсе нельзя. Без намордника. И без хозяина на руках. Тут кот, до сей поры скромно стоявший на задних лапах и державшийся за поручень передней правой, обратил на кондукторшу свои жёлтые глаза и сказал отчётливо: — Простите великодушно, гражданка, а на руки к гражданину я не пойду. У гражданина пиджак клетчатый, и шерсть моя будет на нём не видна, что несправедливо: я плачу шерстью за проезд, а пиджак её скрывает. Я желаю стоять на полу. На полу шерсть видна. Серафима Игнатьевна выронила рулончик билетов. Рулончик покатился по полу вагона и был немедленно подхвачен — котом, разумеется, который, продолжая стоять на задних лапах, ловко поднял рулончик передней лапой и протянул кондукторше с поклоном. — Извольте, мадам. И вот вам пятак за меня. У меня, видите ли, специально для трамвая всегда при себе пятак — поскольку я кот идейный и проезд оплачиваю на общих основаниях. Откуда взялся пятак, история умалчивает. Известно лишь, что он был, что он сверкал на солнце и что Серафима Игнатьевна, приняв его в раскрытую ладонь, медленно, очень медленно, сантиметр за сантиметром, начала оседать на пол. В вагоне сделалось то самое замешательство, которое в Москве описанной эпохи возникало обыкновенно при двух обстоятельствах: при появлении милиционера и при появлении чего-нибудь решительно необъяснимого. Здесь налицо было второе. — Граждане! — закричала какая-то пожилая дама в шляпке с вуалью. — Граждане, кот разговаривает! — Не разговаривает, мамаша, — отозвался молодой парень в кепке, — а это вы, мамаша, перегрелись. — Я перегрелась? Я? Да я этого кота своими ушами слышала! — Ушами не слышат, мамаша, ушами слушают. Слышат другим. — Чем это — другим? — Это уж смотря по образованию, мамаша. Поднялся шум. Часть пассажиров утверждала, что кот говорил. Часть — что кот молчал, а говорил клетчатый, искусно подражая кошачьему голосу. Часть — что говорили оба, а молчала, напротив, кондукторша, которая, между прочим, в этот момент действительно молчала, ибо сидела на полу вагона с пятаком в руке и тихо плакала, не понимая отчего. Кот же, воспользовавшись общим смятением, подошёл к ней, аккуратно вынул пятак из её ладони, положил его обратно в её же сумку и сказал негромко, но так, что услышали все: — Гражданка, не извольте расстраиваться. Я заплатил, вы выдали билет, всё по форме. А что касается происходящего недоразумения, то рекомендую вам отнести его на счёт весеннего авитаминоза. Это всё, изволите видеть, от недостатка витаминов. Скушайте лимон, и всё пройдёт. — Кота! Ловите кота! — закричал тут какой-то особенно бдительный гражданин в очках. — Я свидетель! Я даю показания! — Показания, гражданин, даются под присягой, — отозвался клетчатый кротко. — А под присягой вы не дадите. Под присягой вы скажете, что кот молчал, а вам показалось. Потому что иначе, гражданин, вас отвезут в одно учреждение, где задают неудобные вопросы. А я этих вопросов вам не желаю — у вас лицо доброе. Гражданин в очках открыл рот. Подумал. Закрыл рот. И сел на скамью с тем выражением, с каким садятся люди, внезапно вспомнившие, что им вообще-то в другую сторону. На следующей остановке клетчатый и кот вышли — спокойно, не торопясь, кот по-прежнему на задних лапах, клетчатый раскланиваясь налево и направо, как актёр после удавшегося спектакля. Трамвай постоял, посопел, тронулся и поехал дальше — увозя с собой пассажиров, у каждого из которых в голове уже начинала складываться своя собственная версия произошедшего, причём ни одна из этих версий не совпадала ни с одной из прочих. Серафиму Игнатьевну с трамвая сняли на конечной. Доставили домой. Дома она выпила валерьянки и легла. Назавтра вышла на работу и проработала ещё двадцать два года безупречно, выйдя в положенный срок на пенсию с почётной грамотой. Но всю оставшуюся жизнь, всякий раз когда в трамвай входил чёрный кот, или человек в клетчатом пиджаке, или просто человек, протягивающий гривенник со словами «извольте, гражданка», — её левый глаз начинал слегка подёргиваться, и она отворачивалась к окну, делая вид, будто разглядывает там что-то особенно интересное. А клетчатый и кот, отойдя от остановки шагов на двадцать, остановились у газетного киоска. Клетчатый купил газету — на этот раз честно, за две копейки, найденные в правом кармане. Развернул. Прочёл заголовок. Хмыкнул. — Что пишут, регент? — спросил кот, заглядывая снизу. — Пишут, что в Москве, голубчик, наблюдается «решительный подъём культурного уровня масс». — Скажите, — отозвался кот задумчиво, — какое совпадение. Только что наблюдали с вами этот самый решительный подъём — в трамвае номер «А». Вся масса дружно поднялась на полметра, а гражданка кондукторша, напротив, опустилась на пол. В среднем, я полагаю, культурный уровень остался прежним. — Среднее арифметическое — наука неточная, — заметил клетчатый, складывая газету. — Особенно по части культуры. И они пошли дальше — по солнечной стороне, по тёплому весеннему тротуару, мимо афиш, мимо вывесок «Гастроном» с разными номерами, мимо женщины, продававшей пирожки с ливером, мимо мальчишки-чистильщика, мимо всей этой московской толкотни, в которой им предстояло прожить ещё некоторое количество страниц, прежде чем луна снимет с одного шкуру, а с другого — клетчатый пиджак, и обнаружит под ними тех двоих, которыми они, в сущности, и были всегда.