15. Гипотетически

Мать позвонила одним из тех паскудных утр, когда все валилось из рук. Рэйчел судорожно пыталась оттереть сладкий кофе от матраца. С каждым движением бурая жидкость еще глубже въедалась в ткань, темнела и, кажется, едва ли не смеялась с бестолковых попыток. Может, Рэйчел сходила с ума, раз могла предположить, что дурацкий напиток будет с нее смеяться. Ведь все — все наверняка только это и делали. Смеялись. Иначе и быть не могло. Секундная заминка Беркшира на ее фамилии могла сказать если не все, то многое. Отдаленные смешки или заигрывания бровями от одногруппников не замечать выходило с трудом. Кристи уехала домой на выходные — ей нужно было проветриться от нарастающего напряжения в общей комнате. Без Дейхолт Рэйчел чувствовала себя одиноко. На отшибе всего, что ей так нравилось в университете. Дождь беспрерывно заливал Чикаго сутки напролет. Корт был скользкий. У нее даже не было возможности просто выйти на улицу, чтобы вместить всю злость, всю обиду в крохотный мячик. Кофе она разлила, потому что за стенкой проснулась соседка с младшего курса, а затем и ее парень, которого она тайком водила к себе. Кровать стала скрипеть и биться с тихим хрустом. Рэйчел разозлилась. И как раз в момент, когда кофе стал огромным пятном на новом матраце, а стоны у соседки достигли апогея, телефон зазвонил. Номер матери на экране все чаще вызывал усталость. У нее, конечно же, опять была мигрень. И ломило кости. И вообще новый почтальон какой-то хам. В магазин снова не завезли «нормальное молоко без запаха коровы», так что Рэйчел была просто обязана приехать. Сорваться с места и вскочить в ближайший поезд. Бросить совершенно все, позабыть о любых планах только для того, чтобы в-бывшем-гениальная юристка Карен Пирс могла поесть свои чертовы хлопья на завтрак. Рэйчел так и сказала ей. Проговорила в телефон именно это. И про юристку, и про чертовы хлопья. Еще она сказала, что давление должно быть в норме и матери пора перестать пить лекарства просто так. Рэйчел много говорила. Злилась, повышала голос, наматывала круги по комнате. Всхлипывала и кричала в подушку между словами. — Я не могу жить ради тебя, мам! Не могу и не хочу! Я устала чувствовать стыд за то, что не провожу с тобой столько, сколько тебе надо. А я не должна, понимаешь?! Я отдельная субстанция. Заведи себе собаку, раз дочери не хватает! Рэйчел повесила трубку и еще долго ревела, чувствуя, как со слезами выходит вся злость, вся обида — все, что так надоело распирать ее изнутри. Остались только усталость и бессилие. Когда Рэйчел позвонила ей потом, немногим погодя, мама, кажется, тоже только перестала всхлипывать. Они долго молчали друг другу в трубку. Вспоминали детство. Старые фотографии и испорченную пленку, кадры с которой так и не удалось спасти. Наверное, Рэйчел стоило извиниться, но одну из молчаливых пауз мама разбила словами: «Не извиняйся. Я все понимаю». Этого «понимаю» было достаточно для многого. Чтобы вдруг решиться выкинуть старый хлам, который Рэйчел копила под кроватью: какие-то школьные открытки, листовки, дурацкие записки с сердечками. Вырезку с любимой группой, вырванную из журнала. Много барахла, которое казалось ей до безумия важным, потому что все это барахло нравилось разным людям: Ларри, отцу, Томми с литературного. Она всегда была заботливым другом, внимательным слушателем или той самой девчонкой, с которой можно было разделить забавное хобби. Со всеми ее связывало что-то общее. Мелочи и безделушки. И только с Беркширом она оставалась голой до костей. Без тем для разговоров, под которые можно было подстроиться. Без интересов, к которым доводилось пристраститься. Он не давал ей ни грамма того, за что можно было ухватиться, и Рэйчел приходилось в неловкой тишине искать вещи, которые интересовали ее. В пустых, немых паузах она откапывала старые воспоминания или вопросы, которые когда-то ее тревожили. — Почему мы в детстве так не любим