Часть 1

«Я имею право быть хуевым» — это был первый партак, который Дима Мальцев набил себе в пятнадцать, упоровшись до идиотского спора на какой-то безумной вписке, после которой в контактах его старого мобильного появилось 36 новых номеров с именем «Ольга». Кривые, скачущие от чужой пьяной руки буквы расположились с сарказмом ниже пупка, прямо под резинкой от трусов. Там, где они приобретали весьма театральный смысл. — Ты ещё в облачке сделай, типа это его хера мысли! — ржал рядом его друг Жора, тыча косым от водки пальцем почти в член товарища, пока парень по кличке Барнаул старательно сопел с тату-машинкой в руках. — Я те щас на жопе облачко сделаю, — хохотнул коротко Димка, а сам с трепетом представил, что бы было, если бы тату он сделал на видном месте и его бы заметила мама. На ум сразу пришли поминки, где брат Пашка со скорбным видом ковыряет кутью, пока мама загробным голосом остывшего после приступа берсерка вещает, что младший сын, мол, хоть и был ее любимчиком, но берега попутал и теперь кормит червей на Хованке. Второй, в виде двух игральных кубиков ниже локтя, появился через два месяца, когда Димка в очередной раз расстался с Линкой. Их отношения были похожи на американские горки: то сочные скандалы, когда она целовалась взапой со всеми парнями на дискотеке, чтобы вывести и без того вспыльчивого Димку из себя, а то страстные объятия, в которых они сливались на пустых лестничных клетках, вызывая возмущенное ворчание у случайных прохожих. Линка была старше парня на два года, почти ровесница брату Паше, высокая, худая, с копной ржавых волос и томными оленьими глазами, влажными и шоколадными. Они познакомились в клубе, куда Димка пришел «поохотиться», а ушел «глубоко женатым», как ржали друзья. Здоровый Димкин эгоизм не позволял ему признавать, что в Линку он влюблен, он же мужик, а не вот эти сопли, однако от ее длинных опущенных ресниц он начинал заговариваться, а от поцелуев — шататься, как пьяный. В школе Дима Мальцев был занозой в заднице: высокой, сероглазой, симпатичной темноволосой занозой, от острого языка которой выли учителя, а от ядовитых, но точных сарказмов — одноклассники. Особенно, впрочем, страдали два человека — впечатлительная классная руководительница, молодая учительница французского Светлана Сергеевна и главная зубрила их класса — Алиса Калашникова. Если первая вызывала у Димы щекочущее желание слегка посмеяться, когда беспомощно роняла ручки под звучный хохот класса, то вторая с самого первого класса будоражила в Димке природное чувство ненависти. С самой начальной школы самодовольная дерзкая девочка доводила Димку до зуда в кулаках. Она журила его за развязанные шнурки и криво написанные прописи, тыкала в него пальцем и пела тонким голоском: «Ну кто так доску моет, Мальцев?». Вмазать девчонке он не мог из соображений совести и воспитания, только и оставалось, что шипеть ей обидные обзывательства сквозь зубы и плеваться бумажными комочками на перемене. В средней школе все изменилось по двум причинам: первая — Димка вымахал за лето чуть ли не вдвое, сам не в силах совладать со своими длинными ногами и руками, живущими, кажется, собственной жизнью, а вторая — ушел отец. Теплоты Димка к нему не испытывал никогда, из детских воспоминаний остались лишь полные сарказма высказывания вроде: «достойным человеком с таким характером не вырасти» и шлепки ремнем по заднице за испорченный иголкой подлокотник кресла. С мамой всегда было понятнее и приятнее, она могла скупо поцеловать в щеку перед сном, переживала за разбросанные тетрадки и грозно хмурила брови на Пашу, когда тот пытался с Димкой спорить. Делал он это редко, в сердцах, когда на брата обижался, потому что с детства был парнем нежным, впечатлительным, ранимым. Совсем не таким, как Димка. Тот себя всегда считал крутым. Сваренным жизнью так, что не подкопаешься: дерзкий язык и