Ностальгия

      Что бы я ни делал, о чём бы я ни думал, всё в итоге сводится к одному — одиночеству.       Толпа в аэропорту, ужин в ресторане, приём у высокопоставленного чиновника — везде любопытствующие взгляды, шепотки на ухо, сальные взгляды пресыщенных матрон и оценивающие — отцов высокомерных особ на выданье.       Нацепив улыбку, иду живым коридором, киваю, машу рукой, изредка останавливаясь по знаку менеджера, и нетерпеливо жажду оказаться в первом классе самолета или в сумеречном салоне автомобиля, где никто не смеет даже взглянуть в мою сторону.       Иногда мне кажется, что где-то в этой толпе стоит и она — та самая, единственная, которую я давно хочу найти. Но она ускользает, еще более эфемерная, чем слава и суррогатная любовь фанатов. Я снова остаюсь наедине со своим одиночеством.       И лишь музыка мне верна. Она — единственное пространство, где одиночество не разъедает изнутри, а становится формой бытия. Материей. В тишине номера отеля, где пылинки танцуют в луче фонаря с улицы, я беру в руки гитару. Не ту, что сверкает лаком на сцене, а старую, с потертостями на грифе. На ней остались едва заметные следы от её пальцев — крошечная царапина у третьего лада, маленькое сердечко, нарисованное черным маркером…       Звук рождается тихо. Он не для огромного зала. Он для стен, которые немеют, становясь единственным слушателем. Я не сочиняю хит. Я вызываю тень. Пальцы сами находят ту самую последовательность, — минорную, колыбельную — что родилась в крошечной комнатке на окраине города, где пахло старыми книгами, дождем за окном и её любимыми яблоками. Мы сидели на полу, спина к спине, она читала мне вслух стихи, а я пытался поймать мелодию нашего вечера. Тогда это была музыка тишины, понимания, совместного дыхания. Я не знал, что записываю саундтрек к будущей ностальгии, которая будет жалить острее любой критики.       Почему она ушла? Вопрос риторический, изъезженный вдоль и поперёк в миллионах песен. Но в моём случае не было драмы, скандала, измены. Был я, поглощённый внезапно нахлынувшим, как цунами, успехом. Первые контракты, бесконечные переезды, ночи в студии, где время теряло смысл. Я звал её с собой, конечно. Кричал об этом в телефонную трубку, заглушая гул аэропорта. «Скоро всё уладится, ты увидишь!» Она молчала. А потом тихо сказала: «Ты уже не там, где я могу тебя догнать. Ты звучишь в другой тональности».       Я думал, это слабость. Нежелание бороться за наше «мы». Теперь я понимаю — это была её сила. Она не захотела стать фоном, «девушкой из группы поддержки», которая ждёт в гримёрке, пока её человек отработает номер для чужих людей. Она любила не будущую звезду, а того нескладного парня с гитарой, который писал наивные песни о том, как капли дождя стекают по стеклу автобуса. И когда он растворился в образе, сшитом пиарщиками, ей нечего стало любить.       Слава — прекрасный изолятор. Она создаёт вокруг тебя идеальный вакуум, где не могут выжить настоящие, хрупкие, неуверенные чувства. Тебе подносят всё на блюдечке: восторг, обожание, даже имитацию близости. Но ты лишаешься права на простую человеческую слабость. На сомнение. На скуку вдвоём в выходной. На возможность быть неправым и искренне прощённым не за красивые глаза, а просто потому, что ты свой.       Я искал её потом. Не назойливо, не через детективов. Взгляд сам выискивал в толпе овал лица, привычный наклон головы, манеру поправлять волосы. Однажды мне показалось, что я увидел её на вокзале в маленьком городке. Она стояла у киоска, листала книгу, на плече у неё спал ребёнок. Сердце упало в пятки, заколотилось, пересохло горло. Я замер, боясь пошевелиться, будто мог вспугнуть дикую птицу. Девушка повернулась, но то была не она. Просто мимолетная схожесть. Облегчение, смешанное с тоскливым разочарованием, ударило так, что пришлось опереться о фонарный столб. Лучше не найти, чем найти и понять, что её мир давно полон без тебя. Что твоё глобальное одиночество всего лишь частный случай её простого, наполненного счастьем мира.       Музыка стихает. Последний обертон тает в кондиционированном воздухе. Я кладу гитару в футляр, щёлкая замками. Завтра снова самолёт, сцена, море огней. Я выйду к этому морю, и оно будет реветь от восторга. Я спою им о любви, о потере, о боли так искренне, что у иных навернутся слезы. Они будут аплодировать этой боли, украшенной аранжировкой и световыми эффектами. И никто — абсолютно никто — не догадается, что в центре этого шумного вселенского признания находится крошечная, невыносимо тихая черная дыра. Пропасть размером с комнату на окраине города, где когда-то пахло дождем и яблоками, и где двое людей, сидящие спина к спине, по нелепой случайности навсегда утратили друг друга.