овощи? — спрашивала она, разгребая ногой прошлогодние прелые листья. И Беркшир отвечал на ее вопрос так, будто это не было сущей бессмыслицей. Она много говорила. С каждым разом все больше. О прошлом и будущем. О размытых образах окружающего мира. И с каждым разом он отвечал все четче. Длиннее. Свободнее. Будто на самом деле ее бестолковые вопросы его не раздражали. Свалка всего, что когда-то, как Рэйчел казалось, было для нее важным, смотрелась печально на мусорных баках. Вместе с тем, как в ее комнате стало просторнее, у нее стало просторнее внутри. Дышать оказалось легче. Возможно, вместе со сборищем всех вещей она должна была отправить в виртуальную корзину и это. Ежеквартальный отказ от соревнований. Иногда Рэйчел сдавалась. Опускала руки и переставала написывать им каждые пару месяцев. Пересдавать анализы. Иногда она набирала сообщение с объяснениями, а потом стирала его. Набирала и снова стирала. Могла сидеть так часами, пялясь на экран покрасневшими глазами. Кристи не любила этого — всегда с силой захлопывала ноутбук, когда заглядывала внутрь. Говорила: «Надо было еще на первом курсе отстоять себя, а что сейчас?» А что сейчас? Как будто что-то изменилось. Как будто почти четыре года пробела ухудшили ее навыки. Нет, она часами прыгала на корте. На выходных, в Вудстоке, проводила дружественные матчи. Рэйчел была хороша, и она это знала. Тогда, во время первой ночной встречи, Беркшир не спросил, зачем она тренируется или занималась ли она где-то. Он спросил, почему она не выступает на соревнованиях. Вот так просто и прямо. На самом деле многое в его словах было простым, но Рэйчел с запозданием это понимала. На этот раз письмо координатору спортивного департамента университета вышло на удивление лаконичным. Она пару раз написала длинный злой текст. Выдохнула, стерла и написала новый. Ей позвонили через несколько минут и сообщили, что готовы рассмотреть кандидатуру. Иногда самые неприятные проблемы жизни были только маленькими отголосками страха в голове.  И все-таки, почему бражник? Рэйчел много думала об этом на протяжении выходных. И после звонка матери. И после письма. И в особенности, когда не поехала в Вудсток, а побрела в оранжерею. Как тогда, посреди ночи, когда она пыталась понять чертовых ночных бабочек — немного уродских и пугающих. Когда Беркшир задал первый и последний вопрос, который она не понимала настолько же, насколько и понимала. Почему бражники летят на свет, который их убивает? Почему вы приходите сюда, Рэйчел, снова и снова? Откуда он мог знать? Откуда этот мерзавец мог знать еще тогда? Она просидела полночи в окружении липкой духоты и мелких насекомых, бездумно моргая. То фокусировала взгляд на лампах, то позволяла им размыться до неточных пятен. Искать ответы на вопросы всегда было проще в письменном виде — об этом им твердили с первого курса. Записывать все, что тревожило, все, что бурлило в голове без разбора, а потом выуживать это по одному слову, по одному предложению. Выписывать всего себя на бумаге, а потом считывать заново. У Рэйчел было очень много вопросов. Почему ей было так важно все делать самой? Самой работать, самой писать дипломный проект. Без чьей-либо снисходительной помощи. Без Беркшира. Без его отвратительных комментариев. Ведь она, так или иначе, станет к нему прислушиваться. Не потому что согласна, а потому что попытается угодить. Но вместо того чтобы бороться с этим, вместо того чтобы отстаивать свои идеи, она снова искала пути меньшего сопротивления. Просто избегала его. Просто бежала прочь. Это было удобно. Это было слабо. Как только Беркшир приоткрыл ей дверцу «себя» и пустил внутрь, все стало другим. Неужели она такая? Неужели ей нравилась только недоступность? Недопустимость. Его отказы? Как только он развел руки и показал, что она может приходить, может писать работу под его началом, может делать что угодно — ей стало неинтересно? Могло ли это быть правдой?

