Эпилог. Бражники

Его отпуск, безбожно продленный до самого августа, закончился парой недовольных писем от смежных кафедр и списком всех аспирантов. Уиллу не хотелось думать о том, что ему придется открывать эту чертову таблицу и вглядываться в имена. Пожалуй, посреди жары, которая просачивалась под кожу, напоминание о студентах-раздолбаях было самым неприятным, с чем ему доводилось сталкиваться. Лето было каким-то излишне липнущим. Гадким. Затяжным. Он привык к этой неспешной размеренности, почти что научился ею наслаждаться. Но бессистемный поток людей в университете, оплетающий со всех сторон, был роднее. Привычнее. Ему не хватало этого. Примоститься где-то в углу большого холла со стаканчиком пересахаренного автоматного кофе — симпатичная молодая докторша убила бы его, узнав, что он пьет эту гадость — и смотреть за короткими перебежками студентов. Улавливать обрывки их разговоров. Представлять, о чем они думали, чем жили, чего боялись. Этому его научила Рэйчел. Еще тогда, на озере. Когда она выдумывала совершенно глупые факты про людей, проходящих мимо, и верила, что знает их. И никто не мог поколебать ее уверенность. И было в этой наивности что-то такое манящее, чего Уилл сейчас вспомнить уже не мог. А может и мог, но определенно точно не хотел. По крайней мере до того момента, как не открыл чертову табличку. Список смельчаков, отважившихся робко податься к нему на аспирантуру, всегда был мизерно мал. Почти что до неприличия. Этот год ничем не отличался, за исключением одного «но». Уилл опустил лицо к ладоням и тихо рассмеялся. Наверное, никто со стороны и не счел бы это смехом. Скорее, воем пораженного животного, не иначе. На большее сил у него не хватило. Вписала все-таки свое имя. Надо же, пигалица. Дождалась звездного часа. На что она, к черту, рассчитывала… Что он изменился? Соскучился, быть может? О чем она думала одним из весенних дней, решив поставить свою подпись под этим бестолковым заявлением? Отсутствие зрительного контакта и наводящих вопросов лишили его возможности строить догадки. Все, что оставалось в его доступности — редкая болтовня о ней среди преподавательского состава да крохотные внешние изменения. И не то что бы это вызывало хоть что-то, похожее на досаду. За последние два года Рэйчел стала для него прозрачной. Почти эфемерной. Воспоминания о ней можно было поставить на полку, как пыльную стеклянную статуэтку. Между дипломами с конференций и кольцом, оставшимся после брака. Иногда, в дни особой скуки, этими воспоминаниями можно было баловаться. Льстить себе. Напоминать, что он все еще вполне себе в ходу. И никогда — никогда этими воспоминаниями не выходило упиваться. Наслаждаться. У него не получалось вспоминать их как часть сдержанного опыта. Не получалось думать об этом как о ностальгическом прошлом, вызывающем улыбку. Единственное, что эта стеклянная статуэтка была способна вызвать, кроме скуки, была только злость. За два года он так и не нашел ее причины. Даже не приблизился к пониманию. Он не знал наверняка, но где-то там глубоко внутри догадывался, что это была злость на злость. Рэйчел не пришла. Она сама так решила, она сама отбежала на поводке настолько, насколько позволяла его длина, и рванула вперед, дальше. Как хозяин, который знает свою собаку наизусть, знает, что та не побежит за какой-нибудь глупой белкой, не начнет гавкать на проходящую дворнягу, Уилл не мог не удивиться. Не мог не разозлиться на то, что не он отпустил свою часть поводка, когда тот натянулся, а Рэйчел сделала это сама. Он злился, что она посмела не прийти. Посмела сдаться. Но больше всего его злило само наличие злости на такие вещи. Уилл должен был подписать этот документ. У него не поднималась рука. Он не знал, смог ли бы забаррикадироваться на занятиях достаточно, чтобы прозрачная статуэтка памяти о Рэйчел вдруг не ожила и не стала обретать краски, стоило ей снова прийти к нему