Часть 1

Однажды в старом замке под луною, Где солнца свет не видела земля, Где холод стен с прохладою ночною, А в темных коридорах — только зло и вражда. Не было там места для любви и ласки, Не было и не будет никогда, Где Всадники пришли, разрушив сказки, Что папа рассказал в кровать ведя. И среди леденящих душу башен, Там где не видно страха и ночных порок, Стояли около два силуэта. И не важен, Им был ни знойный запад, ни чудной восток. «Молчанье — разум», — говорят поэты, Но для влюбленных разум — нищета. Вот почему тогда молчат те силуэты? Влюбленных глаз не сводя никуда. Разве любовь не создана когда рождаются? Когда он жизнью смотрит на нее? Когда она горит желанием с ним остаться, Когда он душу свою ее именем нарек. «Что тебе нужно, Голод?», — так упрямо, Он видит все в глазах и понимает суть: В тот час, когда сей голос спрашивает прямо, В девичьем сердце слышен другой путь. Он прошептал ей тихо, как бы молясь: «Виктория», — и имя в миллионы слов, Сердце и разум прокричали борясь, Желанием жить в тепле его оков. И где-то далеко — за гранью боли, За гранью ненависти и жестокой лжи, В безудержном молчании силы воли, Понять, что все дороги от любви. Понять, что всё это не сказки папы, Что вот он — Голод прямо здесь стоит, Как будто ангел в своей темной стати, Как будто плод запретный сам велит. Велит, чтоб сердце её бешеное билось, Пока он не прикажет замолчать, Чтоб всех вещей и её душа забылась, И только имя его смогла прошептать. Чтоб его чуждый голос слышала за милю, Чтобы чувствовала, когда он идёт, Чтоб знала, что имеет силу, Которую он сам веля в неё вкладёт. И грешный запах табака и пепла, И сырость кожи, и прохлада уст, Эту улыбку ледяного ветра, Что пробуждала в ней ту бурю чувств. «Глаза не врут», — сказал однажды папа. И Голод знал, он видел в них себя, Не как жестокого и безжалостного ката, А как того, кто любит не любя. Как можно есть и не остаться сытым? Как можно вглядываться, не увидев ни черта? В её больших глазах он оставался чистым, В её глазах — она его нужда. Нужда в понятии, любви и в ласке, Нужда в веселье и радости небесный скук, Нужда в надежде, что сердце на части, От искренней любви растает с ее рук. Всё это он увидел в ее взгляде, Что так молил его идти вперёд, В бешеном сердца стуке и ее тираде, В прохладе замка и ночных светот. Он кротко притянул её в объятия. Так нежно, медленно, боясь спугнуть. Только бы этот сон не стал проклятием, От его запаха и чёрствых, бледных рук. И понимать прекрасно — все неправда, Что весть тепла — неправильно и зло, Но их сердца любовь терзала и жажда, Что мимолётным ветром занесло. В его объятиях так спокойно, тихо, Его душа навеет им покой. Он всё поймёт: и её боль, и лихо. Он всё простит, залечит старый зной. Он слишком долго был поодаль мира: И одинокой сказкой душу звал. Тоска и скука, и забыта вера, А двери так никто и не открывал. Его тоска — как отпрыск всех печалей, Его душа — лишь пепел старых чувств, Она пришла к нему с туманных далей, И принесла надежду яркий луч. Она зашла непрошено и нежданно, А он встречал ее у самой двери. Она звала так трепетно и желанно, Ну и как тогда возможно не пойти?