Часть VI. Отцы и дети.

Фан-факт:

Бил Клинтон - сорок второй президент США (1993 - 2001), демократ, пришедший к власти после двенадцати лет правления республиканцев. Несмотря на то, что в целом его политика была успешной, экономика США выросла, а бюджет впервые за много лет вошёл в профицит, некоторым он запомнился скандалом с Моникой Левински, войной в Ираке, а также югославским конфликтом.

Глава VI. «Отцы и дети».

Степень своего удивления Голод решил не показывать: правильно выражать эмоции не особенно то он умел. И не стремился. Но ахуел он, конечно, знатно. - Чего блять? Но Вики смотрела на него своими удивительно собранными для настолько пьяной девчонки глазами. - Ну так что? Мне больше некого просить, Голод! Пожа-а-алуйста. - Пожалуйста? Ты серъезно, Уокер? - Почему нет, - она отерла рукавом свой рот – вспомнила поцелуй, и остатки помады быстро впитались в мокрую ткань. - Поцеловать же ты меня согласился... Люцифер говорил, для тебя это не проблема. Несмотря на состояние "в дрова", Вики все же отвела глаза на потолок, рассматривая лепнину меж стенами и потолком. Все же ей было совестно просить о таком – как бы пьяна она ни была. - Потому что, Уокер... - Голод опешил настолько, что и слов подобрать не мог. - Это же тоже ничего не значит. Ни для Люцифера, ни, я так полагаю, для тебя. Почему нет? Выпей побольше, ты и не вспомнишь. Голод на это лишь вздернул брови. - А что, так понравился тебе, что не можешь устоять? - стакан во мгновение оказался пуст. Голод зачастую так и справлялся со внезапно нахлынувшим стрессом: алкоголем и нелепыми шутками-заигрываниями. - Мм, не в этом дело... - она скривилась, что Голод не мог истолковать неправильно: быстро протянул ей баночку газировки. - Спасибо. Немой кивок. - Не в этом дело, Голод... Просто... - Просто что? Я наизусть знаю таких, как ты, Уокер. Инфантильная овечка, которая отчего-то считает, что за ней кто-то постоянно должен хвостиком ходить (то ли потому, что она избранная или особенная, то ли просто по факту существования) и сопли подтирать платочком. Сначала эта обязанность возлагалась на Бога, но потом у Создателя Вселенной нашлись дела поважнее, да? Расскажи мне, Вики, а? Он перестал тебе отвечать, или ты просто поняла, что Он молчал всегда? И теперь ты ищешь кого-то, кто подобно боженьке, решит за тебя твои проблемы? Она закусила губу: - Это неправда, Голод... - Неправда? А что же тогда правда? Ты такая заноза в заднице, Уокер! Голод вдруг разозлился. Виной тому ли алкоголь или вновь возникшая Уокер, но он злился, что довольно редко происходило. Он вдруг опять вспомнил Питера, сжал кулаки: ну почему? Почему ему пришлось повзрослеть уже в средней школе? Почему он уже тогда понял, что если на небе кто-то и есть, то этот самодовольный мудак и слова не проронит, пока дед прокалывает последние копейки. И законов никаких нет, и морали: он помог Питеру вздернуться. Хорошо ли он поступил? Наверное. Тогда почему его до сих пор не отпускает тот случай? Почему он нашел в себе смелость стать херовым, постоянно ломающимся и перегорающим, но светильником самим для себя, а Уокер, несмотря уже на пошедший ей третий десяток, всё ещё валяет дурака и строит из своей неебанности огромнейшую проблему? - Правда в том, что у меня не было мужчины ещё. А Люцифер не хочет иметь дело со всем этим... Он так и сказал... Голод закатил глаза: - Люцифер то, Люцифер это... Все верующие такие эгоисты, Уокер? Как же неправда, если ты сама это подтверждаешь? Знаешь что: чувства бывают неразделенными. Кроме того, они вообще могут не случиться: и неясно, что хуже. Все, что тебе остаётся - стиснуть зубы и продолжить жить. Ты вообще понимаешь, о чем меня просишь? Если с кафедры какой-то озабоченный поп каждое воскресенье тебе вещает, что мужики только и знают, что трахаться хотят, то знай: никакого отношения к реальности это не имеет. Уокер, я же тоже человек, мне тоже хочется.. – он запнулся, не в силах подобрать слов. Пару раз кашлянул, отпил из своего бокала, куда плеснул еще немного, проглотил – поморщился, но закусывать или запивать не стал. - мне хочется, Вики, чтобы ты поняла: не все в жизни так просто устроено. Так дела не делаются. - А как они делаются, Голод или Гейдж? Как? Сложно? Почему тебе труда не составило в день нашего знакомства уехать с дамой, которую ты пять минут только знал? Я как-то встретила Трикси недавно – она сказала, что Вы тогда впервые познакомились, не было у вас никаких… - Вики привычным жестом потерла друг об друга указательные пальцы, изображая перипетии судьбы. – Почему? Чем я хуже? - Знаешь что? А я не обязан перед тобой оправдываться! Ты вечно ходишь за мной по пятам, вечно попадаешься мне на глаза. Постоянно ждешь от меня, чтоб я стал твоим папкой. А я сам, Вики, без папки рос. Кто моим батей станет? Отъебись от меня наконец! От-е-бись! Вики моргнула. С нее будто спала пелена. Опьянение тут же сошло на нет, и слезы сами навернулись на лисьи девичьи глазки. Блять. БЛЯТЬ. Мамы не стало, когда Вики была