на занятия. Он не знал. Не знал. И до черта не любил не знать чего-то. Может, именно страх, нет, нежелание этого самого незнания и привело его в оранжерею. Рэйчел сидела среди бледного света ночных ламп. Ну конечно. Где ей еще быть? На этот раз он не был уверен, это она подгадала его расписание или каким-то чудом вышло наоборот. Он не ходил сюда по ночам, но сегодня ведь пришел. Почему он пришел именно сегодня? Какая из закономерностей и мыслей привела его под стеклянный купол? Здесь, среди бледных бражников, Рэйчел казалась уместной. Вот, в чем была ее особенность. Она не была яркой, желанной или идеально подходящей. Просто уместной. Уместной где угодно, где он мог бы ее представить. — Будь я героиней кинофильма старого Голливуда, уже решила бы, что вы следите за мной. В какой момент она обернулась и стала глазеть на него через плечо? Рэйчел так и не научилась быть сдержанной. Спокойной. Ее все еще внутренне трясло от любопытства и беззвучных выкриков: «Я здесь! Здесь! Заметьте меня уже наконец». — Будь вы героиней кинофильма, ни за что бы не пришли туда, где можете встретить старого заносчивого профессора. — Я бы не сказала, что вы заносчивый. Скорее… — она запнулась и отвела взгляд, пряча прорывающуюся наружу улыбку. — А впрочем… — Дерзить старшим — единственное, в чем вы преуспели за два года? Рэйчел снова уставилась на единственный источник света. Не таким он себе представлял этот разговор. Встречу. Справедливости ради, он вообще надеялся, что им больше не доведется беседовать наедине. — Бражники летят на свет не потому, что стремятся к смерти. Это стремление к выходу. К открытому пространству, понимаете? Свет всегда связан с открытым небом, так что им это кажется просто… Инстинктивно правильным. Даже если предположить, что бражник будет знать, что там находится. Если он будет знать, что где-то за этим светом его поджидает конец. Разве это не лучше, чем постоянно бродить в кромешной темноте? — Она снова глянула на него, и на этот раз отводить взгляд показалось как-то неправильно. Рэйчел часто цеплялась за него в поисках решений и выходов из ситуаций. Но никогда раньше не спрашивала его совета. Мнения, которое можно будет переварить и выдать что-то свое, личное. — Разве это не лучше, чем просто летать кругами, натыкаться на одни и те же углы с мыслями, что ты в ловушке? Что тебе страшно и нет никого с картой или компасом, кто умел бы там ориентироваться? — И что это? — Он пожал плечами, будто ее монолог был категорично скучным. — Это ответ на ваш вопрос. Ответ на вопрос, зачем я прихожу снова и снова. — Они оба какое-то время рассматривали особо упорную бабочку, которая билась о стекло и  оставляла в воздухе блестящую пыльцу. — На самой первой лекции вы сказали, что психология — беспристрастная наука. Я уважала ваши слова. Верила им. Пыталась проникнуться этой… философией, если скажете. Впитать в себя, запечатлеть внутри, как непоколебимую истину. «Не иди в психологию, если твоей целью является решение собственной проблемы». Но у меня не вышло, знаете? Я много об этом думала, очень много, и в конце концов пришла к выводу, что так понимать людей мне намного проще. — Твоя подруга поняла это еще в начале того учебного года, когда с твердой уверенностью сказала, что пойдет работать в школу, — усмехнулся Уилл. Не смог не поддаться этому крохотному искушению, чтобы порассматривать ее замершее тело. Удивленное выражение лица. Надо же. Научилась смотреть прямо в глаза, не отводя взгляд. Может, что-то да в ней и поменялось. — Ты как всегда не поспеваешь за другими. Но лучше поздно, чем никогда. Медленное, немного озлобленное, немного обиженное понимание стало растекаться от уголков ее глаз до плотно поджатых губ. Это понимание разглаживало ее лицо. Почти невероятно, но оно делало Рэйчел еще больше похожей на ребенка. Уставшего, слегка потрепанного жизнью, но все еще ребенка в его глазах. Его