Часть V. Дружеское одолжение.

Глава V. «Дружеское одолжение».

Факт:

Война в Афганистане - самая продолжительная война в истории США.

Она длилась двадцать лет: с 2001 по 2021 год.

Эта война является частью гражданской войны,

происходящей на территории Афганистана с 1978 года.

Усач неохотно прошел в и без того душный кабинет, раскрывая окна: - Когда ты уже бросишь курить? - Когда жизнь перестанет быть такой нервной, - не чураясь, Голод испустил из себя очередную струю дыма. - Э, то есть бросать до самой могилы не собираешься? – Усач протянул Голоду папку. – Смотри, вот там все, что они на-сек-ве-ни-ро-вали. - Мм, даже так… - Голод удрученно перебирал листы. – Не густо. - Официально следствие считает, что Интерфектор эти окурки невесть где подобрал, и ДНК на них – ничего не значит. Голод вздохнул: - На всех окурках же один и тот же генетический профиль, - мужчина выдохнул очередной клуб дыма, - это же не случайно, Интерфектор путал следствие. Усач хохотнул, наплескивая себе в стаканчик чего покрепче: - Даже Интерфектор не смог предусмотреть, насколько ленивы эти олухи: они фигуранта и проверять не стали – так, пару дежурных вопросов и галочка в протоколе. - Они не стали – проверю я. Профиля в базе нет, так? Усатый кивнул, жестом предлагая выпить и Голоду: - Нет. Но есть его близкий родственник – дядя или неполнородный брат. Голод мотнул головой: если дела обстоят так, как говорит Усач – сейчас не до выпивки. - Понял, навещу: он же на свободе? И, по твоей улыбке рискну предположить, даже в этом городе. Мужичок хихикнул, после чего опрокинул стакан: - Ве-е-ерно, – стакан стоял пустым недолго. – Что там братец, Голод? Не объявлялся? - С чего бы? Ему сейчас нос казать из своего мышиного угла – смерти подобно. - Как иронично. Скучаешь? По братцу-то? Голод сжал пальцы чуть сильней. Он не любил пьяных разговоров «по душам», к которым так склонен был Усач, да и добрая половина города склонна. Он не любил, когда его душу потрошили: и так все чертовски болело, не торопясь заживать. Как Смерть так мог поступить? Подвергнуть мелких такой опасности, а потом - просто свалить под предлогом устранения наведенной им же самим опасности?! Сигарета в руках Голода почти подошла к концу – она уже начинала обжигать своим жаром лицо. Голод не любил диванную аналитику и предположения вроде «а вот я бы…», но он с уверенностью мог сказать: предпочел сам бы валяться жмуром – лишь бы Войне и Чуме ничего не угрожало. Они ведь и ввязались со Смертью в это во все только ради младших. А теперь, после всего, через что они прошли… Через что лично прошел сам Смерть… Голоду было одиннадцать, когда померла их общая на всех четверых мать. Разумеется, в свидетельстве о смерти написали что-то, но он даже и не помнил, что именно: то ли очередная внематочная беременность, то ли осложнение от недолеченной простуды (за мамкой водился грешок – после хорошей пьянки засыпать на морозе), то ли еще что. Война и Чума все одергивали старших братьев, интересуясь, где же мамочка, и отчего-то грубоватое Голодовское «сдохла» принимать на верну отказывались. А вот Голоду, несмотря на то, что ему было всего одиннадцать, было почти плевать. Разве самую чуточку он потосковал – да и то не мог понять по чему именно: по матери ли, или по разрушенному укладу жизни. Смерть воспринял все куда более серъезно: теперь вся ватага младших братьев и сестер ложилась на его тогда еще хрупкие плечи. Да, он вращался как мог: с самых ранних лет бегал по шабашкам и проворачивал «дельца», но помогать (пусть и на немалою часть) матери в воспитании мелких – совершенно не то же самое, что обеспечивать полностью. Кроме того, ребята росли, а Смерть хотел для них бо́льшего. Вусмерть разъебав руки на этих своих шабашках, не имея ни медицинской, ни социальной страховок и каждый раз рискуя потерять копейками оплачиваемую работу – Смерть понял: ребятам нужно хоть мало-мальское образование, финансовая подушка, надежное, блять, плечо. В общем, все то, чего не было у Смерти самого. Социальных лифтов в их городе было не много: либо закладчик (но тут ты никогда не сможешь быть уверен, поднимет этот лифт ли тебя, или опустит на дно) да армия. Смерть выбрал второй и, пристроив братьев и сестренку к отцу матери (разумеется, за большой процент с армейского оклада), отправился на службу. Голод даже усмехнулся, припоминая это: может, и неспроста при первой встрече с Вики он наплел ей с три короба про отца-афганца. Через пять лет Смерть вернулся. В три раза больше, с огромным шрамом на пол лица и куда молчаливей: Смерть никогда не рассказывал Голоду, что было в Афгане и что заставило его вернуться. Никогда. Да и Голод не особенно настырно расспрашивал: не любил ковыряться в чужих душах, ему со своей разобраться. Честно говоря, Голод предполагал, что рассказывать и вовсе нечего: все интенсивные бои давно в прошлом, ну что там мог делать Смерть? В штабе сидел, может. Дежурил по вечерам, да покуривал дешевый афганский мак – такое среди солдат не редкость. Вдруг потому и молчит. Сказать наверняка Голод мог только одно: во время службы Смерть на отлично выучился снайперскому делу. И приобрел кучу связей. Чума и Война были еще крохами, а вот у шестнадцатилетнего на тот момент Голода появилась неоднократная возможность в этом убедиться. Еще одна причина, почему Голод не спешил откровенничать со Смертью: ему бы пришлось рассказать брату все, и как на это «все» отреагирует афганец в отставке, Голод не имел ни малейшего понятия. А «все» было простым