Часть 2

Весна ударила не то в голову, не то по голове. Все усиленно готовились к сдаче географии — эта оценка шла в аттестат и в одиннадцатом классе такого предмета уже не было. Димка не был мастером контурных карт, в физической географии скорее плавал, а в политической и вовсе был «зеро». В целом до самого экзамена его это не сильно волновало, достаточно было удерживать уверенную тройку, выводя в тетрадке покосившуюся розу ветров, чтобы не попасть под раздачу, и Димка от души был благодарен своему лучшему другу Жоре за то, что тот в плане успеваемости занимал почетное последнее место, чем Мальцева, несомненно, спасал. Однако их преподаватель Галина Никитична была человеком непредсказуемым и, как понял Димка по предварительному тесту, который учитель провела в апреле — скорее всего, подверженной метеорологическим изменениям: а как иначе объяснить частокол из двоек, который пестрел в пацанячьих дневниках на растущую луну? Зло разобрало особенно, когда вслух и от всей души похвалили Алису Калашникову: она с гордым неприступным видом забрала свою работу, отложив ее на край стола так, словно не придавала этой пятерке никакого значения. После случая на дискотеке между ней и Димкой установилась стабильная холодная война: парень продолжал донимать одноклассницу едкими подколами и сочными издевательствами, а она огрызалась, как раненая гиена, стреляя ему в спину дротиками с ядом древесиной лягушки. «Калаш, тебе патронов хватит столько булок заточить?» — глумился Димка, когда Алиса помогала их первой учительнице донести выпечку для перваков в их класс. «Я удивлена, что тебе мозгов хватило столько слов соединить в предложение», — шипела она в ответ. «Стерва». «Козел». «Сучка». «Идиот». Май ознаменовался двумя диаметрально противоположными по своему настроению событиями: экзамен по географии и экскурсия по водным гладям Москвы-реки. И если первое вызывало у большинства школьников рвотные позывы и желание сигануть с крыши, то второе встречалось вздохами предвкушения и полными влажных фантазий мыслями. … Дрожащая всем телом учительница французского, ронявшая по дороге к кабинету географии письменные принадлежности как Гретель из сказки, будто она отчаянно мечтала вернуться по этим следам обратно за свой стол, бледнела, шептала «Господи, помилуй» и робко наставляла парней «не падать духом», что они резонно расценили как «не проебаться». Димка смотрел на это со скучающим видом ровно до того момента, как в рекреации не появилась Калашникова, с надменным изгибом фактурных губ и холодным взглядом голубых глаз. — Что, Калаш, зарядила обойму? — хмыкнул Димка плотоядно, зыркнул на Жору в надежде на поддержку, но тот потел у дверей кабинета, явно угнетенный мыслями о том, как распнут его родители за очередной провал. События дискотеки, к Димкиному разочарованию, в памяти одноклассников задержались ненадолго: ещё месяц посмаковали ребята «знатные титьки Калаша», а потом забили и забыли, как происходило почти с любым казусом, возникшим уже после девятого класса. Лишь началка помнила, кто не успел добежать до сортира, а кто наворачивал по семь порций супа. — Тебе бы мозги зарядить, Мальцев, — отозвалась девушка холодно, едва дрогнувшими пальцами коснувшись нервно ровной косы на плече. — Переживаешь за меня? — спросил вдруг интимно Димка и сам не понял, зачем навис над девушкой, уперев руку в стену над ее головой. На долю секунды в голубых глазах мелькнуло что-то раненое, затравленное, чего он прежде там не замечал, а потом взметнулся гордый подбородок и его окатило волной полного ненависти холода: — Буду счастлива, если ты провалишь экзамен и тебя вышвырнут из школы, — сказала девушка смело, а это ее «вышвырнут» прозвучало ровно как мамино, от чего