еще малышкой – лет пяти. Сама Вики смутно помнила происходящее. Вспоминалась ей только криво покрашенная деревянная рама, к которой она припадала своими детскими пальчиками – подтягивалась на подоконник – чтобы через окно посмотреть на возвращающуюся откуда-то (кажется, с кулинарных курсов) маму. Но мамы все не было. Малышка устало переводила взгляд на часы, но стрелки и цифры по кругу казались такими сложными. Разве могла эта бездушная машина сказать что-то о ее маме? Девчонка несколько раз спрыгивала с подоконника, бежала к посасывающему у телика пиво отцу, тараторила что-то про маму. Отец ей отвечал что-то около «когда маленькая стрелка будет около цифры семь, а большая – цифры 12». Вики кивала, снова лезла на окно – и так по кругу. Но ни в семь, ни даже в восемь, мама не вернулась. - А где, где же мамочка-а? – Вопила малышка. Отец уже устал отвечать, а потому просто уставился в телик: там по полю бегали какие-то цветастые мужики, отбивали палками мяч. И неужели это интересно? Вики и теперь ( в свои 21 то есть) не понимала. Детей всегда выводит из себя безразличие, а потому, стараясь привлечь внимание отца, малышка заколотила по кнопкам пульта. - Шатов не придет, и… - завопили телевизионные динамики, но мистер Уокер быстро отобрал пульт и щелкнул дочь по затылку. - Ложись спать, пока не наподдал еще, - грузно ответил он, снова включая тех парней с перчатками и палками. – Мама придет сразу, как заснешь. Вики шмыгнула носом и поплелась в свою спальню. С того самого дня мамы она не видела. Не видела она больше и отца таким, как в тот день: с пивом, небрежным, за просмотром футбола. Вики старательно выцепляла воспоминания, но они словно все от нее разбегались: помнила, как плакал отец. Помнила, как он потащил ее в аляповатую церквушку. Помнила, как жирная дама на скамье, занимавшая несколько мест и при том сильно вонявшая, очень сильно обиделась, когда маленькая Вики назвала ее жирной. Отец ее потом наказал. А Вики и не понимала, почему? Тем более, что мужской голос, источника которого ей не было видно за спинами других прихожан, вещал о том, насколько важно говорить правду. Помнила Вики и о том, как екнуло ее сердце, когда она впервые поняла, что начинает забывать мамин голос. Помнила о том, как уже повзрослевшую, отец таки привел ее на могилу. А Вики и без того уже знала, что ничего мама не в длительной командировке. Девочка прекрасно понимала – мать умерла. Да только боль от ее потери за столько лет уже притупилась, да и скорбеть было особо не о ком – девчонка почти не помнила свою родительницу. Вики стояла у могилы, положив под тяжелый камень лилий, и плакала. Плакала только не потому, что скучала. И не потому, что ей было жаль безвременно погибшую Ребекку Уокер. Она плакала потому, что в школе каждый год на уроках искусства ее заставляли рисовать поздравительную открытку ко дню матери, и Вики рисовала. И их уже собралось в шухлядке семь штук. Плакала потому, что никто не приносил ей вкусных подарков с работы. Плакала потому, что у всех ее подружек (за редким, разве что, исключением) работали оба родителя, и в их семьях достаточно денег. А Вики приходилось донашивать обноски девчонок из церкви, что были постарше. И плакала потому, что осознала, над чем именно плачет. И ужас обуял двенадцатилетнее сердечко. Разве можно, потеряв мать, сокрушаться о том, что на рождество не получишь новой куклы? На́верно Бог за такое накажет. И Вики тут же прошептала свое «Kyrie eleison». Многим позже Вики стала понимать: отец винил себя в смерти матери. Не посредственно, но винил. Столько раз он ползал на коленях во время пастырской молитвы, тихим шепотом моля Бога о прощении: ведь он сам отправил Ребекку на те кулинарные курсы. Все вопил, кричал и даже прикладывал руку: на кой черт нужна жена, не умеющая готовить? Что ей еще оставалось делать? А ведь не пойди она б на эти курсы – ее бы не сбил пьяный ублюдок на трассе. Видно, еще и богатый пьяный ублюдок – раз его до сих пор не нашли. Отец ползал в слезах и соплях, извиваясь под тяжестью собственного груза вины. А пастор тихо приговаривал «Господь тебя простил, сын мой. И ты себя прости». Но отец не прощал. Старался, как только мог старался, но никак не выходило. Не помогали ни строгие посты, ни все большее «зацерковление», ни полчища служений. Не было той вещи, что способна бы была искупить его вину. И несмотря на всю воцерковленность и правильность мистера Уокера, даже кровь Христа была тут бессильна. Как может она отмыть то, что так тщательно вымазывается вновь и вновь? Да и может ли она стереть то, чего нет? И все же, церковная деятельность поуменьшила тот адский накал самоненависти: мистер Уокер все еще себя ненавидел, это да. Но интенсивность была чуть меньше, и стреляющая боль постепенно, под воздействием ладана и миры (конечно, метафорических), переросла в ноющую. А, запитая причастным вином, ноющая боль почти уж была и незаметна. Но можно ли назвать религию средством избавления? Сублимации? В какой-то мере – да. Но