характер, стойкая убежденность в своей правоте и безнаказанности и совершенное бесстыдство, за которое Алиса Калашникова его на дух не переносила. Димка отчётливо помнил удивление на ее рябом от прыщей лице, когда к первому сентября они с Пашкой вернулись после лета двумя тощими загорелыми на подмосковном солнце жердями, и младший Мальцев взъерошил жидкие светлые волосы девочки, намеренно испортив филигранно выверенные косы, продуманно разложенные на узких плечах: «Ну что, Калашникова, «Растишки» мало ела?» Та зашипела что-то в ответ ядовитым газом, вывернулась из захвата, дрожащими руками пытаясь и волосы пригладить, и букет из гладиолусов не уронить, а Димка только захохотал ей в лицо: «Смотри не застрели, Калаш!» Ей было, как и ему — десять, когда эта кличка, как и шутка про расстрел, намертво прилипли к девочке, за что она стала ещё сильнее Димку ненавидеть. «Калаш, ты домашку на сколько лет вперёд уже сделала? До Третьей мировой?» «Ты булочками не увлекайся, Калаш, а то прыщи давить устанешь! А надо врагов!» «Калаш! Не бесись, это ж не экзамен! А то рванешь…» «А то что, Калаш? Расстреляешь?» Алиса, справедливости ради, в долгу не оставалась: при любом удобном случае возвращала едкие слова, а порой и сама припечатывала знанием российского вооружения так, что Димка, рыча себе под нос беспомощные проклятия, шипел в туалете на зеркало: «Как же я тебя ненавижу!» Снова все поменялось только через пять лет, когда после очередных каникул Димка, чарующий, посвежевший и похорошевший вернулся с дачных каникул, а долгожданной встречи с Калашом не случилось. Точнее, она произошла, только вот не признал он в невысокой стройной златокудрой девушке с длиннющими золотистыми ресницами вокруг пронзительных голубых глаз и с нежным румянцем на щеках вечно прыщавую и бледную одноклассницу. Помнил, как сейчас, этот глупый момент, как стоял с Жорой и Славкой на клубящейся народом линейке под «Крылатые качели», которые так любила их директриса, поэтому крутила их на репите все утро, а потом увидел миловидную блондинку в толпе, похлопал товарищей по плечам и, сунув руки в карманы, подошёл к ней со спины, наклоняясь к сахарному ушку, с улыбкой улавливая сладкий аромат яблочных духов: — Подсказать, как пройти в библиотеку? — промурлыкал он своим фирменным голосом обольстителя, который отработал на дачных девчонках. — Могу показать, что ещё интересного там можно сделать… Она обернулась медленно, посмотрела с вызовом снизу вверх, подняв бровь, скривила губы и заметила с таким холодом, что у Димки все разом замёрзло и отвалилось: — Расстрелять тебя могу, Мальцев. — Калаш? — вырвалось у него растерянное, совершенно невольно, Димка и не успел подумать о том, каким дураком будет выглядеть. — А ты, я смотрю, за лето зрение испортил. Куриную слепоту вместо ромашек бабушке собирал, признавайся! — отозвалась она безразлично. — Пришлось, — кисло заметил он, чтобы хоть как-то сохранить образ мачо. — Без этого на тебя же смотреть невозможно. В ее глазах он точно увидел: «Слабовато даже для тебя!», но она промолчала, за что Димка ей тогда был благодарен. Всю линейку он пялился на аккуратную французскую косу, нежно обнимающую худую шейку, на прямую спину в темно-синем пиджачке и удивительно непривычно стройные ноги, игриво выглядывающие из-под непростительно короткой юбки. Глобально в Алисе Калашниковой не поменялось ничего: она все так же хмурила брови, из-за чего лоб разрезала небольшая морщинка, в которую раньше Димка грубо тыкал пальцем, хохоча: «Калаш, тебя никакие золотые нити не спасут, в этом окопе взвод спрятать можно!», все так же кусала губы, задумываясь над заданием в тетради («Вот и я говорю, Калаш, в армии кормят отстой, тут и до каннибализма недалеко!»), когда шла к доске, смешно подскакивала на одной ноге, кажется от нетерпения показать свои знания («Боевая травма, Калаш?») и никогда