***

Уилл как раз пытался разобраться с новым френч-прессом, когда услышал звонок в дверь. Он отличался от других. Всегда. Это не настойчивое звучание, не детское хулиганье. Рэйчел звонила дважды. Первый раз — коротко и неуверенно, будто все еще надеялась передумать. Второй — дольше, в неловкой растерянности, что первый звонок был недостаточно сильным. Вдруг он не услышит или подумает, что это разносчики рекламы? Она всегда переживала обо всем подряд. Даже если ее остановить, схватить за плечи и усадить на место. Заставить дышать глубоко и размеренно. Заставить думать о чем-то расслабленном и далеком. Рэйчел все равно будет переживать и уплывать мыслями в те закоулки, которые плотно держат и не дают расслабиться ни на миг. Отец, бывший, учеба, будущее, торчащая нитка на пиджаке. Уилл знал, что ее руки никогда не бывали спокойны. Она стояла под дверью с влажными от скорой ходьбы волосами, прилипшими к шее. Со взглядом, утопленным где-то во входном коврике. Мяла руки, грызла губы, чесала запястья. Вся она — сплошной оголенный нерв. Притронешься — и ее скрутит от боли, потому что места на себе живого не оставила. Разве об этом он ей говорил? Разве этому учил? Ее сжатые кулаки вздрогнули так, будто она хотела кинуться на него. Сжать лицо между слабых пальцев и сдавить со всей злости, на которую была способна. Но на самом деле не была она ни на что способна. Тем более на злость. Тем более к нему. Поэтому она только больно боднула его в шею. Хныкнула пару раз, стукаясь лбом о его плечо. — Пожалуйста… Почему? Уилл рассматривал вытянутую тень, которую Рэйчел сбросила с себя, как шкуру, в коридоре. Кривую, узкую. Совершенно не подходящую ей самой. — Почему что? — Почему Кристи? Рассказала Дейхолт. С ее врезанной в подкорку честной преданностью Рэйчел странно, что не раньше. Можно было спросить не только о Кристи. Рэйчел не знала, но догадывалась. За четыре года их было несколько — немного. Рэйчел была пятой. Не последней. Она не ждала ответа на свой вопрос, просто хотела обвинить. Снова-таки — расцарапать ему лицо. Сдерживалась, чтобы не сорваться и не сказать какую-то глупость, чтобы он мог с чистой совестью захлопнуть перед ней дверь. Но она молчала. Приученная, как домашний скот. Рэйчел была не последней. Но кроме нее у него никого не было. Но кроме нее четыре тела оставались в рамках кабинета. Вечером, после лекций. Они все пахли почти одинаково — цветочными духами и запретным возбуждением. От Рэйчел веяло страхом и отвращением. Она ни разу по-настоящему этого не хотела. Не хотела его. В отличие от остальных, для нее это было чем-то сверх. Кристи наслаждалась тем, что мог предложить любой другой. Все наслаждались. Быстро, рвано, с многозначительной улыбкой после и больше никогда не преступленной границей снова. Они все считали, что делают ему одолжение — балуют уже не совсем молодого преподавателя, наверняка обделенного женским вниманием. Но не Рэйчел. Рэйчел его боготворила. И он со всем присущим ему тщеславием сдался. Уилл втащил ее к себе за воротник, недовольно тыкая в лицо свое покрасневшее запястье. — К этому нужно подходить с пониманием дела, а вы делаете только хуже, — он отпустил ее руку и развернулся. Вздохнул, устало потер веки. На кухне остывал свежезаваренный чай. Он никогда не ждал Рэйчел, а она никогда не ждала, что придет сюда. Вспоминала об этом, только когда стояла под дверью. Уилл рассматривал помутневшее окно в спальне. Сырой запах, просочившийся с дождливой улицы. — Раздевайтесь. Стыд крался вдоль ее щиколоток, когда она путалась в узких джинсах. Вдоль локтей. За ушами. Она потела от обиды, от того, что он просто сидел и смотрел. Ждал, пока она, дрожа и чуть ли не плача, стащит с себя все, что липнет к ней. Уилл знал, как ее это расстраивало. Какую отвратительную боль вызывало — когда он смотрел в упор. Когда всем своим видом напоминал, насколько неловкой и неуклюжей она была. Не завлекающей. Рэйчел наверняка нравилась себе, пока не раздевалась. Пока не раздевалась перед ним. Пока он не подзывал ее к себе коротким движением руки и не ощупывал, словно товар на пробу. По тому, как напрягались ее мышцы, можно было вычислить самые нелюбимые ею части тела. Мягкий от лобка и до пупка живот, который не выводился тренировками. Темные волоски ниже, всегда влажные от страха и пота. Никогда — от удовольствия. Растяжки на ногах. Уилл смял губы о ее тазовую косточку. Укусил достаточно, чтобы она промычала что-то