избавления? Боль ведь никуда не делась, не отмылась и не исчезла во свете всепоглощающей жертвы Христа. Она просто переросла в то рвение, с которым мистер Уокер натирал морковь для супов бездомным и работал в две смены, чтобы на заработанные деньги снять проститутку и рассказать ей о боге. Малышку Вики это злило: почему отец тратил деньги на нуждающихся? Разве сами они не нуждались? Конечно, еда у них всегда была, но… А вот повзрослевшая Вики уже смиренно приклоняла голову во время очередного пожертвования, и даже сама шла продавать лимонад или сидеть с соседскими детьми, дабы снять на заработанные гроши очередную проститутку. По мере взросления Вики не то что бы училась верить. Она училась приспосабливаться. Человек ко всему может приспособиться; и ко многому – даже того не заметив. Вот и Вики, все еще помня подзатыльники и безразличие «того» пьяного папки, боялась одернуть его, боялась сказать: «папочка, как же ты слышишь бога? Он ведь все время молчит!». А со временем и сама научилась правильно молиться и держать посты. И годам к четырнадцати ей даже стали мерещиться, как выражался Лео Толстой, «ответы в своем сердце». Но в самые темные и мрачные моменты бог отчего-то предпочитал сторониться. Но все же проблемы – так или иначе – решались. Значило ли это, что бог ее не оставил? И, в то время как Вики, подобно своему отцу, ползала в слезах и соплях на коленях перед кроватью, умоляя бога сказать хоть что-либо, со всеми «коллегами по цеху» высшие силы общались без промедления. И Вики, имея перед глазами пример отца, поняла: ей нужно молиться усерднее. Ей нужно думать о боге чаще, больше, интенсивнее. Вики стала отдаляться от школьных подруг – не зря ведь пастор церкви читал проповеди об опасности нахождения «в миру», верно? Она не позволяла себе и неосторожного взгляда в сторону мальчика, прилежно держалась на расстоянии десяти локтей от представителей противоположенного пола. И, нет, это вовсе не было сложно! Сложно было после: когда она осознала, что никогда в своей жизни больше не сможет по пьяни пососаться с мальчиком после дискотеки, заняться поспешливым сексом на заднем сидении старой скрипучей тачки. И даже если она и встретит «того самого» принца на белом коне, что ей с ним делать? Она смотрела на холодные и сухие отношения между супругами в их церкви, и дрожь пробирала ее аж до основания позвоночника. А потом она вспоминала горящие глаза одноклассниц, которые наперебой спорили, чей мальчонка лучше, хотя все они были прыщавыми и непропорциональными. Неужели такая она, церковь? Неужели, бог – это про ложь, а не про искренность? Разве может такое быть? И Вики, боящаяся лишний раз посмотреть на себя в зеркало (как же, грех гордыни!), поняла: она никогда не выйдет замуж за кого-то из церкви. По крайней мере, из их прихода. Ей хотелось искренности, ей хотелось чувств. И потому она как собачонка на кусок мяса повелась на Люцифера – он вызвал в ней чувства. Первый. Ей хотелось узнать его ближе, ей хотелось заглядывать в его глаза. Ей до жути было интересно, как он отреагировал бы, если она — девчонка-простушка — наступила бы на его дорогущие кроссовки, чтобы дотянуться до его губ своими. Но разве может это быть? Люцифер не хочет возиться с «вишневыми пирожками», и где-то на подкорке Вики догадывалась, что дело совсем не в ее девственности. Точнее, не в физиологическом ее аспекте. Вики никчемная, не знает большинства вещей. Все правильно говорит Голод: ей нужен папочка, который будет ходить за ней и подтирать сопли платочком. Потому что сама она ничего не умеет. Потому что о жизни за пределами церкви она понятия не имеет. С того вечера в «инферно» Вики стиснула кулаки и челюсти: она решила, как раньше больше не будет. Она изменится, она постарается разработать собственную систему ценностей, она выебет эту жизнь! Но что-то пока не выходило: и жизнь ебала ее. Как бы Вики не старалась, ее прошлое, ее неинформированность, ее образ мыслей – все они ее настигали. Ей отказал Люцифер. А теперь вот и Голод. Какая она ебаная (точнее, не ебаная) неудачница! - Прости… Я отъе…, - язык Вки совсем не привык материться, - я отъебусь. Только можно у тебя переночевать? Я слишком пьяна, чтобы ехать домой. Я отъебусь. Вот пересплю и отъебусь. Клянусь, ты меня больше не увидишь. Мне так жаль, Голод… Так жаль… - слезы мутными потоками изрешетили девичьи щечки. - Извини, Вики. Я не хотел… Мне не стоило… - А вот Голод сожалел. Но в то же вемя он злился: он был мастером контроля своих эмоций. И только Уокер умудрилась вывести его так, чтобы он закричал. Даже пьяным, никогда он раньше такого себе не позволял. - Нет-нет, все в порядке… Ты.. прав. Во всем прав. Блядство. И как он сумел до того довести? Ему всего-то надо было расспросить ее о Мими! О Мими и о Кристофере! Всего-то! А он довел девчонку до истерики, не узнал ничего, да и к тому же чувствует себя полным уебаном. Это все заставляло его злиться еще больше: как он мог так оплошать? Что сделал не так, где промахнулся? Почему позволил