до безобразия и до безобразия же ироничным: бо́льшую часть денег, которых внучок зарабатывал, подставляя свое тело под пули и рискуя остаться без ног, и высылал на содержание мелких и «дополнительные расходы», дедок прокалывал. Каковы шутки Вселенной! Смерть неоднократно поджигал опийные поля там, в Афгане, ради того, чтобы тот же самый мак колол себе его родной дед, полностью позабыв о своих обязательствах. Голоду, Чуме и Войне временами не хватало и на поесть: учиться вращаться пришлось уже самому Голоду. О каком образовании уж тут речь? А Смерть возлагал на юркий ум брата большие надежды, о чем открыто писал в своих редких письмах (у него, конечно, были возможности и позвонить, и писать чаще, да только - видно не желая еще больше привязываться к дому – Смерть совершенно ими не пользовался). Разумеется, вернувшись, он обнаружил братца с пестрящим трояками аттестатом – уж какое тут продолжение учебы? Денег не было, а на стипендию надеяться, естественно, не приходилось. И Смерть стал приобщать братца к своему новому и «не совсем законному бизнесу». Сначала так, по мелочам, а потом – даже на заказы несколько раз брал. Впрочем, Голод быстро понял: такая работа ему не по нраву. Или не по плечу. Но связи Смерти, доступ к оружию и навык выкручиваться из, казалось бы, безвыходных ситуаций – сыграли свою роль. Многие известные в городе люди стали просить Голода вызнать ту или иную информацию. Так они и работали: он крутился, копая носом землю (Чума и Война любили называть «профессию» Голода «частным сыском»), а Смерть крошил черепушки из своей снайперской винтовки. В какой-то момент се стало уж чересчур ироничным: многие полицейские знали и были готовы поклясться с рукой на библии: Смерть – киллер. Но ни у кого не было улик. Смерть всегда был осторожен, не оставлял ничего. Всегда. Только в одном он просчитался: так же, как невозможно доказать его причастность к тому или иному убийству, будет сложно доказать и его непричастность. Когда появился Интерфектор, паля без разбора во всех, за кого платят, все подозрения сразу легли на Смерть. Улик – нет. Пуля в лоб – есть. Это суду нужны доказательства, а криминальным авторитетам, готовым мстить самыми ужасными способами достаточно будет и догадок. Смерти пришлось залечь на дно, полностью оборвав связи с младшими в убогой попытке хоть как-то тех обезопасить. Едва ли, правда, это могло сработать. Голод знал: перейди Интерфектор дорогу кому-то извращенному и достаточно могущественному (тот же Борис, к примеру, на многое был способен), как тела Чумы, Войны и, вероятно, самого Голода будут вздернуты на главной площади города, а полиция и мизинцем не пошевелит, чтобы их убрать. И как бы Смерть не играл в свое отстранение, он все равно - так или иначе - узнает о трех изуродованных и обнаженных трупах некогда близких ему людей. На что он вообще рассчитывал? Голод настойчиво гнал от себя эту мысль, но она все чаще и чаще являлась ему в предрассветные часы или в минуты отчаяния: иногда ему казалось, что Смерть не просчитался. Он просто-напросто свихнулся. Поплыл умом в раскаленном горниле своего персонального ада. Со сколькими военными до него такое случалось? И со сколькими случится после? Может, и не отсиживался он в штабе: кто знает, что такое мог видеть на службе Смерть? - Все не веришь, что он мог вас бросить? Такое случается, Голод. А что до его принципов… - Усач потянул в рот дольку заветренного лимона. Голод повел глазами, сбрасывая навеянный воспоминаниями и размышлениями морок. - К черту. И без Смерти есть чем заняться. Я – это я, брат – отдельно. - Ты можешь притворяться безразличным сколько тебе влезет, конечно. Но только есть ли в этом толк? Я тебе плачу – но не так много, сколько ты мог получить, время от времени отыскивая то, что частенько теряет Мальбонте. Мы оба знаем, почему ты здесь: ты хочешь спасти брата. - Младшего. И сестру. Усатый лукаво улыбнулся, затягивая наспиртованными губами еще один ломтик лимона. - Как скажешь. К слову, Борис ждет, Голод. Он готов платить, но он очень нетерпелив, Голод. Я знаю, ты любишь работать аккуратно, но мой тебе совет: на этот раз поторопись. Поспешай, пока Борис не наделал не соответствующих действительности выводов. Голод поджал губы, послушно кивнул: - Я все же выпью, разрешишь? Не дождавшись ответа, он опрокинул рюмку: - Не прощаюсь. Выходя из кабинет, Голод даже не посмотрел на Вики: пусть не думает, что тот поцелуй что-то значил. Они как были никем друг другу, так никем и остались. Голод уже сто раз успел себя проклясть, что связался с девчонкой. Ничего толком узнать не получилось – только проблем себе нажил. Мужчина украдкой взглянул на Мими: мол, не случилось ли чего в то короткое время, что они не виделись? Не выкинула ли что-то новое Уокер? Мими едва заметно покачала головой и улыбнулась. - Доброго дня, - бросил Голод, уже выходя из офиса. А вдогонку ему полетели не предназначенные его ушам слова Вики: - Мими, он что обиделся? За то, что я не написала ему? Разве можно на такое обижаться? И дикий хохот Мими. - Дурехи! – промямлил он про себя, улыбнувшись. Но улыбка быстро сползла с его лица: ему надо разбираться с бумагами… Пожилой Усач предпочитал вещественные носители (впрочем, не только ввиду возраста. Бумага, пусть и горит, но не размагничивается. И не оставляет электронных следов), Голода это немного бесило. Теперь, чтобы получить три строчки нужной информации, ему нужно перешерудить всю эту кипу! Цокнув, он залистал. И довольно быстро нашел искомое:

«Адольф Иоганн Леманн.

Сходство профиля с исследуемым: 24,98%.

Состоит в базах: да.

Привлекался: Статья N УК.

Зарегистрирован по адресу: г.N, ул.К-я, д.№27, к.2».

Голод вздохнул: практически за городом. Но делать нечего – придется ехать. А он уже поддал – ехать придется на таксе. Он вздохнул, вызывая автомобиль. Через час или около того Голод уже был на месте. Райончик был до ужаса ему знаком: практически в таком же выросли они с Чумой и Войной. Старые покосившиеся домишки – нередко по дому на несколько семей. Разъебанная колея вместо дороги, разбросанные повсюду странноватого вида вещички: их везде выбрасывают, просто в этом местечке мусор не сортируют и не метут улиц: дай бог, чтобы раз в неделю вывезли помойки. А местные, казалось, и не против. Чего им противиться: в таких кучах всегда можно раздобыть ценного хламу: от металлолома до бутылки для водника. Голод, к сожалению, знал это не понаслышке. Двадцать седьмой дом гордо возвышался всем своим единственным этажом в небольшом отдалении. Домик был небольшой, чуть покосившийся со странно перелатанной крышей: половина была заделана черепушками разного цвета (впрочем, уже выцветшими), другая же половина сохраняла преданную ей «зодчим» девственность. И пусть рядом с домом двадцать семь сразу шел двадцать девятый – и ни единого намека на пристройки, по виду крыши и полувыметенного крыльца Голод догадался: корпус два дома двадцать семь – это, должно быть, несколько огороженных гипсокартоном комнат. Голод вежливо постучал. Ему открыла приветливая женщина лет пятидесяти. Она уж было хотела поздороваться и даже расплылась в улыбке, но, окинув мрачную фигуру взглядом и учуяв в воздухе табачно-ментоловый шлейф, тут же скривилась и прошипела в пустоту: - Тебя, каналья ты эдакая! Опять дружки какие-то, а-а? Полупьяное тело вывалилось в проход, едва успевая придержать себя за косяк: - Ч-чем, обя-я-яяязан, ААА? Денег – нет. Вдруг тело принюхалось и, видно услышав от Голода нотки виски, что еще не успел выветриться, протянуло: - В-выпитьь есть? У нас тут праз-здник! День святого Августина! А ОН ПОКРОВИТЕЛЬ ПИ-ВО-ВА-РОВ! Голод бы закатил глаза, но работа среди такого контингента была ему привычной. Кроме того, она была куда проще и легче общения с подкованными в каждой букве закона криминальными авторитетами – с теми всегда себя нужно держать начеку. Тут же можно расслабиться, пусть компания и не весьма приятная. - Найдется, - не дожидаясь приглашения, Голод вошел и быстро скользнул глазом по неприглядной обстановочке. На столе (и под ним) красовались пивные бутылки, сбоку у гипсокартонки притулилась пара «отдыхающих». - Газеты старые читаешь, Августин на то и Августин - день памяти его в августе. Недавно вот день коньяка был, не хочешь его отпраздновать, Адольф? Адольф же? Тело скорчилось и отмахнулось рукой: - А-ади. Просто Ади. Ты мне, друг, нравишься. Я обычно всем, кто меня Адольфом называет, сразу в ебасосину бью. Но тебе не стану. Но имей в виду: А-аади. Я не какой-нибудь там Г-ик-итлер. Голод кивнул, протягивая телу фляжку из внутреннего кармана. - Закурю, Ади? - Без б. Кури, мы тут все люди простые. А ты чейта, а? Голод поджег сигарету: удовольствию от первой за долгое время тяжечки не смог помешать даже назойливый вопрос. - Ты чейта, сигареты мятные… Волосы длинные… Как баба… Ты что, из этих что ли? – Ади приготовился, как он выразился, «бить в ебасосину». - Нет, не из этих. - То есть дам ебешь? - Не ебу, - Голод выдохнул колечком и удовлетворенно ухмыльнулся. Можно начинать отыгрывать роль: - От баб же, Ади, одни проблемы! Вот мой племяш недавно – связался с одной шалавой, так потом полгода о ней вспоминал, пытаясь своему текущему крану сантехника найти. Ох, уж я его и учил, да толку! Брат таким же был, вот и сын его туда же. У тебя наверняка есть братья\сестры, может, и племяши есть. Поймешь тогда меня. Вроде ребенок и не свой, а все равно кровиночка. Ади отмахнулся: - Пфф, племяшей нет. Или уже пол города племяшей – кто знает то? Братцы у меня по отцу есть – так все в отца. Такие же шалавистые – только не могу никак взять в толк, кто из них кого трахает. Кристофер телочек, а Асторот – Кристофера? Или наоборот? Или они оба друг друга, а про телок только слухи пускают? Странные они ребята, не общаюсь с ними