Димка моргнул растерянно, сделав быстрый шаг назад. — Надейся и жди, — пропел он кисло, отвернулся и больше на Алису Калашникову в этот день предпочел бы не смотреть. Благодаря высшим силам космоса, духу ветра, красной верёвочке на запястье и молитве святому преподобному Сергию Радонежскому Димка сдал географию на тройбан. Точнее, сдал бы он на кол, на который потом присел бы по рекомендации мамы, только вот ему несказанно повезло дважды вырваться в туалет, чтобы быстренько скатать там хоть что-то из старенького учебника, заботливо засунутого за бачок в сортире. Вылетая на крыльях победы из кабинета, он намеренно зацепил плечом Алису, стоящую рядом с вожделеющей подробностей провала учительницей, та вскинула на него яростный взгляд и огрела учебником по спине. — Отвали, Мальцев! — Не смог с тобой расстаться, Калаш! — пропел он ехидно. — Боже, заткнись… — девушка потерла висок, изображая головную боль, а Димка заржал, как конь, с восточным ветром убегая в сторону лестницы. Снова можно было жить. Снова можно было дышать, радоваться и не думать о том, что через год ему на сцене под щёлканье мыльниц не выдадут корочку, которой он в тот же вечер торжественно подотрется. А сейчас его ждала душевная пьянка на теплоходе «Елизавета», а потом целое лето безумств с Линкой, которая как раз должна была закрыть к этому времени первую сессию, что стало бы отличным поводом снова помириться. … Сбор в шесть утра у Северного Речного Вокзала Димку ничуть не огорчил. По жизни он был не совой и не жаворонком, а не иначе как попугаем Кеа — любознательным, говорливым и способным, если что, любой овце разорвать спину. Закинувшись парой бутербродов и залив все «Ягуаром», Димка в приподнятом настроении прибыл на место, тут же окунаясь в жужжащую предвкушением толпу одноклассников: к его бесконечной радости, теплоход «Елизавета» мог вместить в себя целых два класса, а значит, вдвое больше друзей, вдвое больше красивых девчонок и вдвое больше шансов, что милая и дрожащая всем своим парижским шармом Светлана Сергеевна не спалит их, невинно бухающих водку в носовой части палубы, изображающих Джека Доусона, летящего навстречу сексу в запотевшем ретро-авто. У бетонного причала уже покачивалась призывно на мелкой ряби Канала имени Москвы «Елизавета», сверкая в утренних лучах бело-синими бортами. От палубы на землю тянулся шаткий, не внушающий доверия деревянный мостик времён царевны Софьи, по которому галдящую толпу в непредусмотрительно скудном сопровождении двух учителей запустили на борт уставшего вида члены экипажа. Димкин класс первым хлынул на верхнюю палубу, теплые лучи хотелось поймать в полной мере, кроме того вид на реку открывался поистине чарующий: девочки сбились в кучу, вздыхая про романтику островного пикника, который планировался в конце их пути где-то в Долгопрудном, на излучине канала и Клязьмы. Димка не сильно заморачивался тем, кто и с какой сакральной целью думал тащить готовых взорваться от спермотоксикоза и пива подростков на поросший лещиной крошечный островок, где из развлечений была забитая сорняками волейбольная площадка, палатка с квасом, столик для пикника и заброшенный в гуще листвы бетонный туалет, засыпанный мусором. Его куда больше манила мысль напиться в хлам и, возможно, слюняво поцеловаться с Риткой, которая только-только рассталась со своим парнем и утопает в жалости к себе и неуверенности в собственной привлекательности. Мальцев как раз поругался с Линкой, был временно свободен и совершенно точно дееспособен. «Так-то, — рассуждал Димка, рассевшись широко на пластиковом стуле, накрепко приделанном к палубе. — Ритка очень ничего, если на руки не смотреть…» Миловидное лицо, маленький носик, зелёные глаза и кудрявые каштановые