случиться такому взрыву эмоций? Почему все то, что он годами запихивал глубоко к себе внутрь, рядом с Уокер моментально вылилось наружу? Зачем ему еще одна головная боль? Ему разве нечем заняться? Ебаный Интерфектор расстреливает людей налево и направо, пуская все подозрения на старшего братца. Старший братец исчез, канул в Лету. И теперь неясное облако угрозы нависло над младшими: над Чумой и Войной. И их он не убережет никак: от денег сикелявки уже давно не зависели, Война был не слишком крепок задним умом, а Чума – очень своенравна. Он не раз уже пытался их спрятать, да куда там! Одно радовало: хотя бы Война на время свалил из города на выездной чемпионат по своему блядскому футболу. Но Голод прекрасно знал: едва ли это помеха для тех, кто действительно захочет достать парня. Голод должен был работать, а вместо этого вынужден был возиться с Вики. Возиться и, к своему страху, обнаруживать, что возня эта в каком-то роде даже ему приятна. - Покури со мной, Вики. Давай, - он зажег сигарету и протянул пачку и зажигалку девушке. - Я не курю. - Пожалуйста. От одной сигареты от рака легких ты не умрешь, обещаю. Покури, расслабься. Тебе станет легче, - пачка затряслась перед лицом девушки. Вики была слишком пьяна и расстроена, чтобы взвешивать все «за» и «против». Она все крутила в голове слова Голода (и Люцифера тоже) об ее инфантильности, о желании, чтобы все решали за нее. Ей не хотелось сейчас думать: курит она или нет, что будет, если закурит, и проч. и проч. Ей хотелось, чтобы кто-то утвердительным тоном сказал, что ей делать. Она так устала. Девушка взяла сигарету, наслаждаясь тем, как красивый и статный мужчина ей подкурил. Почти как в фильме «Малена». Но едва сигарета занялась, Вики вдруг посмотрела куда-то вдаль и со вселенской грустью в глазах откинула курево прочь. Табачные былинки осели на столе, а пламя затухло в полете. Комнату наполнил густой дым. - Я же сказала, я не курю. – Приняла решение Вики.

***

По шее Мальбонте блуждали остро наманикюренные пальчики, а на его коленках покоился бесподобный девичий зад. - Ты много работаешь, небольшой массаж не повредит. Рука юноши уж было полезла за край красного паеточного платьица, но Чума резко вскочила с его коленок и закружилась по комнате. Мальбонте разочарованно вздохнул. Он с жадностью зыркнул на нежные пепельные локоны, покоившиеся на груди. А вот грудь не покоилась: она отчаянно вздымалась и опадала, разгоряченная чем-то, что также заставило покраснеть и аккуратный девичий носик. Чума закатила глаза, поняв, что Мальбонте уже заметил ее расширенные зрачки. Он всегда улюлюкал и подтрунивал на эту тему: сколько бы Чума не юзала, она все равно была слишком легковесной. Любая дурь заводила ее с полоборота и, казалось, толерантность – совсем не про нее. Почему-то Чуму это злило. Она часто пыталась забыться при помощи «произведений творчества» Мальбонте, а может, и просто кричала миру: смотрите! Я погибаю! Но кто будет считать зависимой девку, которой и с шестидесяти миллиграмм вынесло, как по перваку, ей-богу! - Мальбо-о-онте, - звонкий голосочек разлетелся по гостиной, огибая безвкусные элементы декора. - А? - Ты же помнишь «не +1» моего братца, с вечеринки на «небесах»? Мальбонте отвел взгляд, копаясь в библиотеках своего разума: - Помню, да-а. Была с ним девчоночка. Я ее раньше не видел нигде. И даже удивился, чего это твой братец вдруг решил озаботиться своей личной жизнью. Мне он представлялся человеком совсем другого типажа. А потом оказалось, что они не вместе. И все стало на свои места. - А что про нее говорит Люцифер? - Ничего не говорит. С ним мы обсуждаем только рабочие вопросы, - мужские руки плавно потянулись к заднице. Но Чума резко отпрянула, зайдя за спину Мальбонте и продолжив свой массаж. - Мальбонте, милы-ы-ый, понимаешь… Девчоночка эта – Вики – она… нуууу, - Чума вновь громко рассмеялась, и хохот этот был почти в истерическом ключе. - Ясно. Не воспринимает тебя в качестве сексуального партнера, я понял. В голове Мальбонте тут же созрел план. Об «игре на два фланга» в исполнении Чумы он догадывался давно. И хоть девушка в качестве открытой бисексуалки себя не позиционировала, Мальбонте знал: она не из тех личностей, что ограничиваются чем-то одним. Ей вообще редко было дело до того, что ее партнер из себя представляет: она цеплялась за какую-то отдельную личностную характеристику и шла напролом, непременно добиваясь своего. В этот раз ей, видимо, польстила откровенность Вики в вопросах моды: никто, кроме малышки Уокер, не осмелился сказать прогремевшему на весь мир дизайнеру, что тот одет дешево и безвкусно. Это обстоятельство не могло не подкупить Чуму. И Мальбонте был уверен: Чума теперь пойдет на все, чтобы заполучить Уокер себе. Такой уж она человек. А это уже ахуенный рычаг давления. Свой аналитический и сухой ум Мальбонте всегда считал проклятьем. Он работал словно компьютер, словно безжизненная машина, не оставляя места чувствам и эмоциям. Какое-то время парень пробовал себя