почти. Как грится, не на-ше-го по-ле-та пти-и-и-и—ицы. - А что так? По жизни фартит или как? Почему вдруг – братья твои же – так сразу выше тебя? - Фартит? Хы-ы-ыыы. Ничо подобного. Или оно самое, но только один раз… Короче они же это, близнецы они. Не по знаку зодиака. А в смысле - идентичные! Так они чо удумали: проворачивали фокусы всякие… На работу устраивается один, а работают два-а-а-ааа. Чудо-работник…. И вот та-а-а-ак про себя сами слух распустили: самый продуктивный и способный де человечек! Чуть ли не в двух разных местах одновременно быть может! Ну вот так они как барон Мюхаузген друг друга из болотца за волосы и вытащили… Я же и сам работать непротив, готов въебывать – опостылело мне все тут. Ну дак кто ж меня возьмет куда кроме как унитазы чистить? А у плямешей получилось – ну да и слава богу. Вращаются там где-то невесть где. Ебут друг друга – не иначе! – Рыжик сжал вдруг кулаки. - Кто ебет? – очнулся кто-то у стены, но тут же заснул. - А вот и не ебут! – Голод хлопнул в ладоши, если его догадка верна – он скоро отсюда свалит. И свалит с новой информацией. – Знаю я, кажется, твоего братца… или братцев… Кристофера знаю! Знакомицы моей кавалер, - Голод протянул Ади свой телефон. На экране – неосмотрительно выставленная Мими фотокарточка, она и Кристофер. – Он же, он? Ади лишь кивает, посасывая коньяк из фляги, но вдруг выражение его лица меняется. Такое иногда бывает – на определенной стадии опьянения как будто бы возвращается трезвый ум, только вот ноги и язык ум этот уже не слушаются. - А ты чего вообще, ааа? Чего ты тут делаешь а, длинноволосый? Голод прикусил губу, истошно пытаясь вспомнить статью… Какая же там… Точно, N! Статья N УК. Сбыт краденного. - Да так… мне тут тебя порекомендовали на, - Голод будто бы огляделся по сторонам, - дело. Ади закрутил головой, поморщившись: - Вот су-у-ууука!!! Выйти не успел – так репутация вперед меня.. - Ты чего сиськи мнешь-то? Завязал что ли? - Да, блять! Я и не на-чина-ллл. Братка зашел, положил что-то в подпол. Закрутки, говорит. Хуе-мое. А через час – бам и ко-о-пы. - Хуево, - Голод вдавил окурок в грядушку. - Ага. Как думаешь, поверила мне наша доблестная полиция? Черти, аааа! Голод хмыкнул. Полиция-полиция. Кого вообще она могла защитить? Разве что таких как эта малышка Уокер – если вдруг оскорбят ее чувства как верующей, или еще что. А из его знакомых полиция не помогала никому. Никогда. Только мешала. Чезаре вон разве что - исключение. Делится с радостью с Усачом всяким, но не по доброте душевной же делится. Ему все выгодней – на стол к Чезаре ложится готовое расследование, дело можно закрывать – передавать ли в суд или в связи со смертью подозреваемого – вопрос десятый. Главное – не глухарь. Ну да и этого Чезаре было мало – естественно к нему ложились не просто готовые расследования, а готовые расследования с толстыми пачками бенджаминов. Вот она – наша доблестная полиция! - А если я тебя позову на работу, а? - Ты-ы? Откуда? Будь бы у тебя работа, разве ж ты бы курил такую дряньььь? Денег на нормальные крепкие нет что ли? Голод рассмеялся: - У меня ее и нет. Но вдруг появиться – кинь номер. Стараюсь помогать тем, кто… в завязке. Рыжик кивает, но вот задача продиктовать для него номер телефона уже непосильна. Впрочем, оно и к лучшему – попытки называть цифры (а ведь так много похожих!) утомили Ади, тот осел на диван, похрапывая уничтоженной пьянством щитовидкой. Впрочем, все что ему надо Голод уже получил. Кристофер и Астарот, значит. И малышка Мими с одним из братьев, эво как… Мальбонте говорил – он не занимается снегом, но, кажется, снег водился у Мамона. Частенько в неплохих количествах водился… Мог ли у отца Мими быть зуб на Доминика? И подкинуть окурки на лежку – рассчитывал, полиция разбираться не будет – схватят да посадят. Дай бог не на бутылку. Что угодно, лишь бы не висяк. А что, улики – есть. Если все действительно так, как рассказывал Ади – вряд ли пареньки могли позволить себе хорошего адвоката. А что касательно зацепки Уокер? Кажется, Мамон и в покер поигрывал – но чтобы в Кельне и профессионально… Но стоит ли этой Уокер верить? Она бестолковая, вечно путается в своих же собственных ногах, носится со своими чертежами… Да и зацепка ли это – может, и правда, человек мимо проходил.