нечленораздельное. Замер. Уткнулся носом и вдохнул глубоко, до кружащейся головы, чтобы впитать в себя этот совершенно несуразный запах. Чтобы, когда ее не останется рядом, он мог закрыть глаза и вспомнить, как скрипит ее кожа между зубами. Рэйчел была такой натянутой. Сухой. С напряженными до белой кожи мышцами, и оттого каждое касание к ней злило. Она была здесь. Сейчас. И вся его. От потрескавшихся пяток и до макушки, волосы на которой он сжал, чтобы потянуть ее к кровати. Она молчала так, как никогда, и его отчего-то впервые испугало, что Рэйчел позволяла это делать. Чтобы он ни захотел, чтобы ни попробовал — она позволит все. Глупая влюбленная студентка. Разве не тошно уже от таких историй? Он и сам не хуже. Ввязался во все это, будто у него оставался неисчерпаемый кредит. Перевоспитать вздумал, полакомиться тем, что перепадет в процессе. Нет, не так. Полакомиться, а если где-то останется время, то перевоспитать. Вот только чем сильнее горчило ее непонимание, трескающееся на лице, тем паршивее становилось. Разговоры соскальзывали с учебы на другие, несвязные вещи. Взгляды ее все дольше и дольше. Он закрывал глаза, чтобы сосредоточиться на плане лекции, а видел, как Рэйчел болтала ногами на лавочке после тренировки. Как жевала купленный им батончик с какими-то жутко навороченными витаминами — пару недель назад Рэйчел жаловалась Кристи на боль в коленях, он слышал. Совсем бестолковая так тренироваться… На моменте, когда родинки на ее щеках вдруг стали для него заметными, Уилл понял, что пора бы и завязывать. А он не хотел. Нет, не совсем так. Он был не готов. Его приблизительные, но самые вероятные расчеты касались нескольких лет. Ей должно было надоесть ближе к аспирантуре. После очередной ночи, во время которой Уилл вел бы себя как козел, она должна была психануть и уйти. Рэйчел не оказалась умнее его предположений, нет. Отчаяннее — вот верное слово. Уилл потянулся к ней, как обычно. По тем же самым избито-знакомым точкам. Пощекотать ребра до слез. Сжать щеки до онемения. Вгрызться зубами в позвонок. Но Рэйчел перехватила его руку. Так непривычно, почти что нагло для кого-то вроде нее. За это можно было сделать куда хуже. Стоило. Сделать что-то, после чего она даже дышать рядом побоится. Но вместо этого Уилл позволил ей повести руку выше. Позволил положить одну свою ладонь на ее грудь, вторую — на теплую влагу. Даже сжать несильно, чтобы она пощекотала вздохом его лоб. Он вторил ей. Мял, поглаживал, скользил. Пару раз порывался остановиться, но она сдавливала его запястье. Вздохи срывались почти озлобленно, сурово — Рэйчел устала. Он не помнил, дышала ли она хоть раз так часто. Смотрела ли прямо на него вместо того, чтобы бороздить взглядом и мыслями отдаленные углы, прячась от происходящего. Сейчас она присутствовала. И, кажется, впервые получала хоть каплю удовольствия, а не того уродливого нечто, в котором сама себя убеждала. Может, это даже впервые закончилось бы для нее неплохо, вопреки его скучающему раздражению. Но Рэйчел оступилась. Сначала проскулила что-то не то, сжала руку сильнее, требовательнее. Это он еще мог спустить ей с рук, но не тихое: «Профессор…» Сам не знал, почему это вырвало его из транса. Из мыслей, тихо плескающихся в голове. Она снова не кончила. По своей собственной, черт возьми, вине. Профессор. О чем вообще думала? — Мы не на лекции. Да, на лекции злиться на ее разочарованное хныканье было нельзя. Сжимать за волосы, хлестко касаться ладонью лица, только бы заставить ее замолчать. Прекратить. Еще пару раз, и ее прокусанная губа станет кровить. На лекции нельзя было тянуть ее за волосы на кровать, вжимать за плечи в подушку, вбиваться в нее до натертой нежной кожи. Она быстро высохла от боли. Ее организм отторгал его, как инородное тело. А еще на лекции нельзя было самого сладкого — сжимать ее горло так, чтобы она извивалась и царапалась, пытаясь ослабить хватку. Хватала воздух, не на шутку испугавшись. Ей наверняка думалось, что ее голова сейчас набухнет. Уиллу казалось, что проще ей вот так вот здесь задохнуться, чем продолжить его терпеть. Ему было хорошо. Ему было хорошо от того, что ей плохо. И он был совершенно не готов отказываться от этого. Вот только делать ей это самое «плохо» с каждым разом было все труднее. Липкая, противная горечь оседала на языке после каждого укуса кожи. Рэйчел была еще здесь, живой, прямо под ним — хрипела и закатывала глаза от чего угодно, но только не от