ломать, кроить и переделывать. Нарочно убеждал себя в чем-то, или также нарочно разубеждал. Пытался построить схему принятия «безрассудных» решений. Но в конце концов, сдался. Люди не меняются. Даже если сами этого хотят. Из песни не выкинуть слов, а из черепной коробки мозг – а потому Мальбонте с кротостью принял условия игры, научился жить в худом, но все же - в мире с собой. А потому Мальбонте не стал нарочно тормозить самопроизвольно запустившийся в его голове процесс формирования плана. Плана завоевания Чумы. Если он достатоно сблизиться с Уокер, то это станет неплохим рычагом давления на ту, кто к этой Уокер испытывала симпатию. И, видно, несуществующий бог там на небе услышал немые мольбы Мальбонте: рыба сама шла к нему в сети, Чума сама предлагала ему его же собственный план! - Мальбонте, ну ты же умеешь понравиться девушке… - Тебе вот так и не смог. - Ну хватит тебе! Ты мне нравишься! Очень-очень нравишься! Пожалуйста, ради меня: построй глазки Вики. Построй ей глазки, затащи в постельку, все как ты любишь. Главное – убеди, что девушек тоже можно рассматривать в качестве сексуального объекта, - не вынося сильно колотящегося сердца, она затопала ногами в ажитации, - я та-а-ак ее хочу, ты даже представить не можешь! - К чему такие сложности… - он играл с ней как кошка с мышкой, - найми кого следуют. Они привезут ее тебе на блюдечке с голубой каемочкой. - Дурак ты! Я хочу все по-взаимному! – Чума фыркнула. - Мм, допустим. А мне с этого что? - А чего ты хочешь? Мальбонте осклабился: - Я бы мог попросить у тебя чего-нибудь скучного: например, выпустить свою следующую коллекцию с наркотическим флером. Когда именитые дизайнеры так делают – это всегда поднимает продажи, - он повел плечами. – Но у меня есть куда более интересная идея. Придешь со мной в «инферно» на целый вечер. На поводке. Я тоже умею быть веселым.

***

Вики проснулась и с ужасом осознала, что вчера натворила. Какая же она дура. Нет, она не дура: она полная идиотка. Клиническая. Будь бы в протестантских церквях иконы – она непременно написала бы одну по образу и подобию Голода. Этот человек святой, не иначе! Не выгнал ее после всего, что она вчера учинила! Разрешил переночевать и, судя по запаху табака от ее одежды, даже укрывал ее чем-то из своей одежды. Голода же разбудил жуткий шум: что-то металлическое то и дело билось о керамику, что-то шкварчало и, кажется, работала вытяжка. Голод вообще не был уверен, что на его кухне она есть - но ни с чем другим этот звук связать он не смог. На кухне управлялась Вики, а на «островке» уже высилась кипа пышных блинов. - Прости, я – ходячая катастрофа. Знаю, вряд ли эти блины смогут искупить всю неловкость вчерашней ситуации, но я хотя бы попыталась. Мне такие мама в детстве готовила. Если вместо разрыхлителя добавить гашеную соду – выходит пышнее. И у теста появляются легкие лимонные нотки. Голод хотел было сказать, что ему не нравится, когда хозяйничают на его кухне, но промолчал. Он благодарил всех богов и в особенности маму Вики за столь чудный рецепт блинов, ведь в пакетике с разрыхлителем теста у него лежал вовсе не разрыхлитель. Ну а что, и ему бывает приходится работать в ночные смены. - Извини, я еще не проснулся. Плохо соображаю, когда сонный. Спасибо за завтрак. Голод принялся ковырять жареное тесто вилкой. Сначала скептически, но с каждой минутой энтузиазма все прибавлялось. Голод не помнил, когда последний раз ел что-то подобное. Наверное, лет в шесть – ему тогда еще готовил его отец. Разумеется, никаким Афганцем - как сказал Голод Вики при их первой встрече, отец Голода не был. Он был поваром. «Повар» - даже сильно сказано, так, кашеварил в столовке местной школы. Зарплата там была нищенская - на такую почти никто не шел, а потому работникам прощалось многое - в том числе и нередкие пропуски, помятый внешний вид, неопрятная одежда - и другие сопутствующие хронического алкоголизма. Отец, как говаривал он сам, «не пил, а выпивал» - а выпивают, знаете ли, не от легкой жизни. Напиваясь, отец часто сажал маленького Голода к себе на коленки, и начинал учить еще не умеющего выговаривать букву «р» парня жизни. Голоду частенько вспоминалось это: - Сынок, сыночек! Ты единственный ведь у папки остался! Единственная моя надежда, единственное мое продолжение! Но что, что тебя ожидает? А Голоду было все равно. Он был совсем еще крошкой - его ожидают жуки на поляне, вот что! А все остальное казалось таким далеким и растворялось в тумане необозримого будущего. Но отцу было все равно, он все продолжал свою песню: - Какое будущее тебе уготовано, а? Посмотри на нашу страну: президент-демократ только и забот полон рот, что трахнуть очередную секретутку в белом доме, или о странах, которые я то и на карте не отыщу - такие они маленькие крохи в жопе мира. А кто позаботится о нас с тобой, сын? Что я, ты! Отец твой, конечно, картошку из кастрюли по тарелкам раскладывает, пока еще для этого человеки нужны. А Френк? Ну, ты помнишь дядю Френка, что на фабрике