волосы были однозначно симпатичными, чего нельзя было сказать о покрытых атопическим дерматитом руках с короткими пальцами и длиннющими скручивающимися в трубочку ногтями. Ритку из-за них дразнили ведьмой но, как резонно рассудил Димка, когда в тебе достаточно водки, а ты не планируешь ничего кроме поцелуев — пальцы колдуньи не такие уж и страшные. Можно попросить ее держать их при себе. Жора рядом травил немыслимые байки про путешествие с родителями на огромном лайнере, где их так качало из-за шторма, что он «даже потолок заблевать умудрился», а девочки рядом кривили губы и отворачивались, чтобы перебить послевкусие от таких рассказов безобидным обсуждением средств для укладки. Блуждающий взгляд Димки зацепился за флаг России, трепещущий на рычащем мотором ветру, потом упал на робкое лицо Светланы Сергеевны, шепчущей что-то сидящей рядом классухе из параллели, с внешностью бульдога и повадками средневекового тарана, остановившись наконец на зажатой между бортиком и учителем Алисе. Нос и щеки у нее обгорели на утреннем агрессивном солнце, от чего казалось, что девушка смущена, губы были сжаты в плотную линию, а суровый взгляд устремлён в сторону зеленеющего в отдалении берега. Димка хмыкнул. Хотелось кинуть очередную сочную шутку через расстояние между ними, чтобы класс поржал, а она покраснела по-настоящему, от злости и обиды, но он сдержался, накапливая силы для острова. Поездка была довольно долгой: парни и девушки попеременно бегали в туалет, где делились запасами спиртного, хотя члены команды «Елизаветы» периодически ходили по палубам, предупреждая грозно, что если хоть один пьяный на борту будет, поездка тут же закончится. Прелесть пубертата заключалась в том, что подростки независимо от степени трезвости вели себя неадекватно: ржали, как кони, отпускали сальные, неуместные замечания, толкались, шатались, не в силах совладать с выросшими стремительно телами, парни смотрели на девушек мутными от бурных фантазий глазами, а девушки в ответ вздыхали и странно закатывали глаза, будто заходясь в наркотическом опьянении. Покатые берега небольшого острова показались на горизонте лишь через два часа, когда Димка с Жорой уже прилично накачались пивом и мечтали лишь о том, чтобы покурить. Толкая друг друга на мостике, шумная толпа вывалилась на истоптанную до песка землю, направляясь под чутким руководством учителей в сторону волейбольной площадки, рядом с которой под тощими косыми сосенками стояло несколько старых деревянных столов для пикника. Те, вероятно, помнили ещё игру в домино Сан Саныча Зиновьева со своим: «Нам нужна мечта…» и его близкого товарища Карла Кантора, рассуждающих на фоне возгласов «Рыба!» о «трагедии невоплотимости идеала в действительность». Современная молодежь была куда более прозаична: покидала на деревянную изогнутую временем и погодой поверхность чипсы, печенье и «Тархун» с «Колокольчиком», рассредоточилась на кружки по интересам и стратегически распределилась по островку. Димка, как и планировал, покурил, накатил водочки из фляги за тем самым страшным заброшенным сортиром под улюлюканье быстро опьяневшего Жоры, пару раз притиснул Ритку к бетонной стене с граффити, от которой пасло мочой и несбывшимися мечтами, понял, что недостаточно под градусом для столь влажных чавкающих поцелуев и, пообещав девушке «вернуться через минутку», с чистой совестью и наглой рожей отправился судить дальше. Сыграл неуклюжую, полную хохота партию в волейбол с теми, кто ещё был прилично трезв и весел. Заточил почти целую пачку мятных пряников под осуждающие, но робкие нравоучения Светланы Сергеевны, а потом с досадой подумал, как классно, наверное, сейчас Линка зависает на Болотке с приятелями. От разочарования стало кисло