методы обучения всегда были противоречивыми, ей ли не знать. Она должна была понимать, что многое из того, о чем он говорил им на лекциях, имело совершенно иной смысл. Она должна была понимать, но почему-то не понимала. Не тогда. В конце концов, Уилл никогда не считал ее лучшей студенткой на потоке, даже не второй и не третьей в списке его кандидатов на перспективное будущее. Она была посередине, как и всегда, даже несмотря на редкие проблески понимания в ее глазах. — Ты можешь работать по-разному. — Он говорил то, о чем она должна была подумать еще тогда. — Можешь не проникаться чужими проблемами, и это неплохо. Но когда ты сочувствуешь человеку, ты можешь сказать ему те слова, которые не скажет больше никто. — Я буду писать работу так, как посчитаю нужным, — тихо проговорила Рэйчел после долгой паузы. — Ты выбрала меня своим научным руководителем, — это все еще не было константой, только напоминанием. — Я все равно буду писать ее сама. О бабочках. И собаках. — О бабочках и собаках? — это его внезапно развеселило. Развеселило настолько, что он вдруг взял и... Сдался, наверное. Он не знал, как стоило описывать эту смесь решения и ощущения. — Наверное, придется отзывать документ со списком без Уэст-сайд. — Вы лжец, профессор. Уилл позволил ей так думать. Позволил думать, что он не вычеркнул ее из списка просто потому, что мог. Но теперь ему вдруг стало интересно посмотреть, что выйдет из Уэст, когда университет и практика с реальными людьми за границей крохотной экосистемы слепит из нее новое подобие. Даже если не под его началом. В конце концов, о бабочках, собаках, дилеммах бражников и прочей чуши, в которую она верила и которая делала из нее Рэйчел Уэст, она сможет писать где угодно и с кем угодно. Дело только в этом, конечно же. И больше ни в чем другом. Не в ее собачьих глазах. Не в расчесанных руках, с которыми она до сих пор не научилась справляться. Может, заведующие кафедрой еще не подписали эти чертовы списки. Он подошел ближе. Стал рядом, давая ей возможность. Не касаясь ее. Ведь Рэйчел была уже не маленькой. Достаточно взрослой, чтобы решать самой. И даже так, даже сейчас она все еще была неуверенной настолько, что эта неуверенность наполняла воздух вокруг, касалась его кожи, попадала в нос вместе с запахом растений. Он и не думал, что все еще был в состоянии знать Рэйчел настолько хорошо. — Ты все так же не берешь ответственность за свои решения, предпочитая скидывать ее на других, — Уилл не был уверен, разочаровывает ли его это. В конце концов, он вложил в нее много. Он хотел слепить из нее достойного человека. Пусть даже это никогда не было его приоритетной целью. — Да, — признала она. — И меня это полностью устраивает. Она говорила так обыденно, будто смирилась с этим. Неправильный человек для психологии. Рэйчел не пыталась лечить свои проблемы. Не боролась с ними. Она позволила им утянуть себя на дно. Не барахталась, не хваталась за любую возможность, а только давала воде затечь в легкие. Рэйчел прислонилась виском к его карману на брюках, прикрыла глаза. И Уилл вдруг вспомнил, как больно это было — когда она была рядом. Потому что в эти моменты его всегда преследовали мысли о том, что Рэйчел уйдет. Рано или поздно ее не станет здесь, рядом с ним. Эти мысли никуда не делись. Он все еще так думает. Все еще знает. Он же профессионал. Да. Да? — Девочка с горящими глазами, малышка Рэйчел Уэст. — Уилл запустил руку ей в волосы и пошкрябал ногтями за ухом. Единственный жест привязанности, на который он был способен. Так же, как чесать собачий загривок. — Беркшир, — она запнулась, будто совсем позабыла, как это слово звучит вслух. — Город, в котором никто не живет. Они оба знали, что это ложь. Рэйчел поселилась там, когда сказала о бабочках. Она бродит по пустынным улицам и зажигает огни в уличных фонарях. И город, кажется, начинает немного светлеть. Но, может, это только игра света.