***

На кухне во все свое посудное горло, надрываясь и плюясь, кричал чайник, умоляя снять себя с плиты. Но делать это отчего-то никто не спешил. - Ну я же уже извинился, что тебе еще надо, Уокер? Понимаешь: из-ви-нил-ся. Разве этого недостаточно? Извинения значили многое – никто ни на «небесах», ни в «инферно» не мог выбить этих заветных слов от Люци - как бы не старался. А теперь он, пусть и не рассыпался в них, но промямлил пару словечек о прощении Вики. Люцифера и правда заколола совесть: не заслужила эта деваха быть брошенной одной в клубешнике. Хоть и в таком безопасном, как «небеса». Самую страшную угрозу на этом мероприятии несла собой Мими – стало быть, особенно за целостность Уокер можно было не волноваться. В конце концов, она же все-таки доехала до своего батюшки! К тому же умудрилась не склеить ласты от похмелья. Значит, все не так уж и плохо. Сказать больше – все хорошо! Чайник продолжал гудеть и пыхать. Вики дернулась, выбираясь из глубин своих размышлений наружу – в реальный мир. - А? Что ты сказал? Люцифер цокнул: - Если ты хочешь, чтобы я в очередной раз унизился перед тобой, то пожалуйста: прости меня, Вики Уокер! – он говорил с бравадой и пафосом, впрочем, как и всегда. И лишь несколько секунд спустя, гораздо тише добавил: - Не следовало мне тебя бросать, малышка Уокер. Вики вздохнула и пошкряпала на кухню, благодарная визжащему чайнику за повод уйти от разговора. Люцифер – непростой, об этом при первом же знакомстве громогласно заявило его имя. Обычно люди скромнее, даже если родители и нарекли их каким-то необыкновенным образом, оставляют все это «необыкновение» для документов и называются простыми и привычными всем именами. Но не Люцифер. Он сразу представился Вики, как говорится, «in se». Но непростым был не только сам Люцифер, но и отношения с ним. По крайней мере, так казалось Вики. Она не понимала, почему: даже замкнутый и нелюдимый Голод легко имел с Люцием смолтоки, но только не Вики: как всегда, у девчонки все шло наперекосяк. В первый день (а, точнее, ночь) их знакомства, Люций пригласил ее к себе и…бухущую, уложил ее спать, а поутру – напоил кофе. И это тот, который, по словам всех девчонок в «инферно», переспал практически с каждой женской особью этого клуба. Хвастун и повеса, который ни разу не обмолвился и словом о том, что «инферно» - его клуб, и который тогда был даже трезвее «воцерковленной христианки» Вики Уокер. Это нетипично. А все нетипичное привлекает внимание. Вот и Уокер заинтересовалась. Распивая утренний кофе в тот день, они – к удивлению Уокер – многое обсудили. Разумеется, уже после того, как подействовал аспирин. Они много говорили об искусстве – Люцифер, как оказалось, разбирался в архитектуре похлеще архитектора-Вики, затрагивали и религию. - Не удивлен, что перед тобой вчера валялась вусмерть ужратая «воцерковленная христианка»? Люци тогда лишь хмыкнул, доливая остатки из турки в свою чашку: - А должен? Всякое в жизни случается. В «инферно» умеют делать алкоголь в коктейлях практически неощутимым, а что касательно алкоголя самого по себе… Типичная протестантская история: «никакого алкоголя никогда во веки веков, и даже на причастии вино у нас без градусов», - да вот только это фарисейство, иначе не назвать. Иисус пил вино, почему другим нельзя? Вики удивилась таким его словам. Откуда это знать такому франту, как Люци? На курсах по управлению барами рассказывали? Опять нестыковка. И Вики принялась копать дальше: и, покидая апартаменты Люцифера, «случайно» оставила там какой-то блокнот с якобы «чертежами» - на деле проходной контрольный проект, который она сдала сто лет тому назад, и просто забывала выложить из сумки. «Будет повод встретиться», - подумала в Вики. «Какая же наивная девчонка», - усмехнулся Люцифер. И с каждым днем их знакомство становилось все теснее: Вики оставалась у Люци уже несколько раз. Они отлично проводили время, его забавляло, как краснеют девичьи щечки от очередной ходульной шутки или пошлой выходки. Ему нравилось трепаться с Вики обо всем и ни о чем: за все время владения «инферно» Люцифер уже сросся с напущенной им самим же кожей человека — бесконечной вечеринки. Такими были малышка Мими, Чума, Трикси - да много кто. Но не он. Люцифер, как не удивительно, любил хорошие книжки и долгие разговоры спьяну на кухне. Любил тишину и умных собеседников. Любил, когда симпатичная девчоночка рядом с ним тешила его самолюбие. С Вики Люцифер имел возможность, наконец-то, пусть и не полностью, но все же быть собой. Это нынче он себе позволить мог только рядом с матерью – та все равно отъехала кукушкой и чалилась «в одной из десяти лучших психиатрических клиник штата N, а то и всей страны». Вики же была из принципиально нового окружения, а потому «классического» Люцифера знать не знала. Вот парень и начал раскрывать себя настоящего. Может, спьяну или по случайности. А может, так нашептало Провидение. «Настоящий» Люцифер отнюдь не был праведником: он все еще любил веселье, шум и выпивку, но