во рту и захотелось спрятаться от всех подальше. Подхватив остатки пряников, Димка пошел шататься по лесу, то издалека смотря на рябящую водную гладь, а то фыркая, когда из соседних кустов кто-то стонал: «Давай, малышка, ещё глубже!» Прошив остров насквозь, Димка вышел к высокому обрывистому берегу, не чета тому, к которому они причалили, облокотился на нависающую над водой уставшую берёзку, шумно рыгнув в свежий воздух. — Фу, — послышалось до боли ненавистное, а Димка с удивлением уцепился за дерево, наклоняясь и смотря, как под ним, у самой воды, погрузив в нее голые ступни, сидит с книжкой одноклассница. — Ого, это кто тут Калаш оставил? — сильно протянул Димка, подмечая плотоядно как стоят в стороне идеально белые кеды. Алиса закатила глаза. — Уволь, Мальцев. Шутка уже себя изжила, тренируй фантазию, — отозвалась она разочарованно. Димка ловко соскочил с берега, приземлившись рядом и намеренно толкая девушку в плечо так, что она чуть было не свалилась в воду. — Ты в своем уме, Мальцев? — прошипела она, зло сверкая глазами. — Калаш, ты в курсе, что у тебя все дуло красное? — спросил он насмешливо в ответ. Она наморщила нос и огрызнулась недовольно: — Твое какое дело? — Тебе б температуру снизить, плавиться скоро начнёшь, — ухмыльнулся Димка и прежде, чем девушка смекнула, к чему он клонит, подхватил ее за плечо, с силой толкая в воду. Алиса завизжала, выставила руки, беспомощно пытаясь остановить стремительное и неизбежное падение, и с бесчисленными брызгами рухнула навстречу илистому дну. Фыркая, повизгивая, как свинка, она подскочила на ноги и под гомерический Димкин хохот кинулась разъяренной мокрой фурией на него, вновь вскидывая руки и не иначе как намереваясь выцарапать ему глаза. — Скотина! Мерзкая мразь! Я тебя ненавижу, Мальцев, слышишь?! — то ли рыдала, то ли злилась она, вцепляясь острыми пальцами в его футболку. — Ты урод! Кретин! Наглый отморозок! Димка никак не мог успокоить нервный смех, отбиваясь от ее бестолковых нападений, заламывал девушке руки, отводил их в сторону и всматривался в горящее отвращением лицо. — Ненавижу! — рычала она отчаянно. — Ненавижу тебя! Ненавижу!!! Ее руки стали ослабевать, хрипы переросли во всхлипы, мокрые плечи понуро опустились, когда она обреченно повесила голову. С красного носа капали, Димка был уверен, слезы, и ему, кажется, впервые стало досадно от того, что все зашло так далеко. Злить Алису Калашникову было смешно и приятно, а вот видеть ее пустое серое лицо — нет. Книжка небрежно колыхалась на водной ряби у берега, когда Димка наконец убрал руки в стороны. — Эй, Калаш, — позвал он спокойно, а девушка лишь покачала головой. — Уйди. — Калаш, ну что ты вот начинаешь, это же просто вода… — попытался хмыкнуть Дима, наклонился, чтобы заглянуть ей в лицо, но Алиса лишь спряталась за мокрыми, облепившими щеки волосами, снова добавив с надрывом: — Уйди, я сказала. — Кала-аш, — Димка протянул ей навстречу руку, но она шарахнулась в сторону, вскинув наконец яростные голубые глаза. — Отвали, Мальцев! Иди нахуй и больше ко мне никогда не приближайся! — Димка удивлённо вскинул брови, потому что правильная до мозга костей Алиса Калашникова за все десять лет учебы ни разу не материлась. Даже когда он скинул из окна третьего этажа ее рюкзак, только потом узнав, что в нем лежала стеклянная банка с рассольником. Даже когда он замазкой на ее куртке написал «ЧОП Калаш». Даже когда по его вине она засветила грудь на всю школу. Зло разобрало сразу, раздражение накатило не хуже, чем всегда, благо Димка вспыльчивым был, словно петарда. Сплюнул от души ей под ноги, развернулся, подхватив кипенно-белые кеды и бросил из-за плеча: — Сама иди нахуй, Ундина, блять, — и решительным шагом двинулся прочь.