работал. Нет? То есть как это, ты не помнишь? Он тебе еще и разукраску подарил какую-то. Так поперли его с фабрики-то! Говорят, сокращения! Конечно, сокращения - кому такой старый пьяница как Френк нужен? Машины все сделают куда быстрее, и денег за труд не возьмут. Но на что Френку теперь кормить своих дочек? И меня, значит, скоро заменят. Да и плевать! - он смял жестянку из-под пива и бросил в стену. - Поебать! Но ты-то! Как же ты? Машины эти проклятые ведь и себя сами строить научаться, как подрастешь - что будет с тобой? Зря я трахал твою мамку, не заслуживаешь ты появиться на свет в этом поганом мире, в это поганое время. И он заплакал, а Голод и не понимал почему: не понимал, что значит «трахать», и по-просту молча сидел, изредка предпринимая попытки соскользнуть с отцовских коленей. Но тот держал его крепко и все продолжал говорить, время от времени поднимая стоявшую на полу баночку пива, и посасывая эту противную пенную жидкость. Такие эпизоды повторялись достаточно регулярно, и скоро Голод к этому привык. Но вещи начали разительно меняться к концу тысячелетия - когда мамка Голода принесла его отцу… Войну. - Ну пиздец, - все, что смог сказать мужик на такие вот новости. С мамкой Голода они даже расписались ведь с дуру, и жили семьей. А она понесла - после шести-то лет совместной жизни! - черного ребенка. Что отцу Голода было делать? Он промолчал. И вместо невысказанных слов в рот лились литры пива или чего покрепче. И стоило алкоголю в крови перевалить за определенный градус, как откуда-то свыше сходила на него смелость, и он шел, и раз за разом предъявлял своей женушке - нет, не за измену - за свой позор. Соседи, коллеги и даже некоторые ученики школы, где он работал, подсмеивались и подтрунивали над ним. И все это копилось на сердце мужчины незримой желчью, а потом выливалось в виде размозженной морды его жены, в виде поломанных игрушек, в виде криков, визгов и взаимных тумаков. На орехи порой доставалось и самому Голоду - но редко. Да и он научился тихориться и прятаться, не обращать на это все никакого внимания. Побаивался отец Голода только Смерти - крепкого к тому моменту и сильному парню. Но самое страшное - его взгляд. Проникновенный, спокойный, холодный. Такие, как Смерть, всегда пугают - Бог знает, что у них в голове. Смерть крутился как мог, подрабатывая на всяческих шабашках и халтурках, пока руки не начинали дрожать от перенапряжения. Едва ли он мог выцепить между ними и час свободного времени, но, когда это все же удавалось, Смерть всегда возился с Голодом. Учил считать и писать, помогал с уроками. Голод и сам неплохо справлялся, но часто приходил к старшему братцу с тетрадкой и разведенными плечами: никак не могу решить, помоги! Потому Голод не понимал пьяных излияний отца: он все жаловался на президента (Голод по первости даже удивлялся: неужто папа знает самого президента?), убеждая сына, что так проявляет свою любовь. Но Голод его не любил. Он любил Смерть. Смерть не держал его на коленках по часу, Смерть всегда шутил и подтрунивал. А отец лишь плакал. «Рева-корова, дай молока, сколько стоит? Два пятака!» - никто не любит нытиков. Так все во дворе говорят, даже пятилетки. Голод вот тоже не любил. Но все резко изменилось в тот злополучный день. Голод как всегда сидел и перебирал разноцветные арифметические палочки, выкладывая для себя ими различные фигурки: домик, мама и папа, братья и собака. Он давно хотел собаку, но даже не заикался об этом - знал: ему просто наподдадут. Поэтому мальчонка ограничивался фигурками животных. И ему этого даже хватало. Папа в очередной раз пропустил работу и приканчивал уже вторую сиську пива. - Расселся тут! Хоть бы чем помог! - мать ворчала, пытаясь приготовить некое подобие смеси в бутылочке для Войны. - С твоим черным ублюдком? Нагуляла бастарда - ебись с ним сама! Отец Голода тут же помрачнел. Он был в общем-то и непротив Войны, в конце концов один пасынок у него уже был, и со Смертью они неплохо уживались - старались друг друга избегать. Смерть отчима презирал, а тот пасынка боялся. Встречались они друг с другом редко. Но тут ведь - совсем другое. Женушка до последнего заявляла, что Война - его ребенок, и обратное стало очевидным только из-за цвета кожи ребенка. Родись бы он белым, отец Голода был бы счастливым папой уже во второй раз. А вдруг… Голод был его последней надеждой, единственным воплощением себя в этом мире. Вдруг и он был не от него? Эта мысль точила его изнутри, заставляя отчаиваться все больше. - И буду! У тебя от твоего пива хуй не стоит! Ты не можешь винить меня за измену! А он и не собирался ее винить. Он просто ей вмазал. - И пусть сын смотрит! Пусть видит, какая его мать шалава! Сильные и крепкие руки вдруг подхватили Голода с пола. - Пойдем, они сейчас друг друга тут переубивают, - внезапно пришедший с очередной халтурки Смерть постарался вытащить своего братца. Он знал, к взрослым лезть - толку нет, только хуже сделается. - Ну и пусть. Мне не жалко, и пусть! Я только в их могилу