наибольшее удовольствие получал в своей крохотной отдушине, и имя ей оказалось «Вики Уокер». Теперь же эта «крохотная отдушина» лила себе кипяток в поллитровую чашку, напрочь позабыв о заварке. - Хватит, Уокер. Не делай вид, что увлечена чаем – ты только что сделала глоток голого кипятка и даже не заметила. Даю четвертак за твои мысли! Не стоит со мной играть, куколка! Не стоит трепать мне нервы: просто скажи, что не так? Я же уже извинился! Вики замерла в неестественной, неживой позе. Она долго глядела в его до сих пор красные после «небес» глаза (хотя Люци уже как два дня только и делал, что отсыпался) прежде чем решилась выдавить из себя хоть словечко: - Я не понимаю, что между нами… - Только не начинай, Уокер. Прошу! – он наигранно закатил глаза, после чего непомерно серъезно добавил: - Только не ты. Неужели случилась промашка? Господи, до ужаса избитое клише: «плохой парень – хорошая девочка» — Вики, кажется, начала влюбляться. Парень такого допустить не мог – понимал, где чувства – там недомолвки, ссоры, эмоции. И конец его крохотной тихой гавани – ее разбомбят залпом из всех орудий. А потому Люцифер намеренно не позволял себе ничего лишнего: даже того, что иногда было ему свойственно. Но Вики все равно умудрилась втрескаться. Теперь уж об этом можно было сказать наверняка. Все, чем могла ответить Вики – растерянный взгляд. - Вики, ты… Послушай, - он приобнял ее за плечи и чуть потряс, тем самым приковав все внимание хрупкой Уокер к своей персоне. – Послушай. - Нет, это ты послушай! Я хожу челноком к тебе туда-сюда, мне казалось, и я тебе нравлюсь тоже, но ты даже не попробовал и я… я не понимаю. Если ты не хочешь чего-то серъезного – я не против… По комнате разлилось липкое молчание: у Люцифера слегка подрагивали пальцы – он злился. Все, к чему он уже успел попривыкнуть, начало рассыпаться, как детские песчаные домики. И все почему? Потому, что у не нюхавшей пороху девчонки засаднило где-то между ног? Или – и того хуже – она убедила себя, что влюбилась? - Это какая-то шутка, да? Уокер, ты построила себе кирпичную стену, за которой просидела всю свою двадцатилетнюю жизнь! Тебе кажется, что тебе стена эта опостылела, но ты не хочешь выбираться из-за нее. Ведь снаружи – ветрено! Может, ваш плешивый и погрязший в суходрочке или - как там по-вашему это? - малакии поп и вещает с кафедры, мол, все мужики только и хотят, что ебаться – неважно с кем, но это не так. А именно это ты имеешь в виду, просто боишься раскрыть свой благочестивый ротик и произнести вслух: е-бать-ся. Ты что, думаешь, мне переспать помимо тебя не с кем? Если я уж и решил пожалеть убогую, приютить у себя на пару ночей, показать, какими бывают развлечения да и вообще жизнь за пределами молитвенной комнаты, это не означает, что я захочу лечь с тобой в одну кровать. К твоему сведению, Уокер, я с детства пирожки с вишней недолюбливаю. Напущенная горячность постепенно стала спадать: Люцифер осознал, что наговорил лишнего. - Послушай, Уокер, это не одна из клишированных фраз, я правда имею в виду то, что собираюсь сказать: давай с тобой остановимся на дружбе. Большего я не хочу. Вики, ошалевшая от внезапного потока откровенностей, стояла аки соляной столп. Она даже не знала, что шокировало ее больше: новый статус «френдзонщицы» или сами слова Люцифера… Про стенку и ветер, про рукоблудящего попа за кафедрой… Люцифер словно насквозь видел весь тот мир, в котором она слепо просуществовала с полтора десятка лет. И как она могла всего этого не замечать столько времени? Пальцы едва заметно подрагивали. Люцифер тем временем достал два граненых стакана: у одного из них был скол на кромке, уже давно обтесанный в бесконечной веренице пьянок. В оба стакана тут же хлюпнулись сто грамм на двоих, плескаясь на немного пыльном стекле. - Выпьешь? – Люцифер протянул ей стакан. - Нет, не стоит. Думаю, сегодня у нас с тобой на редкость разговор не ладится. Я, пожалуй, пойду. - Да, так будет лучше. Без обид, - Люцифер улыбнулся, протягивая навстречу аккуратной девичьей ладошке свой мизинец. - Без обид, - они скрестились мизинцами, Вики ко всему сдобрила ритуал теплейшей из возможных (и явно наигранной) улыбкой. На улице накрапывал дождь: тяжелые капли врезались в асфальт со стонами и криками, яростно не желая прощаться со своей коротехонькой жизнью. Некоторые из них убивались прямо на плечах Вики – та, хоть дождь и был несильный, уже насквозь промокла. Но едва ли она это заметила. Девушку трясло – не от холода, от пустого и гнетущего чувства. Опять. Она опять у разбитого корыта. В который раз. Вики опустила взгляд, слегка приподняв платьице: источенные колени. Все в ссадинах и синяках. Нахуя? - Нахуя? – сама от себя не ожидала, никогда раньше не ругалась, а тут как из рога изобилия. - НАХУЯ, НАХУЯ, НАХУЯ ЭТО ВСЕ? К чему? Только сил убито, столько погребено за пустыми мольбами неизвестно кому, и ради чего? Ему в очередной раз абсолютно похуй. Она ревет тут на проезжей части, потекла тушь, размазались нарисованные