не улыбалась («Старый солдат не знает слов любви, да, Калаш?»). Только если раньше Димку это забавляло на грани лёгкого раздражения, то теперь стало бесить потому, что начало очаровывать. Он не сводил с нее глаз на уроках, дул губы от бессилия и сжимал кулаки, потому что Алиса, всегда отвечавшая на его подколы агрессивной тирадой в духе: «Совести у тебя нет, Мальцев, какая же ты мразь!», теперь лишь окатывала его холодным молчаливым взглядом, в котором Димка и сам понимал — презрения было больше, чем у людей по отношению к Мартину Шкрели. Димку это выбешивало до такой степени, что он становился просто неуправляемым: толкал Калашникову плечом, когда заходил вместе с классом в столовую, прятал и портил ее одежду в раздевалке, дразнил украденной сменкой, залитыми чернилами тетрадями, припечатывал гадкими словами о юбках и внешности, словно не в силах себя контролировать. В ответ были лишь усталые взгляды, вымученные вздохи и задумчиво поднятые брови. И презрение. Снова и снова. … — Бесит она меня, — рычал Димка разочарованный и пьяный, пока Линка гладила его по плечам и целовала в шею, оставляя на ней влажные засосы. — Потому что ты пакостничаешь, как малолетка, Дим, а не разбираешься с ней, как мужик, — заметила девушка с усмешкой. Димка скривился. — Была б она парнем, вмазал бы ей и все. — Будь умнее, Дим, — губы Линки коснулись уха, залезая в него проворным языком. Мальцев зажмурился и застонал. — Почему все девчонки не могут быть такими, как ты? — спросил он измученно, потому что стоило ему закрыть глаза, как перед ними тут же показывалась ладная фигурка в юбочке и с французской косой на плече. — Потому что я единственная и неповторимая, — пропела самодовольно Линка, а ее хитрая теплая ладошка нырнула бесстыдно ему в штаны. … Третий партак Дима набил сразу после своего дня рождения, когда старший брат скоропалительно съехал, а вместо него в комнате с желтыми обоями и кованой кроватью поселился тихий, стыдливо шаркающий ночами по коридору, дед. Димка тогда орал как не в себя всякую чушь, так ему было обидно за молчаливо принявшего свою судьбу брата. А потом злой и пьяный снова ввалился в хату к Барнаулу, сунув ему под нос вырезку из журнала BRAVO с изображением гитаристки группы Gorillaz Нудл. Потрет получился кривой, небольшой, но до того страшный, что Дима в отместку за свои чувства прозвал его «Пашка», разговаривая с ним, как с братом, во время утреннего душа. Потому что по Пашке скучал невероятно. В глубоком детстве они были особенно близки, потом все немного смазалось, потому что Димка по натуре был общительный, шумный и дерзкий, а старший брат — мямля. В школе Паша редко выходил из класса, в то время как Димка по теплой погоде гонял с друзьями на стадионе в мяч, курил за углом, а зимой расстреливал снежками построенных перваками снеговиков и катался на раскатанном до блеска асфальте у школьного крыльца. Горе от разлуки с братом Димка предпочел утопить в алкоголе и спрятать между ног снова любимой Линки. Школу начал прогуливать, получая полные вселенской скорби нагоняи от мамы, учиться стал ещё хуже, хотя и до того звёзд с неба не хватал, все время проводя то на улице с друзьями, а то в клубе с Линкой. Она к тому времени уже окончила школу, поступила в университет, но учиться категорически не хотела. Всех все устраивало. Только вот Калашникова все так же обливала Димку холодным, полным отвращения взглядом, когда он в очередной раз пакостничал. «Ты что-то затихла, Калаш, патроны кончились?» — ржал Димка, а у самого все ходуном ходило от ее хмурого взгляда. На Новый год в школе организовали дискотеку. Димка до последнего идти не хотел, но как услышал, что Калашникова пойдет, передумал. Потирал ладошки от предвкушения, планировал очередную гадость, а сам когда увидел ее в коротком платье с пайетками и со впервые за год распущенными волосами, длинными мягкими