плюну! Они мне играть мешают! - Голод вырвался из рук Смерти и невозмутимо продолжил раскладывать палочки. - Пойдем-пойдем! Уроки твои проверю, вы уже прошли складывание десятков? Глаза Голода зажглись, и он, так и оставив палочки валяться, побежал за своими тетрадками. Смерть лишь грустно ухмыльнулся. Как только мордобой окончился, и их заплывшая мать побежала запивать свою душевную и физическую боль, а Голод задремал над своими книжками, Смерть двинулся к отчиму - самое время поговорить. Смерть не был сентименален. Несмотря на свои 17 лет, прекрасно понимал, как эта жизнь устроена. Понимал, что родители не исправятся, что ему с братьями стоит учиться жить в сложившихся обстоятельствах. Но Голод… Пустое, безразличное выражение лица семилетнего мальчика, говорящего, с какой радостью он плюнет в могилу матери и отца, так въелось в его душу густой ржавчиной, и попробовать вразумить отчима - стало для него вопросом чести. Ненормально это, когда дети мечтают похоронить своих родителей. Не так должен быть устроен этот мир. - Ты хоть думай, что творишь. - Смерть грозно опустил свои ладони на загрудки отчима. - А тебе, щенок, это как касается, а-а? Ты не был на моем месте, сопляк! - На месте кого? Старого алкоголика? Действительно, не был. - Парень ухмыльнулся. - Послушай меня. Ты можешь пиздиться сколько захочешь и с кем захочешь. Но, бля, не на глазах у моего брата. Он же твой сын. Сын, блять! Тебе, разве, не все равно? Ты гляди, в кого ты превратился, уебище! Посмотри на себя в зеркало! Тебе как, нормально? Тебе нормально, когда твой собственный сын мечтает о том, чтобы харкнуть в твою лежащую в гробу рожу, а? - Он… он так и сказал? Не пизди! - Так и сказал. Иначе я бы с тобой не говорил. Мне похую ваши с матерью разборки - хоть переубивайте друг друга - мне насрать. Но чтоб на глазах у братьев вы, блять, были образцово-показательной семьей. Ясно? Ты себя видел? Да на тебя же жалко взглянуть! Какой пример ты подаешь своему сыну, подумай сам! - Сыну… А ты…. - губы его дрожали, а в уголках глаз начинали собираться слезы, но он их быстро смахнул. - Ты… ты вообще не знаешь, о чем говоришь. - А ты, значит, знаешь? Я ебашу как проклятый, чтобы моим братцам было что пожрать, потому что вам с матерью на них похуй. Но ведь Вам не просто похуй. Вы убиваете их! Убиваете свое продолжение! Вы ведь посмотрите на себя: чего вы стоите? Единственное, чем бы я на твоем месте гордился - это Голод. Парень смышленным растет, и, хоть и придуривается не умеющим складывать двузначные числа, на деле очень умный парень. Я ведь видел в его тетрадях, он учебник уже до конца прочел - и умножать кое-что даже умеет, и делить. У парня будущее, а у тебя - нихуя. Подумай, блять. Не порть пареньку будущее! Отчим было хотел что-то ответить, может, даже кулаками - но неожиданно промолчал. Тихо он сжал свои кулаки и, отвернувшись, застыл. Смерти даже показалось - он заплакал. Но только показалось. - Мы еще не договорили. Слушай сюда: клянись, клянись, или я размажу твое лицо так же, как ты расквасил нос моей матери, что не будешь портить жизнь моим братьям. Не будешь портить жизнь своему, блять, сыну. - Клянусь. - Его голос дрожал. Смерть впервые видел отчима таким. А вечером… А вечером Голоду захотелось есть. Он сам привык таскать из холодильника всякое, но в этот раз там совсем пусто. Мать зло огрызнулась на среднего сына: мол, у папаши у своего бесполезного спрашивай на еду! Он тебя зачал, пусть он и кормит. Отец часто проводил время в сарае - пытался строгать что-то. В детстве мама (бабушка Голода то есть) водила его на службы в церковь - еще тогда он усвоил, что плотник - профессия благословенная, ведь, как заверяли все богословы, до тридцати лет сам Иисус был плотником - как и его отец, святой Иосиф. И отец Голода все не упускал хрупкой, едва уловимой мечты: когда-нибудь у него получится выстрогать что-то стоящее; когда-нибудь он даже сможет это продать. И они заживут. Но ничего, окромя никчемных чурок у него не получалось, но время от времени он все приходил в сарай и повторял одни и те же действия вновь и вновь, в надежде на новый результат. Голод отправился прямиком в тот самый шаткий сарай или, как называл это помещение отец, «столярную». - Мама сказала, ты меня покормишь. На писк маленького мальчика никто не ответил. - Папа? - опять никакого ответа. На полу валялась киянка, Голод аккуратно ее поднял и покрутил в руках. Холодная - давно ее никто не трогал. Но отец точно здесь - больше ему быть негде. И тут перед взором парнишки предстала веревка, на конце которой в петле мотылялся его родной папенька. Один ботинок свалился, и распухшая от прилившей крови нога плавно покачивалась в тусклом свете, нагло синяя на все пространство столярки. Другой ботинок находился-таки на месте, и сквозняк от открытой Голодом двери шевелил шнурки, эглеты едва уловимо шкрябали по полу. Голод долго не решался заглянуть в лицо - оно совершенно лишенное жизни казалось лишним. Петля туго отделяла голову от остального