стрелки, контуринг весь к черту. А Ему похуй, как, блять, и всегда. Равно как и все предыдущие двадцать лет. Вики не знала: может, на ее невинно-детские молитвы Бог и отвечал, но, насколько она себя помнила – Он молчал всегда. Он молчал, когда ее задирали в школе. Молчал, когда мальчики на перемене стянули с нее юбку вместе с трусами. Молчал, когда отец безбожно пиздил за потерянный телефон, приговаривая при этом «кто любит, тот с детства наказывает». Молчал, когда умерла ее мать. Молчал, молчал, всегда молчал. Ей не нужно было грома и молний, не хотела она персонально вкладывать пальцы в раны. Ничего сверхъестественного от «небесного папочки» она и не ждала. Ей просто… она и сама толком не знала себя. Верно, ей просто хотелось быть любимой. Хоть кем-то. Всегда заманчиво думать, что однажды какой-то человек решил умереть страшной смертью просто потому, что ему понравился ты. Сразу чувствуешь себя избранным, уникальным. Что-то же в тебе нашел тот дядька, провисевший на кресте шесть часов к ряду? А она была обычной. Всегда. Для всех. Недотепой в джинсах-клешах без особых навыков и умений. Подумать только: все, чем она занималась целыми днями – так это училась и молилась. Да, она с горем пополам справля́лась с учебой, и даже не была самой худшей - уверенно плелась чуть позади середины. Но ведь она старалась, выбивалась из сил. И все равно не была даже в сотне лучших. Ей всегда не везло, и она уже не отделяла невезение это от себя самой. Не повезло ли или она́ в очередной раз проебалась? А может, это боженька обстоятельствами мстит ей за что-то? Как говорится «Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю». (Иоан.3:19). Любая неудача – а их хвостиком вился целый ворох – всегда была чем-то заслуженным и предрешенным. Не так посмотрела, слишком много съела за ужином, поленилась читать нудную блаженну. Только почему ее все время наказывали? Неужели за двадцать лет не нашлось ничего, за что можно было р.б.Виктории ниспослать хоть немножко небесных плюшек? Вики тряслась в беззвучных рыданиях, сама с себя злясь. Как же это все жалко! И кто в этом виноват? Опять, опять она сама! Но разве в том ее вина, что Бог создал ее слабее обстоятельств? Вики глядела на расплывающиеся очертания собственного лица в луже, бурлящее в каплях: не выдержала, со всей силы всадила в лужу ногу в тряпичном кроссовке. Поебать, лишь бы не видеть даже тень этого блядства. Когда Вики была еще крошкой, мама говорила бывало, что она красивая. Но разве бывают некрасивые пятилетние девочки? Все они милашки и чистые ангелы. Теперь же едва ли Вики могла назвать себя симпатичной. Она… ничего. Терпимо. Бог молчал и тут: когда она десятилетняя, засыпая, по своей детской наивности просила боженьку сделать наутро ее красавицей. А с первыми лучами Солнца, едва раскроет глаза, мчалась к зеркалу. И каждый раз одно и то же: слишком большие глаза и губы, непропорциональный нос, мышиные волосы. Может, в ней на этот раз было слишком мало веры? И она повторяла этот ритуал день за днем, неделю за неделей. Стоит ли говорить, что ничего не менялось? В конце концов, все что девчонке оставалось – смириться. Она никогда не будет красавицей: такой же как Лилу или Лора, никто никогда не подойдет к ней на улице познакомиться, а уж тем более – не угостит чашкой кофе. Может, потому она и так легко согласилась выпить с Голодом при первой их встрече – ей было приятно, что наконец-то заметили ее! Ну неужели она не заслужила? Сколько то можно, блять? Кстати, о Голоде…Капли дождя настойчиво шлепали по смартфону, не давая Вики набрать номер. И Вики это не нравилось: пока пальчики старательно смахивали с экрана влагу и терли стекло о футболку, голову начинал точить червячок сомнения. Зачем она хочет ему набрать? Уместно ли это? Она обещала написать ему после попойки – не написала. Завертелась, закрутилась – отвечала Чуме, хихикая над «модными» дамами в нелепом китайском ширпотрепе. Но это все оправдания: Вики и сама это понимала – она просто не хочет с ним контактировать. Голод был странным, себе на уме. Не верилось, что они с Чумой единоутробные. Девушка была такой яркой и резвой – как солнечный зайчик. Голод же… был другим. Но что ей остается? Она вымокла и сидит на поребрике в совершенном одиночестве – даже от дождя наскоро никто не спасается – в районе Люцифера нет людей, которые ходили бы пешком. Одиночество бывает разным: к большинству его видов Вики уже успела привыкнуть, но сейчас ей так хотелось компании. Компании и выпить – она успела оценить «исцеляющее» действие алкоголя на человеческую душу. Мими сегодня отрабатывала у Усача, Чума колготилась на пресс-конференции по поводу своей новой коллекции: ее выходка с дешевой тряпкой вместо платья успела поднять интерес публики, и теперь его необходимо было удержать. Кто еще оставался? Церковь? Институт? Наконец-то ей удалось набрать короткое «выпьем?» и нажать кнопку «отправить». Вряд ли он согласится, конечно: но Вики ничего не оставалось кроме как ждать.