удовольствия. А на вкус она уже была как пепел от сгоревшего тела. — Рэйчел… Рэйчел… — он уткнулся во вспотевшую кожу на самой грани. Так, чтобы лбом чувствовать жадно бьющуюся венку на шее. Отпустил ее шею, когда у самого перед глазами потемнело на пару секунд. Возраст-то уже не тот. Только когда увалился на нее, чувствуя, как живот обмякает на ее ребра, как она сглатывает спасительный воздух на сухое раздразненное горло, когда он обессиленно выдохнул ей на ухо, понял, что совершенно потерял себя. — Моя Рэйчел…  Следовало задать тот самый вопрос. Между тем, как белые круги под глазами пропали, и тем, как она выкатилась из-под него. Следовало спросить: «Зачем ты, Рэйчел Уэст, все еще приходишь?» Она спешила уйти. Все в ее движениях было о резкости, горечи и страхе. Если бы он сказал ей сейчас хоть что-то вслух, ее бы вывернуло прямо тут, Уилл не сомневался. Поэтому он так и не спросил. Дернул только обратно, уткнулся носом во влажную спину, шею, затылок. Чтобы и не думала сбегать. Маленький испуганный ягненок. Ее грудь мягко помещалась в ладонь. Ему нравилось поглаживать ее просто так. Бесцельно. Если бы Уиллу пришлось выписывать себе портрет с профессиональной точки зрения, он бы не поскупился на эпитеты, объясняя, как это называется. Как это называется, когда после секса она плачет, а он не может разорвать физического контакта, потому что, если сделает это, умрет. Как он мог так оплошать… Уилл не спросил еще потому, что смысл вопроса искажался, вытягивался и видоизменялся, ведь Рэйчел давала с десяток разных ответов, и каждый из них был немного правдивым. Каждый из них был немного ложью. Даже если сама она этого не осознавала. Причина ведь никогда не было одноликой. Их сотни — связанные и переплетенные. Теперь-то вопрос был совсем иным. Зачем ты, Уильям Беркшир, делаешь все, чтобы она приходила? У него было в запасе пару ответов. Он предпочитал сильно о них не размышлять, чтобы не претворять в реальность. Утро застало его совсем обезоруженным. Не помнил, как спал — хорошо или плохо, но все равно чувствовал себя крайне разбитым. Попытка нащупать тощий зад Рэйчел под боком ни к чему не привела, так что пришлось продирать глаза. Вручную, потому что веки безбожно слипались. Можно было предположить, что она ускользнула. Сбежала, как и хотела перед сном, но с кухни послышался звон упавшей ложки и едва различимое злое бормотание. Уилл не знал, что вызывают в нем эти звуки, прямое доказательство чужого присутствия в его квартире. В руку ткнулся мокрый нос собаки, и Уилл, не глядя, погладил ее. Почесал лоб, потормошил и оставил легкий щелчок в ухо. Рэйчел пристроилась с ногами на кухонном подоконнике и сонно смотрела на улицу, на выруливающий с узкой парковки ярко-синий «Ниссан». Время примостилось в ее наспех перевязанных волосах. Прильнуло, убаюканное ранним солнцем. Уилл смотрел, как короткие волоски на ее теле подсвечивались лучами. Как она потягивалась. Как жевала подсохшие, оставленные им с вечера оладьи, потому что до кухни с ее прихода он так и не дошел. Он еще на первом курсе заметил эту привычку — постоянно тянуть что-то в рот. Ногти, ручки, кончики волос. Рэйчел постоянно что-то жевала, ни одного перерыва не проводила без еды. Успокаивала нервы. Эта картина: Рэйчел, ее босые ноги и даже хруст пальцев, когда она пыталась размять руки, — все это казалось каким-то неправильно-знакомым. Будто он просыпался так уже бесчисленное количество раз. Словно сейчас он может подойти к ней сзади, вжаться носом в позвонок на шее и обнять. И Рэйчел не будет против, даже не вздрогнет, потому что привыкла к таким утренним прикосновениям. Но все было не так. Если Уилл выкинет что-то подобное, если позволит себе это, то через пару недель у них будет крупная ссора. Через месяц — она обзовет его кретином. Они оба не выдержат дольше, Уилл бы уверен. Он же профессионал, верно? Мастер своего чертового ремесла. Рэйчел станет его раздражать, будет жалеть, что ввязалась во все это. Но, конечно же, не уйдет. Ведь это Уэст. Побитый, кинутый всеми щенок. Так боящийся огромного социального аквариума, что цепляется за любого, кто поможет ей этого избегать. Матерь в другом городе. Парень, нуждающийся в святой Терезе. Он сам. Ведь ускользая к нему снова и снова вместо попыток выстроить свою жизнь за границами страхов, она разучилась это делать. Наверняка Рэйчел думала, что из-за ее нелепых действий она и оказалась сейчас здесь. Уилл мог поспорить: Рэйчел верила, что он обратил на нее внимание, потому что она сумничала о бабочках. Теперь же сотню раз прокручивала миллионы развитий событий, не скажи она этого. Но все было куда проще. Рэйчел бежала по коридору, читая на ходу список потока. Пряди волос прилипли ко лбу от сентябрьской жары. Он увидел ее расчесанные локти и надтреснутую губу, когда она влетела в него. Невнятное заглатывание слов и сползшая лямка сумки. Он собрал свое бинго еще до того, как она подняла на него потерянный, почти детский взгляд. Рэйчел думала, что напросилась к нему, напросилась на его внимание курсе на третьем, когда сказала о бабочках. Или когда принесла его старой собаке прикормку. Нет. Он решил это за нее, когда назвал ей свое имя при первой встрече. Имя, а не фамилию, как полагается преподавателю. Он не оставил ей выбора. Потому что это была Рэйчел. Потому что такие ночные бабочки, как она, улавливают малейшее отклонение от нормы, малейший вздох с полуоттенком. Он назвал ей свое имя, потому что она посмотрела на него собачьими глазами, и тогда Уилл уже знал, что этот момент она будет прокручивать завтра, и через неделю, и через несколько лет. Она будет думать, что особенная. Он заставил ее так думать. Он выбрал за нее положение с раздвинутыми ногами на своем рабочем столе. Рэйчел никогда этого не решала. Он решил за нее. И она при всем своем желании, при всем стремлении не смогла бы не делать этих отчаянных шагов навстречу. — Мне нужно собираться, выметайтесь, Рэйчел, — сказал он устало вместо всех тех непоследовательных, неуравновешенных мыслей, которые проснулись сегодня раньше него. Рэйчел была усложнением. Вместо привычного утра в тишине он получил вот это. Он устал от вещей, не подлежащих его планам и контролю. Рэйчел с недавних пор возглавила этот список. Она только кивнула. Запихнула в себя остаток оладьи, будто Уилл уже открыл дверь и поставил ей таймер. Как будто он ее выгонял. Как будто он вообще хотел, чтобы она уходила…

***

— Когда вы вернете нам практические занятия, профессор? — кто-то из потока Рэйчел, кажется, Дейхолт, вскинула руку и замахала ею, как спасательным флагом. Уилл зачитывал им одну из тех теорий, которые работали колыбельной для всего потока. Горячие дискуссии о реальных ситуациях с реальными людьми завлекали их поактивнее. Но сейчас, в этот самый момент, у него на это не было сил. Наверняка он выглядел таким же помятым, как и Рэйчел, катавшая по парте ручку. Можно было задать ей вопрос по прочитанному им материалу, чтобы влепить какую-нибудь показательно-низкую оценку. Она ведь его совсем не слушала. Но что-то в сегодняшнем утре, едва не разделенном на двоих, переклинило внутренний компас. Проводки, отвечающие за неспешность и смирение, вдруг стали отказывать. И он ощущал, как катится все дальше и дальше по наклонной прямой. Как тишина затягивается. Как Рэйчел поднимает взгляд, которым она, не думая, била всегда хлестко и болезненно. Да. Она умела делать ему больно. Даже если никогда бы об этом и не подумала. Именно поэтому он сказал именно то, что сказал. Именно поэтому он заставил себя сделать это. Потому что Рэйчел научилась. Потому что у него больше не осталось запасных замков от ее напора. От ее слез, от ее скулежа, от этих глупейших преданных взглядов, будто он мог бы стереть ее существование по щелчку пальцев, но не делал этого по чистой щедрости. — Хорошо, — проговорил он тихо, когда даже самый ленивый поднял на него взгляд после удручающе долгой тишины. — Хорошо. Представим себе ситуацию, Дейхолт. Да, Дейхолт. Это была именно она. Все оживились, стоило ему сказать обожаемые слова: «Представьте». И все тут же представляли. Впивались в него голодным взглядом, желая заполучить как можно больше подробностей чьей-то истории. Истории, которую Уилл знал и по доброте душевной делился ею со студентами, даря золотой опыт. — Гипотетически, — начал он и посмотрел на свой стол. — Да, гипотетически, — повторила за ним Дейхолт, будто это было жизненно важно уточнить. Оставить пути отхода, если ситуация окажется совершенно не такой, какую все от него ждали. Чем-то особо грязным. Или жестоким. Или тем, что вызовет у всех желание закрыться в своей комнате и подумать часок-другой о жизни. Ведь у него этих самых историй всегда было навалом. — Гипотетически существует университет. Социум, верно? Закрытое общество со своими негласными правилами, привычками и вполне ощутимой иерархией. И вот учится в этом огромном