тела, все казалось такой нелепостью, все так не соответствовало тому, «как быть должно». Лицо тоже налилось, в уголках фиолетовых губ блестела засохшая слюна, а по штанам стекала вниз липкая зловонная масса. - Что же ты, папа? Но папа не ответил. Голод видел уже такое по телевизору и каким-то заднем умом смекнул: папа больше не очнется. Папы больше нет. Он не шутит, он не вылезет из петли. Рядом с ним по контрасту с распухшей ногой, краснела перевернутая багряная табуретка. На ней мыла свои задние лапы противная толстая муха, а у Голода сильно-сильно билось сердце. Все вокруг жило, кроме отца. На удивление всех домашних, Голод отреагировал весьма скромно. Он пошел в комнату и тихо дернул Смерть за рукав, не говоря ни слова. И Смерть, напуганный решимостью брата, пошел. Пошел вслед за ним - в столярную. И тогда Голод впервые увидел, как плачет его старший брат. Слезы медленно пересекали его выраженные мужские скулы, губы и колени дрожали, дрожали и кончики пальцев. Смерть пощупал руку отчима - разумеется, пульса не было. - Прости… прости меня… Кто мог знать, что его так выйдет? Он же не хотел… Он же не думал, что его слова возымеют такое действие. Что он, пусть и не саморучно, но убил человека… Погубил своего отчима. И самое ужасное - это видел брат. Тот самый брат, ради которого Смерть и затеял разговор, чтобы уберечь его психику. Вот уж и уберег! Брату пизда. Полная. Но Голод воспринял все спокойно, и в память его въелся только смрадный запах и звук стекающего на пол говна - непроизвольное опорожнение кишечника под действием притяжения, как понял он позже. - Ну как тебе? - Голос Вики заставил Голода вырваться из воспоминаний. - Признаться, вкусно. Мне отец похожие готовил - давно я такого не ел. Вики, спасибо. - Это меньшее, что я могла для тебя сделать после того, как я… как вчера… прости, я была пьяна, не понимала, что говорила, и… - Расслабься, Вики. Забыли. Я сам перегнул вчера палку, - он по-детски протянул ей свой мизинец. Подобные «детскости» совсем не в его характере, но Голоду показалось, что так расположение Вики заслужить будет легче. И он не ошибся, девушка протянула и свой мизинец в ответ. - К сожалению, я не такой дружелюбный, как та же Мими. Мне бывает сложно общаться с людьми, - он неловко улыбнулся. Не сказать, что он вовсе не сожалел - Голод и правда сожалел, но перевести тему разговора и расспросить Вики о Мими и Кристофере он просто не мог. - О да! - Вики и сама начала с аппетитом поедать политый карамелью блинчик. - Мими - богиня социальных взаимодействий! Такая пронырливая и обольстительная! Она как кошка, и порой мне кажется, что способна завоевать любое сердце. - Так уж и любое? - Голод налил вина. Все-таки следы вчерашнего «ужина» давали о себе знать. Вики покрутила в руках бокал и аккуратно его пригубила, наслаждаясь терпкостью и ощущением быстро расширяющихся сосудов - скоро головная боль пройдет! - Послушай, я думаю мы с тобой неплохие приятели, да? По крайней мере, мне бы так хотелось считать. Говори на чистоту: Мими мне рассказала про твои делишки, да и я сама не дура, Голод-Гейдж. Хочешь вызнать что-то про Кристофера? Тебе стоит спросить напрямую. Иногда искренность - это лучшая политика. - Ты так думаешь? - Голод тоже отпил вина, ухмыляясь. - И ты прямо-таки мне расскажешь? - Почему нет? Тем более, что я переживаю за Мими. А она тебе доверяет. Думаю, это не просто так, и случись что, ты поможешь ей выбраться из неприятностей. Голод ухмыльнулся: - Может быть… Ну и что ты можешь сказать мне о Кристофере? - Кристофер… Крутится все время около Мими. Она ему от ворот поворот, а он все равно крутится! Цветы ей под дверь подсовывает, записки. На свидания приглашает. Но она почти не соглашается. Не нравится мне этот парень, но Мими сама разберется, она меня слушать не хочет. Смеется, говорит, сама все знает. Но, так или иначе, я-то вижу… Она с ним как кошка с мышкой играет, иначе стал бы Кристофер рядом с ней кучу времени проводить! Почти каждый день к ней бегает. - Ясненько… Значит, крутится около Мими… Навязывается… Настойчивый нежеланный ухажер любимой дочурки - отличный кандидат для подставы ментам. Голод проверил смартфон - несколько секунд поисков, и… В инстаграмме Мими обнаруживается веселая фотокарточка - она целуют любимого папочку в щечку на фоне лесов Кельнского собора. Мужчина протянул Вики телефон: - Раз уж мы решили говорить на чистоту, его видела в переулке Скшиньского? Вики внимательно вглядывалась несколько минут, а затем вопросительно поглядела на Голода: - Я не запомнила, но по возрасту… По возрасту похож. Но волосы у человека на фото совсем не седые, а я видела почти полностью серого. Голод кивнул, прошептав скорей себе под нос, чем в ответ Вики: - Это старое фото. Последние несколько лет для него выдались тяжелыми - он поседел. Что же… Мамон - отличный кандидат в подозреваемые. Достаточно опытный, был в Кельне, практически опознан Вики, имеет мотив. Осталось поговорить с ним «по душам», а дальше можно делать выводы.