***

Телефон пиликнул: «Выпьем?». От Уокер. Голод прикусил губу: сука! Ну почему все всегда должно вращаться вокруг этой Уокер? На кой черт ему с ней пить? Естественно, он не станет отвечать. Точнее, не стал бы, но последние новости… Уокер вечно вращается около Мими: кажется, даже подружилась с ней. Если подумать: именно Уокер и сказала Голоду, что Мими и Кристофер спят вместе. На удивление: ей даже удалось это сделать весьма непосредственно. Она может знать и больше! Всегда есть надежда, что малышка Мими не сдержала свой острый язычок за зубами, и вылила очередную порцию словесного поноса касательно папани на Вики. Стал бы Голод искать встречи сам? Едва ли. Но коль уж скоро Уокер сама решила нализаться – кто он такой, чтобы не воспользоваться представившимся шансом? Как учил его когда-то Смерть: своего не упускай. «Встретимся в “инферно” », - ответ набирается быстро. Остается только подобрать одежку посвежей и можно выдвигаться. Интересно, чего это вдруг на нее нашло? Голод умел разбираться в людях, но совсем не так, как делали это Чума или та же Мими. Они – непосредственные, прямые. Стоит человеку только оказаться в комнате и произнести пару-тройку фраз, как они уже видят его буквально насквозь. Голод же видел общую картину, знал, что и от кого стоит ждать, но не понимал, совершенно не понимал. «Ты несколько дней назад звал к себе. Предложение в силе?», - демонстрирует сообщение экран. - Совершенно не в ее духе. Наебенилась что ли уже? – вопрос прозвучал в пустоту. Что происходит с девчонкой? Она словно с цепи сорвалась: при первой их встрече напоить ее Голоду стоило невероятных усилий, а что теперь? Она сама – судя по несвойственной ей манере речи – напилась в дюпель, просится теперь в гости? Под предлогом «звал к себе…»! Это смешно! Интересно, она вообще понимает концепцию вежливости? «Все ради информации», - все повторял и повторял Голод словно мантру, сообщение за сообщением пытаясь вызнать у девчонки ее местонахождение, чтобы вызвать такси. И на что он вообще ввязался во все это? Пока ни одни сведения, полученные от Уокер, не стоили вложенных в нее затрат. Она стояла перед ним уже через полчаса. Вся зареванная, вымокшая до косточек бюстгальтера, с потекшей тушью и практически пустой бутылкой вина в руках. - Кагор? Ну ты и даешь, Вики! Не хватает крови Христовой по воскресеньям? Убийственный взгляд, и Голод понимает – на эту тему шутить не стоило. Да и вообще она сейчас не в состоянии шутить. - Что происходит, Уокер? С чего вдруг такой интерес к моей персоне? Позвонила бы подружкам – так вы, девчонки, обычно делаете, да? - Просто хотела с тобой выпить, - ее щеки немного горели: то ли от спирта, то ли от теплоты помещения. - Скорее, пить буду я, а ты будешь смотреть. Тебе уже хватит. – Он было полез в нагрудный карман висевшего при входе плаща, но быстро одернул руку: фляжку он проебал вчера. – Погоди, я плесну чего-нибудь. Вики поморщилась, всем видом выражая надежды на продолжение «банкета». Нарочито громко вздохнув, Голод все же протянул ей бокал льда, на дне которого плескалась древесного цвета лужица. Вики осушила ее тут же и даже не воспользовалась нарезанным лимоном. Голода это позабавило. Он понял: это не от стеснения или неуверенности, она просто не знает, что так будет легче. Как ягненок, честное слово. Он чуть двинул ей тарелку, но было поздновато: девичье личико уже морщилось в неудовольствии. В детстве Вики никак не понимала: зачем люди пьют алкоголь? Как-то на причастии подавали крепленое вино вместо привычного безалкогольного, так она чуть ласты не склеила – такое крепкое, неприятное. Кто в здравом уме будет вливать это в себя? Теперь Вики поняла. Едва жжение в горле прошло, она вдруг вдохнула поглубже и выпалила явно заготовленную фразу: - Голод, Голод! Мне некого больше просить! Можешь, пожалуйста, переспать со мной?