университете студентка. — Он встретился глазами с Дейхолт. Даже отсюда было видно, как она сжала руками блокнот. Как метнула взгляд на напрягшуюся рядом Рэйчел. Интересно, как сильно она будет себя винить после того, как он закончит? — Вполне себе заурядная студентка. Не плохая и не хорошая. Без выдающихся качеств, но и без заметных недостатков. Посредственная. — То есть, не такая, как я? — чуть выкрикнула Руби и кокетливо улыбнулась, отвлекаясь от телефона. Все тихо рассмеялись. Он тоже. Почему бы и нет? Сегодня ведь особенный день. — Я бы не опустился до таких прилагательных по отношению к вам. — Он снова глянул на стол, ожидая, пока тихие смешки уляжутся. — И вот эта самая посредственная студентка внезапно ощущает потребность добиться признания от какого-то конкретного преподавателя. Очень важного ей. Почему, как вы думаете? Аудиторию наполнили редкие ответы. Кто-то говорил ближе к сути, кто-то мазал мимо. — Он завалил ее на первом курсе? Он напоминает ей отца? Он посмотрел с улыбкой на другую одногруппницу, которая раздражает нашу с вами героиню? Это может быть что угодно. Но это не изменяет последствий, верно? Тех, в которых эта самая студентка снова и снова напрашивается на чужую компанию. Поджидает после пар, идет в места, где бывает преподаватель, ненавязчиво зовет его на свидания, — Уилл остановился и посмотрел на Рэйчел. Не так, чтобы все тут же обернулись на нее, нет. Это было бы слишком просто. Это было бы очевидным наказанием. Но он не хотел ее наказывать. На самом деле не хотел, потому что она не заслужила. Ей просто не повезло оказаться в том чертовом коридоре после его утренней молчаливой ссоры с женой. Вся боль Рэйчел от нахождения рядом с ним — просто череда глупых событий. Невезение. Этих нескольких мгновений паузы хватило, чтобы пара парней с первой парты перехватили его взгляд. Обернулись назад, выискивая цель. Это была человеческая цепь, которая к концу пары дойдет до осознания. Живой организм благодаря внимательности одного из звеньев сможет догадаться обо всем сам. Не сразу, но со временем. Дейхолт стала бледнеть — это все, что он видел. Выражение лица Рэйчел считать было сложно. Она еще не смогла впустить в себя то, о чем он говорил. К чему вел. — Может, она даже напрашивается к нему на аспирантуру, чтобы он стал ее научным руководителем. — А преподаватель-то что? — спросил кто-то с задних рядов. — Зависит от преподавателя. И студентки. У нас же гипотетическая ситуация, верно? — Уилл обошел стол и задумчиво постучал по подбородку. — Но, если бы я рассчитывал шансы, я бы сказал, что он с ней спит. Вполне удобно, разве нет? Молодая студентка, сама бегает, никому не рассказывает. Люди всегда в первую очередь животные, а не блюстители правил, выученных только со взрослением. Да, я почти уверен, что они бы спали с ней. Совокуплялись. Совершали половой акт. Называйте, как хотите. Он говорил и говорил. Гипотетически, конечно же. Рассказывал о том, что у этой студентки, возможно, есть тяга к самоунижению. К боли. Он говорил о том, как она, наверняка, не уважает себя. Обгладывал косточку за косточкой, вскрывал гнойник за гнойником, отдирал засохшие корки крови. Пока не осталось ничего из того, чем она с ним поделилась, не раскрытого. Ничего. Рэйчел осталось не голой — больше. Она осталась без кожи, с пульсирующим мясом. С каждым его словом, с каждым кругом вокруг стола макушка Рэйчел опускалась все сильнее. Прижималась к столу. Спина ее горбилась, будто каждый новый взгляд, кинутый именно в ее сторону, давил ей на плечи. — Уэст, — сказал он вдруг. — А вот вы. Вы что думаете про эту студентку? Может, все это нормально? Может, ей стоит продолжать, потому что ничего такого страшного не происходит? Уилл слышал, как жужжала крохотная мошка в метре от его лица. Как у кого-то с задних рядов в наушниках играла музыка. Это стеклянная тишина вдруг упала на него, но вместо ожидаемого звона все просто стало вакуумным. И если он мог — привычка многих лет — только вскинуть бровь в ответ на эту тишину, то Рэйчел ничего такого еще совершенно не умела. Она только медленно огляделась, будто свербежа от обилия чужих взглядов ей было недостаточно. Надо было проверить, все ли смотрят на нее. Все ли оценивают ее гипотетическую принадлежность. Он делал ей плохо. Очень, очень плохо. В прямом эфире. В реальном времени. Каждая секунда тишины продлевала ее «плохо» на месяцы вперед, и он ничуть об этом не жалел. Рэйчел медленно