волнами спускающимися по бесстыдно открытой спине, забыл как его зовут. В темноте он видел лишь ее сверкающие глаза, задумчивое лицо и тонкие запястья, когда она сидела сложив руки на коленях у окна, перекидываясь короткими фразами с подругой из параллели, которая своей необъятностью занимала два кресла сразу. Димка подойти к ней решился только спустя два безумных трека от «Дискотеки Аварии»: засунул руки в браслетах и фенечках, которые очень любила Линка, в карманы узких джинсов, откинул с лица челку и передёрнул плечами, обтянутыми черной футболкой. — Что, Калаш, М16 тебя обошел? Обтекаешь? — спросил он внезапно охрипшим голосом, благодаря высшие силы, что в зале темно и не видно его горящих смущением щек. Алиса подняла на него холодный взгляд. — Не надоело, Мальцев? — спросила она устало. — Что, предлагаешь зарыть топор войны на время? — хмыкнул он, покачиваясь с пятки на носок. Девушка закинула ногу на ногу и скрестила руки на груди. — А что, ты так можешь? — она изогнула бровь. Димка самодовольно ухмыльнулся. — А ты проверь, — с вызовом ответил он. Алиса поднялась, расправив невидимые складки на платье, оказавшись так преступно близко, что Дима снова почувствовал лёгкий свежий аромат яблока, заерзав взглядом по ее лицу. — Потанцуем? — спросил он торопливо. Алиса удивлённо распахнула подведенные синим светлые глаза и коротко кивнула. Как по заказу зазвучал медляк, Дима подхватил ее за руку, вытаскивая на танцпол, слыша, как вокруг зашептались одноклассники: «Глянь, Димас Калаша покружить повел!» Женский вокал стонал что-то на фоне, а Димка пялился глупо на ее макушку, прижимая к себе дрожащими руками. Алиса не поднимала головы, но Димка чувствовал, как касается его груди теплая щека, как пальцы на его талии так же трепещут. Танцующих было на удивление много, но Димке казалось, что они как в дерьмовом фильме — одни. И это бесило. А ещё сильнее выбесило его, когда она подняла на него взгляд, криво усмехнулась и произнесла: — Ого, а ты, оказывается, можешь быть нормальным… Димка поджал губы, потому что прозвучало это куда обиднее привычных обзывательств. Взбесило мгновенно. Грянул припев, он наклонился к ее лицу, прижавшись губами к губам девушки. Она вздрогнула, но не отстранилась, просто застыла зажмурив глаза. Димка чувствовал клокочущую внутри злость, молился лишь, что она не обратит внимания на то, как его хитрые пальцы мазнули по спине, коснувшись молнии на платье. Губами он старательно гипнотизировал ее чуткость, медленно потянув «собачку» вниз. «Знаю сердце разорваться может любя… Это как с душой расстаться, жить без тебя… Ты боль моя…» — вопила ему в уши Ани Лорак, когда он отстранился, взглянул в Алисино растерянное лицо, на припухшие губы, которые она смущённо лизнула кончиком языка. Димка скосил взгляд на людей вокруг, удивлённо застывших и готовых начать улюлюкать, а потом провел руками по Алисиным плечам, коснулся пальцами бретелей, улыбнулся гаденько и проворковал: — Нихера, Калаш, — и с решительной силой дёрнул платье вниз. На секунду все вокруг них застыло: он успел увидеть, как мелькнула из-под струящихся светлых волос аккуратная маленькая грудь, как голубые глаза расширяются от ужаса, как тонкие пальцы прикрывают белую кожу, а потом как звонкая, жгучая пощёчина опаляет его наглую морду. — Скотина, — прошептала Алиса еле слышно, неловко подтягивая платье дрожащими руками, пока по ее фарфоровым щекам текли слезы. — Какая же ты скотина, Мальцев… Зал разорвался не только финальными аккордами музыкального крещендо, но и восторженным воем разгоряченной толпы. — Ну ты и мудила, Димас! — Круто ты ее! — Давно пора, Димон, зазналась Калашникова! Его хлопали по плечам, его толкали в бока, а он все смотрел вслед убегающей с дискотеки и давящейся рыданиями девушке, всё ещё чувствуя на своих губах ее яблочные губы, а на щеке горящий след ее бессилия.