открыла рот и так же медленно его закрыла. Он оставлял шанс того, что ей удастся выдавить из себя хоть что-то. Пару слов. Фраз. Каких-то бессмысленных, неточных пояснений из методички. Он думал, что она сможет произнести хоть что-то, но она все так же молчала. Если бы можно было увидеть, как человек ломается изнутри, она бы стала для этого хорошим экспонатом. Удачной картинкой препарирования в книге с анатомии мыслей. Если бы только можно было проскользнуть к ней в голову, разложить на столе перед ним все, во что она погружала себя — это было бы уникальное зрелище. Рэйчел могла бы понять многое. Но только не то, зачем он это делал. Чтобы она больше не пришла. Чтобы не вернулась. Чтобы ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю она не притащилась к его порогу. Не позвонила дважды с расчесанными руками, с искусанными губами и желанием, чтобы кто сделал ей больно. С желанием забыть обо всех тех снующих мыслях хотя бы на пару часов. Уилл смотрел, как после окончания лекции Дейхолт пытается вытащить Рэйчел из-за стола. Как она опускается перед ней на корточки и поглаживает по щекам, как ребенка. Обе они неправильные. Обе они пришли сюда, потому что в погоне за унятием боли пытались облегчить чужую. Это настолько же простая истина, как и наличие земного притяжения. И чем лучше они обе понимают свои проблемы, тем сложнее им от них избавляться. Ему было нелегко предположить, куда Рэйчел заведут ее решения. Уилл вдруг понял, что с момента, как она ступила за границы аудитории, он не мог предугадать даже то, в какую сторону Рэйчел повернет. Побежит ли в кампус. Поедет ли домой. Опустится у двери и разрыдается прямо там. Он мог бы ожидать от нее разукрашенной двери в квартиру, потому что она была зла. Молчания, презрения, игнорирования его предметов. Но Рэйчел выбрала самый простой, самый очевидный, самый предсказуемый вариант. Она не сделала ничего. Ничего из того, что могло бы показать в ней хоть кого-то. Предать любую эмоцию. Проблема была в том, что пресная, нервная, растерянная Рэйчел, не наполненная яркими качествами живого человека — тоже была собой. Ей не было нужды стремиться к чему-то другому, она этого пока просто не понимала. А может, что-то да понимала, потому что учебный год закончился через две недели, и к нему она так и не пришла. Ни тогда, ни позже. Ни через месяц. И даже в те редкие рассветы, когда привычка выводить собаку среди ночи снова засвербела у него в голове, Рэйчел не было на корте. На нейтральной территории, где она все еще могла бы его ждать. Уилл слышал, ей пришлось сменить ночные тренировки для соревнований в команде. Он не запретил ей приходить, но сделал для этого все. И она сдалась. Впервые за этот учебный год, нет, за все четыре года, Рэйчел сдалась. И на магистратуре, на этом неблагодарном направлении, к которому стремились и которого боялись ее одногруппники, она тоже не появилась. Уилл глядел на пустующую пару мест, всегда занятых Дейхолт и Уэст. «Говорят, Англия в этом году завалил больше половины потока», — иногда в шумной толпе коридоров можно было услышать характерные громкие жалобы. Смех с подстегивающими комментариями. Когда они вдвоем выскакивали прямо у него перед носом, не видя и не слыша ничего за пределами их собственного крохотного мира, он отчего-то думал о своей старой собаке. О сгрызанном ею мячике. О том, какой нечеловеческой темнотой наполнились глаза Рэйчел, когда он коснулся зонтиком ее подбородка. Она уже тогда все знала. Знала, что в какой-то из дней ей придется закрыться в комнате, чтобы разгромить ее. Знала, что рано или поздно он сделает ей больно. Не так, как обычно. А так, как стерпеть она уже не сможет. Когда он первый раз коснулся ее губами, она знала, что это ее умертвит. Если она и ждала рождения новой Рэйчел, то дождалась. На втором году магистратуры она перестала стричь волосы, и они выровнялись чуть ниже лопаток. Ногти перестали кровить от обкусанных заусенцев. У собаки появилось имя. Умная малышка Рэйчел Уэст не пришла к нему и в конце этих двух лет. Единственный из шансов, когда он думал, она могла бы дать слабину. Оплошать. Выпить, разнервничаться, стиснуть волосы на голове и приползти к нему под дверь, чтобы свернуться калачиком где-то на полу. Чтобы снова позволить кому-то делать с ее жизнью все, что вздумается, лишь бы не заниматься этим самостоятельно. Но она не пришла. И Уилл со своей собакой по имени Рэйчел перестали гулять в парке по ночам.